Я одинокий полный мужчина на которого даже уродины не смотрят...
Ну что, пришло время и мне излить душу. Читаю я тут ваши истории про любовь, френдзону и успешный успех, и решил добавить в эту копилку свою порцию испанского стыда.
Сразу оговорюсь: я человек «солидный». Ну, знаете, из тех, кто покупает одежду в отделах «Три богатыря» и чей ИМТ (индекс массы тела) вызывает у врачей желание перекреститься. Но харизма-то, харизма имеется! По крайней мере, я так думал.
Объектом моей симпатии стала Любовь свет-Ивановна из магазина «Продукты» у дома. Продавщица старой закалки: пергидрольный начес, синие тени до бровей и взгляд человека, который видел распад СССР и подорожание яиц. Ей было лет шестьдесят, но в моем воображении мы были идеальной парой — два монументальных персонажа в этом зыбком мире.
Я готовился неделю. Помыл голову, надел самую чистую футболку (черную, она же стройнит, ага) и даже купил одеколон с запахом «свежесть после грозы», который на мне пах скорее «мокрым хомяком».
Захожу. В магазине пусто, только Любовь Ивановна сурово изучает накладные.
— Здравствуйте, прекрасная нимфа! — выдаю я, стараясь сделать голос бархатным, как у молодого Кобзона. — Мне, пожалуйста, пачку пельменей и... ваше внимание.
Она медленно поднимает глаза. Поверх очков-половинок на меня смотрит сама Неотвратимость.
— Молодой человек, — говорит она голосом, которым зачитывают приговоры, — пельмени в морозилке. А внимание у меня только к срокам годности.
Я не сдавался. Решил пустить в ход «тяжелую артиллерию» — улыбку чеширского кота. Я наклонился над прилавком, максимально сокращая дистанцию, и игриво подмигнул:
— Любочка, ну зачем вам эти накладные? Давайте я вас вечером в кино свожу? На «Форсаж». Там тоже всё быстро и громко.
И тут произошла заминка. Чтобы выглядеть максимально обаятельным, я чуть-чуть втянул щеки и подался вперед. Но физика — штука жестокая. Моя голова наклонилась под определенным углом, и всё то, что я копил годами в области шеи, решило заявить о себе.
Любовь Ивановна замерла. Ее взгляд переместился с моих глаз чуть ниже. Она смотрела туда секунд пять. В магазине воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник с пивом.
— Значит так, «Форсаж», — наконец произнесла она, и в голосе ее прорезался металл. — Ты себя в зеркало видел, ухажер?
Я опешил:
— Ну... я мужчина видный, в самом соку...
— В соку он, — отрезала она, тыча пальцем в сторону моей шеи. — У тебя там под подбородком такие складки, что в них можно заначку от жены прятать или второй паспорт. Там же целая отдельная экосистема! Я когда на них смотрю, мне кажется, что они на меня сейчас зашипят.
Я почувствовал, как мои щеки (все четыре) заливаются пунцовым цветом.
— Иди, милок, — добавила она, уже мягче, но с явным оттенком брезгливости. — Иди, пельмени свои вари. А в кино меня поведет тот, у кого челюсть от шеи хоть как-то отделяется. А то я на свидании буду гадать: это ты мне подмигиваешь или просто складка на шее моргнула.
Я молча расплатился за пельмени. Вышел на улицу. Дул свежий ветерок, а я стоял и чувствовал, как мои «складки-предательницы» согревают шею лучше любого шарфа.
Мораль? Если решите покорять сердца дам старой закалки, убедитесь, что ваш подбородок не живет своей, отдельной от вас жизнью.