feriartos

В середине весны рыжая Жулька, жившая в подвале первого подъезда, ощенилась пятью щенками.

— Принеси колбасы, — велела Юка. — Я у мамы сарделек выпрошу, Жульке надо хорошо питаться, она же их кормить будет.

Колбаса у нас в доме была на строгом учете: чтобы обеспечить Жульке полноценное питание, мне пришлось самому жевать пустой хлеб, зато два ломтика сэкономленной докторской я завернул в старую «Комсомольскую правду» из стопки за унитазом и вечером понес во двор.

У подвального окна велосипеды были свалены горой — Юкина «Кама», два одинаково поцарапанных и помятых, неотличимых друг от друга «Школьника» близнецов Хохолко и ярко-красная «Ласточка» Леночки Меньшиковой, слишком большая для нее, доставшаяся ей от пропавшей полгода назад сестры Наташки. Наташка была старше нас на три года, собирала переливные календарики и тайно любила актера Михаила Боярского. Однажды в октябре у них отменили физру, Наташка не стала ждать автобус, пошла домой пешком, и больше ее никто не видел.

Через месяц отец сказал Лене, чтобы она брала Наташкин велосипед — «к матери в психдиспансер после школы ездить, но не срезать через лесопосадку или по-над прудом, только по обочине дороги, слышишь, доча, в глаза мне посмотри и пообещай, хорошо, заечка моя, не пойду больше спирт пить с мужиками, сегодня последний раз, обещал уже, будут ждать в гараже…» Мы с Юкой как-то зашли Леночку звать гулять, а она стояла перед велосипедом на коленях, прямо в подъезде у батареи, и прижималась щекой к раме. Нас, застывших в дверях, она не заметила. Юка молча дернула меня за рукав, и мы ушли.

Я прислонил свой велосипед к общей куче и залез в подвальное окно.

— Все плохо, — сказала Юка, повернув ко мне серьезное лицо. — Жулька дышит все хуже. И не пьет совсем! Щенки плачут…

Близнецы Хохолко — Вася и Серега — кивали. Для освидетельствования мне были предъявлены: отколотая миска с водой, нетронутая сарделька, аккуратно сервированная на куске картона, три неподвижных комочка шерсти, уже почти холодных, с едва двигающимися от дыхания боками. Еще двое копошились в коробке, в их писке чувствовалась тревога. Жулька лежала обмякшая, с глазами, подернутыми болью и безразличием.

Я развернул свою колбасу, будто это было невесть какое волшебное лакомство, способное излечить больных и задержать умирающих. Поднес к собачьему носу. Жулька устало и грустно лизнула мне руку и снова уронила рыжую голову на лапы.

— Нос сухой и горячий, — сказал я зачем-то. Наверняка все уже пощупали. Все знали главное о собачьем здоровье: нос холодный и влажный — хорошо, наоборот — плохо.

— Щенят надо из пипетки молоком теплым кормить по будильнику, — сказала Юка. — Иначе попередохнут. Мне мама не позволит взять. Ей вставать рано…

— Наш утопит, к гадалке не ходи, — сообщили близнецы. — Он Муськиных котят в том году в майку свою завернул, ванну набрал, и того… А майку потом постирал и дальше носит.

— Я возьму, — сказала Леночка. — Я все равно просыпаюсь… к маме. Ей таблетки надо.

— А папа? — тихо спросила Юка.

— Папа, когда трезвый, встает к ней… Но это он редко.

Вася Хохолко снял куртку, они завернули щенков и ушли. Мы с Юкой долго сидели рядом с собаками. Тусклая лампочка болталась на длинном проводе. Мы говорили шепотом. Уходя, мы придвинули маленькие тела щенков прямо к морде их матери. Все трое еще дышали, но на следующий день, когда мы пришли из школы — сразу с автобуса в подвал, не заходя домой, — они были уже окоченелые, совершенно такие же, как вчера, но при этом кардинально изменившиеся — из живого в мертвое. Навсегда. Эта трансформация поразила меня в самое сердце, я несколько минут даже дышал с трудом, мне казалось — я вот-вот пойму что-то ключевое о смерти, поймаю за хвост древнюю темную тайну, уходящую корнями в самую суть мира. Но понимание, мазнув тенью по горизонту моего сознания, исчезло, оставив грусть и сосущую тоску.

Вскоре пришла Леночка, принесла щенят в плетеной корзинке — те спали, наевшиеся молока, округлившиеся боками, довольные. Лена расплакалась, не решаясь дотронуться до мертвых животных.

— Надо их похоронить, — сказал я.

— И табличку написать с именами, чтобы знать, где, и не забыть их, — сказала Юка.

— Да, это очень важно, — отозвалась Леночка, сжимая ручку корзинки. — Очень важно знать, где… И что случилось. И почему…

— Тебя родители не наругали за щенков? — я неловко попытался перевести тему.

— Что ты, — сказала Лена. — Мама так обрадовалась! Мы с ней всю ночь не спали — кормили их, смотрели, говорили про всякое. Она смеялась даже. Почти нормально было, как раньше…

Договорились собраться перед сном на быстрые собачьи похороны, все, кроме Леночки. Я родителям сказал, зачем иду, они одобрили, и папа даже дал фонарик и саперную лопатку.

— И это, сына, — сказал, и они с мамой переглянулись, — держитесь кучкой, не разбегайтесь. Вчетвером нормально.

После того, как Наташка пропала, все родители нет-нет да и начинали дергаться. Ну, кроме таких, как близнецовый отец прапорщик Хохолко — ему пофигу было.

Юка вылезла в окно, они на первом этаже жили. Свесила ноги, спрыгнула — в длинной куртке поверх фланелевой ночнушки, в резиновых сапогах. В руках у нее был кусок фанеры размером с книжку.

— Мои опять на кухне орут, — зевнула она. — Ругаются и ругаются. Давай быстрее, я одеяло свернула, будто сплю, но мало ли.

Братья Хохолко нас ждали с картонным собачьим гробом. Васька опирался на большую лопату.

— Пошли, пока не стемнело совсем, — сказали они. — Мы придумали, где. На стадионе в углу, за дорожками. И Жульку похороним, и мамке сирени надерем, она любит.

За домами военного городка в стене стадиона были чугунные решетчатые ворота, но сегодня их заперли, пришлось тащиться к главному входу. Фонари уже загорелись, хотя по-настоящему темно еще не было. Пахло пылью, молодой листвой, обещанием теплого, щедрого кубанского лета. По дороге, пыхтя «гармошкой», проехал «икарус», на задней площадке какой-то солдат целовался с какой-то девчонкой. Я мельком глянул на Юку — заметила, нет? — но она шла грустная, зевала и смотрела под ноги.

В углу стадиона было темно, свет фонарей сюда не дотягивался, опадал на подлете, осыпался пылью в сирень, окутывавшую своим тонким, грустным запахом весь стадион. Мы положили коробку и начали копать — Васек держал фонарик и насвистывал похоронный марш, Юка царапала ручкой на фанерке «Жулька и ЩИНЯТА». Через несколько минут Серега остановился, принюхиваясь. Сиренью больше не пахло, ее обволок, поглотил запах сырой земли и плесени. Серега копнул еще раз, под лопатой хрустнуло. Мы уставились в яму.

— Фонариком посвети, — сипло прошептал я.

Из неглубокой ямы смотрело на восходящую луну ужасное мертвое лицо с забитыми землей провалами глаз, обтянутое почерневшей, местами отвалившейся плотью, скалилось мелковатыми зубами под ошметками губ. Над лицом мотком гнилой мочалки лепились волосы, уходили в землю вокруг, как черные корни. Лопата вошла в руку трупа, вывернула наружу истлевшую кисть.

— Аааааа! — сказал я, чтобы хоть что-нибудь услышать, и тут же сорвался на визг. Пузырь черноты лопнул, и мы уже неслись через стадион, под фонари, забыв, что ворота заперты. Юка споткнулась — я перехватил ее локоть, не дал упасть. Она дышала сбивчиво, со всхлипами, по лицу катились слезы. Добежав до ворот, близнецы перемахнули их, как обезьяны из «Мира животных».

— Мы батю разбудим… Он соберет мужиков… Вы своим скажите… Милицию…

И они убежали в темноту. Юка лезла медленно, я подпрыгивал от нетерпения и страха, мне хотелось побыстрее оказаться дома, растолкать родителей, почувствовать, что мир по-прежнему нормальный. И тут ее нога соскользнула по решетке, она повисла животом, застонала.

— Чего, чего? — испугался я.

— Печень, — прохрипела Юка. — Болит как сука…

Прошлым летом у Юки была желтуха, она долго лежала в больнице, а потом часто бледнела и складывалась пополам от боли. Я опять испугался до одури — Юка стонала, всем весом ввинчивая угол ворот в больную печень. Я ухватился за ворота.

Опомнился я, когда створка уже открывалась, Юка со стоном перелезла на стену и сползла по ней вниз. Не знаю как, но я оторвал ржавую скобу, на которую крепился замок, голыми руками.

Юка не могла разогнуться, я потащил ее к дому, где уже слышались крики и загорались окна.

— Укол надо от столбняка колоть, — сказала она, глядя на мои ладони. Я усадил ее на лавочку у подъезда — бледную, в порванной куртке и измазанной моей кровью ночнушке, с распухшим зареванным лицом и в одном сапоге. В руке она при этом по-прежнему сжимала фанерку «Жулька и ЩИНЯТА». Я вдруг понял, что ужасно ее люблю.

— Щенята пишутся через «Е», ты вроде не дура, — выразил я свои чувства. И пошел стучать в Юкину дверь, навстречу крикам, беготне, звонкам и синим отсветам милицейских мигалок на потолке моей спальни — далекие, но различимые, они заставляли тень от люстры прыгать из угла в угол.

* * *

Мы с Юкой сидели у меня в комнате и смотрели в окно. Что бы мы ни делали, наши глаза и мысли соскакивали в сторону могилы на стадионе, как намагниченная стрелка компаса, которая, покрутившись, показывает на север. Мы даже не сразу заметили, что в комнату вошли мои мама и папа, и смотрят на нас от дверей.

— Это была Наташа Меньшикова, — сказал папа без предисловий. — К нам на летучку капитан милиции приходил… информировал. Она мертва с октября. Просто чудо, что вы наткнулись на труп. Ужасное и маловероятное чудо…

— В мире есть плохие, больные и жестокие люди, — сказала мама, зло прищурившись. — И отличить их от нормальных по виду никак нельзя. И вот один из них схватил одиноко идущую из школы девочку, изнасиловал ее — не надо меня пинать, Павлик, им уже по десять лет, они все знают, — задушил… почти сразу… и спрятал тело. Поэтому, — мама присела на корточки, чтобы глаза наши были на одном уровне, — вы должны присматривать друг за другом, всегда! Не ходить поодиночке там, где никого нет…

— А что с Леной? — спросил я. — Мы ее не видели с самого…

— Их в санаторий отправили, — сказал папа. — Комэска позавчера отвез их на станцию в Краснодар, потом в Анапу на месяц. Наташу кремируют…

— Что значит «кремируют»? — спросила Юка.

— Сожгут, — ответил я.

* * *

Мы позвали ребят постарше из второго дома, Хохолки сперли с аэродрома канистру керосина, мы пробрались на стадион — милиция уже давно закончила перерывать и прочесывать тот угол — и кремировали нестерпимо воняющую, всеми забытую коробку с мертвой Жулькой. Мы стояли и молча смотрели на огонь, а пламя горело высоко, казалось оранжевым занавесом в другую, нестерпимо горячую реальность, куда не пройти в человеческом теле.

— Наташка-а-а! — заплакала вдруг одна из девчонок, Оля. — Я-то думала, она уехала зайцем в Ленинград, ну, она же по Боярскому умирала… Мечтала… Дура!

— Говорят, он ей глаза выколол… Говорят, уши и губы отрезал… Говорят… Говорят…

— Я бы с ней вместе пошел в тот день, — буркнул коренастый Федя. — Но я в «А», она — в «Б». У нас физика была последняя… — и он уточнил, на чем вертел эту физику, и потом еще долго и мрачно матерился, не сводя глаз с догорающего огня.

Я смотрел через костер на Юку — она казалась очень маленькой и бледной — и думал про то, как тоже не смогу ходить с ней после уроков, если что-нибудь отменят. Потому что я был сильно умный и меня в школу в шесть лет отдали, чтобы ум не простаивал, а побыстрее получал ценное начальное образование.

Я долго думал, а потом пошел на кухню и сказал родителям, что хочу остаться на второй год в четвертом классе, что я уже точно все решил и хорошо обдумал и что спорить со мной без толку. Мама побледнела, а папа поперхнулся чаем и долго кашлял. Но они и правда знали, что без толку. Попричитали, постарались отговорить, потом смирились. Папа пошел в школу разговаривать с директором, а я ждал в предбаннике под недобрым взглядом бюста Ленина.

— Пойдем домой, рыцарь… печального ордена второгодников, — отдуваясь, сказал папа. Я видел, что он гордится моей смелостью и упорством.

Юкины одноклассники приняли меня неплохо. «Тили-тили-теста» было много, но мы пожимали плечами и спокойно садились за одну парту. Юка стала гораздо лучше учиться. Мне не было скучно, я много читал, и из школы мы всегда ходили вместе.

Леночкины щенки выросли, похожие на Жульку, поехали вместе с семьей на новое место службы, в дальний гарнизон на Севере. Отец ее бросил пить, очень отощал, но был почти как раньше, а мама все время за Леночку держалась — то за руку, то за плечо, то по волосам ее гладила. Урну с Наташкой они так и не захоронили, с собой увезли. Хохолки не пришли Лену провожать, но вечером плакали в подвале, мы слышали всхлипы и не полезли к ним.

* * *

«Ускорение» в стране перешло в «перестройку». В авиагородке открылся кооперативный магазин, там было вкусное масло с запахом семечек. В солдатском кинотеатре бесплатно показывали фильмы про Зиту, Гиту и других индийских товарищей, а вечером был видеосалон по рублю с носа. Ботаника в школе сменилась зоологией, а там уже и недалеко было до скандально ожидаемой «анатомии человека», где в разрезе было нарисовано ВСЕ.

Однажды апрельским вечером Юка потянулась и поцеловала меня. У нее были горячие и мягкие губы, от нее пахло жвачкой. Я ответил на поцелуй, и мир взорвался от того, как застучало мое сердце.

Как любой подросток, я многое обдумывал в жизни — кроме своей любви к Юке, она просто была. Как воздух, как солнечный свет. Комнаты моей души, где жила эта любовь, менялись, из них исчезали щенки, стрелки казаков-разбойников, мушкетерские шляпы и печеная картошка, вот-вот они должны были прорасти яркими зеркалами, ночными звездами на потолке, горячим песком на полу, мягкими, ласкающими кожу шкурами неведомых зверей у очага.

* * *

Юкин маленький брат притащил из садика ветрянку.

— Ты же не переболел! — причитала моя мама. — Мы как раз ездили на море… Это все-таки оспа, хоть и ветряная!

Ветрянка в четырнадцать лет была ужасна, как три гриппа, помноженные на понос. Я почти не ел, много пил и очень страдал, то и дело засыпая и проваливаясь в бредовые миры, из которых возвращался со смутным предчувствием горя и опасности. Мама приходила и клала мне на лоб холодное мокрое полотенце. Юка прибегала из школы, садилась рядом и читала вслух учебники, надувала пузыри из жвачки, они лопались с тихим хлопком. Юка смеялась и потихоньку целовала меня, выбирая места без прыщей. Я даже говорить почти не мог, но сквозь температуру чувствовал томление тела и болезненную сладость эрекции.

На пятый день я проснулся один в квартире — родители были на работе — и почувствовал, что выздоравливаю. В холодильнике нашлась банка компота, я жадно выпил больше литра. Сел ждать Юку. Она опаздывала. Сильно опаздывала. Пришел автобус, чавкнул дверьми издалека, я чуть успокоился. Приехала. Вот-вот.

— Эй! Хохолко! — крикнул я близнецам, высунувшись в окно. — Юка где?

— С нами не ехала, — ответил Васек, поднимая голову. Я ухватился за подоконник.

Близнецы переглянулись и бросили портфели под лавку.

— Сейчас пробежимся, проверим… Может, через пруд пошла… Она и вчера пешком бегала, и позавчера… Автобус один только ходит, второй поломался… Она торопилась к тебе… Ну куда ты прешься, ты ж больной еще. Серега, держи идиота. Блин, ну хватайся за плечо…

Не знаю, что меня заставило тогда взять из кладовки идеально наведенный, с резной ручкой папин складной охотничий нож. Если торопиться из школы, то можно срезать через частный сектор, потом через камыши. Пруд обмелел, высох — «пруд-вонючка», называл его папа, мама смеялась, Юка говорила: «Пойдем, наловим лягушек, потом выпустим». Камыши закрывали весь мир, мелькали в моих глазах — зеленое-коричневое-вода между-тропинка в сторону-пролом в стене-зеленое-коричневое.

— Вась, держи его, упадет! Слушай, мы пошуршим тут, потом вверх по улице до самой школы. Дуй домой! Найдется Юка! Снаряд два раза в одну воронку — сам знаешь…

Я не знал. Из глубины поднималась, как рвота, темная горькая тоска, предчувствие, что все плохо, что прямо сейчас все становится плохо, происходит ужасное, и никогда, никогда мир уже не будет прежним, а счастье, обещанное мне, уходит сквозь подстилку камышей в гнилую воду старого пруда.

— Юка! — кричал я, шатаясь, протаптывая новые тропинки сквозь камыши, хрустя и шурша ими, как медведь, прущий сквозь бурелом. — Юка! Дроздова!

Я остановился, задыхаясь, дрожа от отчаяния, и вдруг меня будто тронули за руку теплые пальцы, я почувствовал запах жвачки и понял, куда идти. Папа потом сказал: наверное, я что-то услышал, звук на нижнем пределе слышимости, в котором не отдал себе отчета. Тогда зачем я достал из кармана нож и выщелкнул лезвие?

* * *

Человек нависал над лежащей Юкой, как волк, пожирающий олененка. Когда я заорал, он дернулся и оглянулся — но я не увидел его лица, мне было нечем, потому что мои глаза наполнились ею — белые окровавленные ноги, школьная форма задрана, руки связаны на груди синей изолентой, ею же заклеен рот, один остекленевший карий глаз смотрит на меня, а второго нет, вместо него — взрыв красного, красная река течет по щеке вниз, в кровавое море, в нем плавают водоросли волос, бьет прибой сердца, и красный ветер носит над миром соленый запах Юкиной крови…

В руке у человека был нож, и он быстро, как бы мимоходом, ткнул Юку лезвием в грудь, прямо сквозь коричневое школьное платье, сквозь черный фартук, к которому она вчера полчаса, высунув язык от усердия, пришивала оторванную лямку. Он тут же выдернул лезвие, а Юкино тело выгнулось, глаз моргнул, из носа вырвался низкий тихий стон, страшный и окончательный.

Оцепенение исчезло, с криком я бросился за мужиком, но он уже убегал через камыши; я успел ударить его в спину, мой нож зигзагом пропорол синюю клетчатую рубашку и кожу под нею — я видел порез, выступившую кровь. Но рана была неглубокой, а мужик бежал быстрее меня. Мою болезненную слабость выжгло страхом и яростью — я был хищником, преследующим другого, чувствующим только погоню и желание догнать, свалить, уничтожить. Но он бежал быстрее. Краем уха я слышал крики Васьки и Сереги, они были где-то недалеко в зеленых зарослях. Я прыгнул вперед, замахиваясь, но мужик, не оборачиваясь, лягнул меня, я упал, и вот только что была погоня и ненависть, а вот уже и все черно.

Меня куда-то тащили, ноги волочились по камышам, шур-шур. Вокруг топали, кричали. Было горячо. Сирены вдали. Тяжелые веки. Приоткрыв их чуть-чуть, я увидел, что лежу на подстилке камыша и вдали струятся волосы Юки — убийца расплел ее косу, рыжее стелилось по бурому, я хотел протянуть руку и дотронуться, но не мог пошевелиться. Меня подняли, кто-то рядом монотонно, отчаянно матерился, кого-то вырвало, заголосила женщина. Наверное, я мог бы постараться и очнуться, но было слишком страшно. Я нырнул в глубину, где плавали серебристые рыбки с телами из слез, колыхались водоросли волос и росли белые лилии. Сквозь воду я чувствовал их сладкий запах. В мой локоть холодным якорем реальности вошла игла, и все пропало, совсем.

* * *

Я проснулся между мамой и папой — папа спал у стены под одеялом, мама лежала с краю, полностью одетая, в джинсах и футболке, и смотрела на меня. Пахло чем-то медицинским и стиральным порошком от чистого постельного белья. В комнате было темно, только на потолке дергался от лихого майского ветра свет фонаря за окном, а мамины глаза казались провалами темноты на белом лице.

— Ю… — прошептал я. — Ю?.. — дальше не мог сказать.

Мама за руку потянула меня на кухню. Я молчал и ждал. Мама молчала и не решалась. Потом выдохнула, будто нырять с вышки собралась.

— Юля умерла, — сказала она. — Когда приехала скорая, она уже не дышала. Убийцу не поймали. Милиция очень надеется на твои показания, фоторобот…

Она что-то еще говорила, много. Слова осыпались с меня хлопьями снега и не таяли, потому что мне было холодно, холодно, очень-очень холодно. Мама заметила, заставила выпить горячий чай с половиной сахарницы, принесла из кладовки байковое одеяло и укутала. Папа проснулся, пришел и сел напротив, мама облокотилась на него, как цветок на крепкое дерево.

— Мы уедем отсюда, — сказала мама. — Все закончится, и мы уедем. Папе давно предлагали перевод в другой гарнизон, оттуда за границу инструктором можно по контракту уехать. Это будет другой мир, сынок, другие звезды, другая вода. Все будет иначе…

В прошлый четверг я переехал на новую квартиру. Снял комнату — время уже поджимало, поэтому выбирать особо не получилось. Въехал в первый подвернувшийся из предложенных вариантов. Сосед оказался хозяином квартиры — пенсионер, инвалид. Очень толстый, очевидное ожирение, руки и ноги — как бревна, пузо свисает до колен. Лицо тоже такое заплывшее всё, толстое, с маленькими глазками. Шеи нет. Эдакий колобок. Он пообещал, что лезть в мою личную жизнь не будет, главное — платить, а там хоть на голове стой. На деле оказался вполне добродушным, поделился своей картошкой, не докучал, да и вообще, почти все время спал. Побродит час-другой — ляжет, поспит. Потом еще побродит — и снова спать. И так до ночи. Ночью какую-нибудь передачу по телевизору глянет и — спать до утра. Так и живет.

Прошла неделя, я уже более-менее обвыкся на новом месте, подал заявку на подключение Интернета, оборудовал стол. Для меня настал выходной день (четверг). С утра ко мне подошел сосед и сказал: «Давай сходим в погреб за картошкой — наберем и будем неделю жарить и есть». Я согласился, к тому же точку доступа должны были прийти делать только через четыре часа.

Небольшое отступление: сам по себе я крайне недоверчивый. В любой просьбе или жесте доброй воли всегда ищу скрытый подвох, неохотно иду на уступки и уж тем более не принимаю «безвозмездные подарки» от малознакомых людей. Если мне кто-то вдруг помогает или что-то дарит — считаю своим долгом отплатить ему той же монетой. Помочь чем-то, например.

Примерно через час, в полдень, сосед зашел и сказал: «Пора». Я быстро оделся и стал ждать его в коридоре. Одевался он долго — пенсионер, что поделать. А ведь всего два новых предмета на себя натянул: черные спортивные штаны и черную поношенную то ли куртку, то ли телогрейку. Прямо на голое пузо. Хорошо, хоть застегнул. В коридоре он дал мне два больших пакета для картошки и... вот тут то и произошло то, от чего я весь следующий час сильно нервничал. В руках у соседа была фомка. Маленькая, старая, с одной стороны острая, с другой — имеющая гвоздедер.

Пытаясь себя успокоить, я сказал себе: «Ну, мало ли что, может, дверь в погребе поддеть надо — ключ у него такой». Но это мало помогало. Полдень, будний день, на улице только случайные бабушки и пара школьников, которые прогуливают занятия. На площадке тоже, скорее всего, все на работе. Воображение рисовало мне невеселые картины того, как я иду, он за мной и тут бац — мир темнеет и я мертв, а сзади улыбается своей кривой ухмылкой страшный дядя-пенсионер с фомкой и разглядывает своими маленькими поросячьими глазками, как по земле растекается лужа крови из моей головы. А тут еще, как назло, я собирался выкинуть мусор и оставил заранее пакет у выхода. И этот инвалид, будь он неладен, выходя, так резво подхватил его свободной рукой... Надежда на то, что у него не хватит сил жахнуть мне по темечку, отпала навсегда.

Сознание, которое уже перешло в режим загнанной жертвы, давало мне последние установки: «Не идти первым, не спускать с него глаз, следить». Будь она неладна, вся эта социальность, которая уже не позволяла мне сказать ему: «Нет, спасибо, я лучше дома посижу».

Мы вышли из квартиры, я закрыл дверь, стоя к нему боком. И тут произошёл первый «момент». Не знаю почему, но я решил забрать у него пакет с моим мусором. Просто протянул руку, сказал: «Давайте». Он забормотал что-то вроде: «Да ладно», — но отдал. Пара неловких секунд — идти первым я не решался, тогда он сказал: «Ты иди первый, я потихоньку буду». Я начал движение, пока он все это говорил, что позволило обойти его и при этом не спускать глаз и не вызвать подозрений. Как только он закончил, я уже был на половину пролета ниже и стремительно увеличивал разрыв между нами. Когда он отставал уже на один пролет, я более-менее успокоился.

На улице мы шли вместе, я его не опережал, иногда отставал. Это было даже логично, так как дороги в погреб я не знал. Шел по его левую руку, ибо фомку он держал в правой. А он постоянно что-то бормотал под нос, пыхтел, кряхтел и приговаривал зловещее: «Сейчас-сейчас, уже скоро.» Ближе к концу пути я уже не выдержал и спросил, указывая на фомку: «Это ключ?». «Это? — пенсионер посмотрел на руку с инструментом, как будто удивляясь тому, что в ней увидел. — А, ну да, там просто поддеть надо будет».

«Как будто только что придумал, — тревожно заметались мысли в моей голове. — На улице не нападет, прохожих хоть и мало, но они есть. Может, когда будет в погребе. Черт, во что бы то ни стало нужно пустить его в погреб вперед и быть готовым отбить или увернуться от удара». Но всё тактическое планирование закончилось уже через секунду — мы пришли к погребу. Это был просто люк, тяжелый люк в земле. В том месте, где он лежал, половину обзора закрывал густой кустарник, а вторая половина была каким-то пустырем, где никто не ходит. «Ну вот и все, мне конец».

— Нужно снять замок, — пенсионер протянул мне ключи. — Давай.

Чтобы это сделать, нужно было присесть. Я специально встал так, чтобы быть к нему хотя бы боком. Но он даже не шевелился и не смотрел в мою сторону. «Понятно, ждешь, пока я открою, и там уже меня порешаешь, злодей». Замок был ржавый, но кое-как открылся. Им не пользовались месяца три как минимум. Чтобы открыть саму крышку люка, пенсионер дал мне фомку. «Ну, конечно, меня-то ты не боишься», — я поддел люк и с трудом открыл. Определенно, если человек будет находиться под ним без рычага, этот кусок чугуна будет неподъемным.

Тут наступил второй «момент». Если до этого я еще как-то мог изворачиваться и держать его в поле зрения, то теперь я попал в тупик. Под крышкой люка в земле была просто квадратная дыра. Нечто, отдаленно похожее на лестницу, начиналось только через метр, а то и полтора от отверстия. Единственной опорой, которой можно было воспользоваться до того, как ноги коснутся ступеньки, были края дыры. И держаться нужно было обеими руками. Зайти можно было только с одной стороны, так как с другой был кустарник, да и не важно это. Важно то, что сам пенсионер явно в этот люк не собирался лезть, затем меня и позвал, и с какой бы стороны я не начал спуск вниз, он всегда будет надо мной, а обе мои руки будут в полусогнутом состоянии выполнять роль опоры. Стоит убрать одну руку, и я провалюсь вниз, с вероятностью 95% ударившись о выступ лестницы, которая как будто специально была сделана таким образом.

— Сразу не лезь, постоим, подождем. А то там воздух... и сдохнешь, — я его почти не слушал. Мой наполненный ужасом взор был прикован к яме, которая уже виделась мне моей уютной могилкой. За все то время, что мы стояли и ждали, пока выйдет спертый воздух, мимо не прошел ни один человек. Тут даже тропинки не было. Никто не гулял. «Чёрт, ему даже убивать меня не надо. Можно просто закрыть люк, пока я буду внизу, и подождать, пока я не сдохну».

Через пару минут пришло время спускаться. Пожертвовав удобством, я таки решился сделать это, находясь к нему лицом, чтобы со спины меня прикрывал хотя бы кустарник, куда он не сможет встать из-за своих габаритов. Все это время он держал фомку в руке, а я не сводил с неё глаз. Но вниз посмотреть пришлось, так как нужно было узнать, куда поставить ногу. В долю секунды я буквально провалился в эту яму, уворачиваясь от потенциального удара фомкой по затылку. Но удара не было.

Внизу я уже ожидал увидеть расчлененные трупы или высушенные черные кости. Глаза не видели ничего, так как еще не привыкли к темноте.

— Ну что, увидел? — донеслось сверху.

— Чего увидел? — мои глаза расширились и начали высматривать во тьме образы изуродованных тел.

— Картошку, чего... В дальнем углу должна быть. Подожди, глаза привыкнут.

Погреб оказался землянкой два на два метра с низким потолком. По всей дальней стенке стояла картошка, точнее, белые ростки этой самой кортошки, которая проросла и уже начала тихонько гнить. Я с полчаса ковырял её, пока не набрал два пакета более-менее твердых клубней. Когда лез наверх, уже не ждал удара... даже не знаю, почему. Был настолько вымотан — устал бояться, да, устал...

По пути домой я его обогнал и сидел на лавочке перед подъездом, курил, наблюдая, как он медленно, кряхтя, приближается ко мне — в черных поношенных спортивных штанах, в черной телогрейке, с маленькими поросячьими глазками и с фомкой в руках. Вылитый маньяк-убийца.

Дома я бросил картошку на кухне и сразу ушел к себе в комнату, где проспал два часа.

Все-таки самое страшное — это не неведомые монстры, не призраки, не проклятые особняки. Самое страшное — это обычный человек, которого ты видишь впервые или совсем не знаешь, и который ставит тебя в безвыходное положение потенциальной жертвы.

Я училась на психолога детского. А точнее, на психокорректора. Все мне нравилось, все устраивало до тех пор, пока не попала на первую практику. Такого ужаса я не встречала ни до, ни после.

Здание интерната располагается в старом пионерлагере, перед ним огромный парк с заросшими и темными аллеями, покалеченные и потемневшие статуи, выщербленная плитка под ногами. Дети в застиранных больничных пижамках, на заштопанных простынках. Это не от жестокости персонала — просто не было, видимо, денег у государства ни на что, даже на больных детей, которым и так от рождения выпало много горя и боли. Тут все — отказники, ни один из них ни разу не слышал голос мамы, не чувствовал тепло ее рук. Им постоянно больно, страшно больно, у них невыговариваемые диагнозы, они — будущие жители маленького кладбища, где только детские мордашки на фотографиях. Они умирают, так и не успев пожить.

Мне там было страшно. Там смерть — бытовой элемент. Даже те дети, кто хоть немного реагируют на действительность, очень равнодушно взирают на то, как уносят из палаты тело соседа по кровати. Только раз я услышала, как одна девочка спросила у нянечки: «А почему он первый? А когда я уже? Скорей бы...» — как будто речь об очереди на карусель...

Иногда нас просили оставаться на ночное дежурство. Естественно, под присмотром врачей и медсестер. Просто дополнительные рабочие руки, ведь детки многие даже не могут самостоятельно перевернуться, или переворачиваются, утыкаются носом в подушку и лежат, задыхаются, потому что вылезти из плена постельного уже нет сил. Вот в одно такое дежурство я от старшей медсестры и услышала эту историю.

«В ту ночь у нас умерли сразу двое. Ванечка и Сережа. Еще вечером им стало плохо. Госпитализацию отложили, понадеялись на свои силы. Да и не очень охотно берут наших деток, обижают их. А им все равно умереть суждено, спасать таких — только мучить, так пусть хоть дома, среди родных им людей. Мы мальчиков сразу перевели в отдельную палату и дежурили там по очереди. Я сидела с трёх ночи до шести утра. Лежат, сопят, но слышно по дыханию — не спят. Вдруг Ваня говорит: «Няня, посмотри на Сережку, он сказать хочет тебе». Я думаю, ну что он может сказать, ведь не говорил у нас Сережа, мычал только. Но подошла, в лицо ему заглянула, а там глаза прямо белые-белые, ни зрачка не видно, ничего... просто белое всё... Погладила его по головке. Что ты, говорю, Сереженок, спи спокойно... а сама на кнопку жму, врача вызываю, глаза-то неживые совсем у ребенка. А он моргнул, глазки опять нормальные стали, и мычит: «М-м-м, м-м-м, м-м-мама...». Я опешила, с рождения знаю его, ни слова не мог сказать, а тут... Врач прибежала, перевели Сережку из этой палаты. Я осталась с Ваней, села возле окна, спиной к батарее. Ночь лунная была, чтоб Ванино лицо видеть. Через сорок минут вдруг бесшумно открылась форточка, и занавеска меня по лицу бахромой погладила, я от неожиданности аж вскочила. Стул перевернулся, по батарее загрохотал. Захлопнула эту створку, стул подняла и говорю Ванюшке: «Извини меня, напугала тебя». А он мне: «Не надо бояться, няня, это Сережка прощаться приходил. Я тоже приду, ты не бойся». Тут меня врач из коридора манит к себе, выхожу, она и говорит тихонько: «Ты пошли там девчонок, Сережа умер». И тут Ванин голос из палаты: «Я же говорил, не надо бояться».

Вот как такое возможно, скажи мне? Что за прощание такое? Как мальчик наш шепот услышал? От двери до кровати добрых двадцать метров, да и тишины у нас не бывает никогда. Мистика! А Ванечка тоже со мной попрощался. Когда его кроватку убирали, я его матрас несла в прачку, а на двери халат висел, так он мне на плечи упал, когда я мимо проходила. Так мягко рукавами за плечи будто обнял...».

После этой практики я ушла из универа. Родственники обвиняли меня в разгильдяйстве: «Родители платили-платили, а она чего, бросить надумала». Однокурсники брезгливо говорили: «Видишь ли, противно ей слюни утирать аутятам»...

А я не могу... Мне страшно детей хоронить...

В одном из офисов российского города-миллионника сидели трое. Частный детектив Михаил — напыщенный образованный брюнет среднего роста и средних лет, подлинно русской наружности; как и всякий детектив, перешёл из внутренних органов, — налоговой полиции, — и постоянно пользовался своими связями.

Парень по прозвищу Мороз, восточной внешности, дорого, но безвкусно одетый в классику — правая рука Михаила, второй человек в его скромном бизнесе. Мороз, несмотря на внешность, говорил без акцента и имел культурный склад крайне русского человека. Своё прозвище он получил, на спор хлопнув стакан незамерзайки, которой пользовался полжизни, за которую в грудь себя бил, что «нет там метанола, Фома неверующий». Когда Мороз упал навзничь, потеряв сознание, стало ясно, что он ошибался, и тогда кто-то едко подметил «замёрз». Мороза спасли почти без последствий для здоровья, в шкафу было полно сорокоградусного напитка, фактического противоядия, а скорая приехала за 10 минут. Навредил ли этот эпизод его умственным способностям — достоверно неизвестно.

И Саша — студент, окончивший жур. фак., как и многие, потерявший себя после выпуска, пришедший сюда на собеседование по рекомендации, неожиданно полученной в светской беседе со своим лечащим врачом. Джинсы, выцветшая клетчатая рубашка (однако старательно выглаженная), броские часы из перехода и практичные, удобные ботинки — из тысячи таких же людей его выделяли только яркие, проницательнейшие голубые глаза и волосы; настолько светлые, что солнце cлепило в их отражении. Ребята сидели давно и привыкли друг к другу — шёл пятый час знакомства, знакомства лёгкого и занимающего. Все разговаривали так, будто были знакомы с пелёнок. Саша уже ощущал причастность, чувствовал себя помощником детектива. И прошло бы за мирными беседами ещё, наверно, столько же времени, если бы не телефонный звонок.

Михаил взял трубку.

— Привет... На работе... Прости?.. Хорошо, 15 минут.

— Ребят, — сказал он, сложив служебный телефон, — через 15 минут человек подъедет с десертом; собирайтесь.

— Что за десерт? — спросил Саша.

— Увидим, — ответил Михаил и обратился к Морозу, предвосхитив его вопрос, — Это Майк.

Михаил показал Саше, что он идёт с ними, и все трое стали неспешно собираться: Саша расправлял замятый подол рубашки, Михаил стоя завершал работу на компьютере, а Мороз складывал бумаги.

— А кто такой, этот Майк? Это твой информатор? — спросил Саша.

— Майк делает то, что считает нужным, деньги здесь не участвуют.

— А что за имя такое? Он иммигрант?

— Саня, это уже неприлично, — встрял Мороз.

— Это псевдоним, — параллельно ответил Михаил.

— Псевдоним?.. О, кажется, я понял, — Саша затих на мгновение, затем взвопил, — Аааа! Всё, теперь точно понял.

Скоро все трое вышли из здания. В жилой двор заезжала старая, совершенно неприглядная иномарка-универсал вишнёвого цвета, в ободранной тонировке и с яркой ржавчиной на сколах; заехав, развернулась ко въезду и остановилась.

— Пошли, — сказал Михаил, выбросив непотушенную сигарету.

— Это Майк? — спросил Саша полушёпотом у Мороза

— Он самый.

— Он что, уже на пенсии?

Мороз промолчал.

Саша сел позади водительского сидения, Мороз рядом с ним, а Михаил сел спереди, к Майку.

— Здравствуй, — поздоровался Майк

— Привет, — Михаил пожал ему руку, — Третий — это Александр. Его паспорт и информация у тебя.

— Что?! — возник Саша, — В каком смысле, паспорт? Какая ещё информация?! — Саша распёрся между передними сидениями и обратился к Михаилу на тон ниже, — Подожди, мой паспорт реально у него сейчас? — Саша снова повысил голос, — Ты отдал ему мой паспорт?!

— Твои данные под надёжной защитой, президент захочет — не получит, — Михаил ответил флегматично, — Я тебя вижу впервые, ничего личного. Будь со мной честен и тогда у тебя моё слово.

— Под какой ещё защитой? Ты не мог у меня спросить, нужна ли мне эта твоя надёжная защита?! Своё слово можешь обратно забрать, паспорт верни! Это статья, алло!

— Под защитой службы безопасности, — спокойно отвечал Михаил.

— Паспорт верни, я говорю! Служба безопасности... это те, что в конторах людей по гуглу пробивают? Это им ты отдал мой паспорт и какую-то там информацию, хер его знает что ты под ней подразумеваешь, этим дуболомам? Прости, Мишань, ты сбрендил? Письки, нарисованные у меня в паспорте, ты сам будешь выводить? Что ещё за служба, блять, безопасности?

— Федеральная.

Возмущение на лице Саши стремительно растаяло, он отнял руки от спинок передних сидений и медленно сел, чуть сжавшись, повернулся к окну и тихо протянул:

— Ааааа...

Майк продолжил сразу и невозмутимо:

— Запись моя. Место сказать не могу. Качество какое есть. Возьми, — он передал Михаилу ручку.

— Что это?

— Диктофон. Сейчас тронусь, тогда включишь, — Майк переключил передачу.

Тонированный автомобиль тронулся и выехал со двора на оживлённую улицу.

— Отогни рычажок и нажми кнопку сверху.

Михаил сделал как сказал Майк. Майк, не отвлекаясь от дороги, протянул Михаилу провод, идущий от магнитолы.

— Вставь к головке стержня. Он поддастся.

— Сделал.

Майк подкрутил магнитолу на среднюю громкость и что-то нажал. Из слабых колонок автомобиля потянула искажённая, но разборчивая речь. Казалось, что говорит мужской хор:

«...когда сталкиваться интересы двух очень важных человек, у меня течь слюна. Война — это лучший стол. Нации истреблять друг друга, многие люди голодать; а у меня всё быть по расписанию — завтрак, обед и ужин. Люди, которые таскать железные хлопушки, сбиваться в расчёты. Некоторые расчёты отправлять особенно далеко, иногда лес — тогда это мой дневной рацион. »Пропали без вести« — это редко плен врага, чаще — это сытый я, и мы все сытый. Нет война — я питаться в городе: пьяный человек, проститутка, таксист или, редко, кто жить в доме последний или первый этаж. Я разорвать челюсти человек, иначе manibus не влезать, и manibus надо тогда в рот, там щупать еда спагетти и доставать. Потом, когда и съеденный спагетти, и содранный мышцы, выкручивать человека как мокрый полотенце в comedenti на моём живот. Собирать рассыпанный позвоночник с пола и комкать вместе с кожный мешок, чтобы нести с собой и никто не знать. Иногда человек вступать в схватка — глупый человек. Когда быть война, однажды я бродить лес голодный. Теперь ехать большая железная танк с человек внутри, заметить меня и хлопать. Я сорвать с танк железные лента, разорвать железо, достать человек и ударить лента. Два человек непригодный в пищу, последний убегать, я догнать его быстро, и больше не голодный. Кушать уже 600 лет, мои дети тоже кушать. Люди умирать бесследно, человечество ничего не знать. У дети моих дети появляться шестая manibus — хороший знак, мы расти. Потом дети моих дети с шестая manibus умирать. И мои дети умирать. Я растеряться и злой. Попадать в дом, чтобы есть, а там мёртвый человек без глаза и мозг, теперь это очень часто — это делать не человек, человек так не делать даже в война. Я и мы страдать и умирать в схватка с непонятно»

Запись оборвалась и пошла по-новой, Майк выдернул провод и попросил ручку обратно. Автомобиль стоял на светофоре, а в замершем салоне царствовал тихий шум мотора.

Молчание разбил Саша:

— И что это такое? Ребят?.. Это какая-то запись из псих. больницы? — в недоумении тихо спросил он, хотя и понимал, что обстановка сейчас совсем не о глумлении над психами.

Михаил молчал.

— Это кракен, — отрезал Майк.

— Чего? Что? Кракен?

Михаил, не отрывая взгляда от пустоты, глухо спросил:

— Почему он говорил с вами? Как он у вас оказался?

— Прости, — ответил Майк.

— Понял.

Саша снова облокотился на передние сидения и ждал подробностей. Михаил поднял взгляд и взял бодрее:

— У кракена, Саша, пять рук. Тяжёлый танк второй мировой «Тигр», слышал?

— Эээ... ну естественно.

— Всего тремя разминал как пластилин. Кракены живут среди нас. Самая большая популяция — в Питере, около сорока особей. В Москве тридцать, в остальных миллионниках 8-12.

— Я не понимаю... Они убивают людей? Зачем? Кто они такие? Откуда?

— Убивают. Они нами питаются. Одна рука толщиной с молодой дуб, на каждой по четыре пальца. Шкура серая и, если бы мы могли убить кракена, хотя бы одного, ею бы обтягивали боевые машины и побеждали в любой войне. Кто они и откуда — я не знаю. Их настоящее имя тоже неизвестно. Возможно, это знает Майк, но он нам не скажет. А может, он и сам не знает, — Михаил обратился к Майку, — чёрт тебя самого знает, Майк.

Саша молчал и слушал.

— Восемь глаз.., — продолжил Михаил.

— Девять, — поправил Майк, смотря по зеркалам.

— Спасибо. Девять глаз и два рта, один из которых находится на животе. Никто не видел, каким образом оно его использует, но, кажется, теперь понятно. И всё это удовольствие размером с грузовик.

— Размером с грузовик, и вы не можете его поймать?

— Во-первых, Саша, ты его ни во что не поймаешь, он делает витую проволоку из танкового взвода. Во-вторых, он может попасть в квартиру через окно... Даже не спрашивай. Его анатомия — самая аппетитная загадка.

Саша обмяк на задние сидения.

— То есть, ты говоришь, со мной в одном городе, возможно, в одном районе, живёт какая-то неведомая, непонятная тварь, которая может залезть ко мне в квартиру, разорвать меня, и вы ничего не можете с этим сделать? — спросил он.

— А ты догадливый, — ответил Мороз.

— В 42-м два советских корпуса не смогли, — добавил Михаил.

— Миша, притормози, — Майк вмешался.

— Понял.

— Не верю... новости на мою голову.., — прогудел Саша.

— Я понимаю тебя. Но у нас, похоже, проблема поважнее.

— Ты пошутил, Миш? Поважнее?!

Михаил усмехнулся, затем вздохнул и помрачнел.

— Кракены, — начал Михаил громче, теперь обращаясь к обоим пассажирам, — это наш ночной кошмар. Мы просто не доросли до таких технологий, чтобы им хоть что-то сделать. А вот пока мы до этих технологий растём, они убивают нас, как забойных свиней, и хорошо если им не захочется делать этого ради удовольствия. Хотя мы и думаем, что в них нет жестоких мотивов, но, если это окажется вдруг ошибкой, глупой ошибкой, нам придётся поклоняться им, словно богам, чтобы они не передавили нас, как тараканов. Но когда...

— Подожди, — перебил Саша, — из всего этого выходит, что они постоянно жрут столько-то людей в месяц, вот сколько?..

— 3 человека в день, предположительно.

— Охренеть. Окей, тогда получается 40 тварей едят 120 человек в день для Питера, или 3600 невинных человек в месяц — все они исчезают бесследно. И что государство говорит их родственникам? «Мы соболезнуем, но от вашей семьи откусили»?

— Государство ничего не говорит, пропажами людей занимается МВД, которое искренне считает, что ищет похищенных или сбежавших из дома.

— Подождите-ка... Стоп... Я же не выйду из этой машины, ведь так?

— А ты догадливый, — сказал Мороз и направил на него пистолет.

— Ах вы твари... какого...

— Прости, приятель. Сейчас объясню, — сказал Михаил.

Свидетелем этой непонятной и трагической истории был я сам и некоторые мои знакомые, с чьих слов восстановлены необходимые подробности.

В то время мы с семьёй жили в славном городе Тагиле, в типовой одноподъездной девятиэтажке. В этом же доме на девятом этаже проживали женщина с дочерью Ниночкой и её бабушкой. Девочка воспитывалась без отца. Семья была бедная.

Нина — ровесница моей дочери. Подружками они не были, но друг дружку знали и общались, что в школе, что на улице в играх. Одновременно обеих записали в музыкальную школу. Нашу дочь в группу по классу фортепьяно (все же только туда стремятся!) не взяли — уже мест не было, а Нину приняли, видимо, как малообеспеченную или ещё по какой причине. Не знаю.

Для учёбы в музыкальной школе, а тем более, по классу фортепьяно, клавиши дома — обязательный атрибут. И мама Нины принялась искать недорогой (денег в семье совсем не густо), пригодный для занятий инструмент. Случайно в газете рекламных объявлений наткнулась на строчку «Отдам пианино. Бесплатно». Тут же созвонилась и договорилась, что заберёт. За помощью по доставке обратилась ко мне. В доме 36 квартир, и все друг друга знали и общались. А я тогда по службе имел в распоряжении и транспорт, и рабочую силу. На следующий день взял ЗиЛ-фургон, загрузил в него шестерых молодцов, сам с мамашей — в кабину, и поехали. Ехать пришлось на самый дальний конец города, в шахтёрский посёлок, на улицу Пиритную. В квартирке одного из старых двухэтажных бараков, на втором этаже и находилось это чудо уральского музыкального производства — пианино «Урал». Чёрное, как смоль, правда, уже видавшее виды, с мелкими царапинами и сколами краски. Хозяйка — исхудавшая женщина с ввалившимися глазами, похожая на учительницу военных времён.

Хоть она и говорила, мол, забирайте даром, но мама Нины сунула всё же ей в руки бумажку.

Мужики тем временем подхватили «Урал» и весело понесли. Кстати, агрегат этот весит четверть тонны. Выгрузили осторожно на месте, а потом также осторожненько подняли на девятый этаж, в лифт-то его не затолкаешь. Установили к стенке в комнате Нины (жили они в трёшке, и у Нины была своя комнатка). На этом моя благотворительная миссия закончилась, и на какое-то время я позабыл и про Нину, и про пианино. Данный пробел пришлось восстанавливать со слов знакомых и дочери. В общем, дальше дело было так.

Бабушка Нины уехала по льготной путёвке на три недели в один из местных санаториев, а когда вернулась, удивилась: «Вы решили пианино передвинуть?» Мама с дочерью отвечают: «Нет, никто его не трогал».

— Как же? Когда я уезжала, оно стояло у самого входа в комнату, а сейчас посередине стены.

— Правда? А мы и внимания не обращали…

Но потом перевели всё в шутку, мол, наш дом, как Невьянская башня, тоже с наклоном, вот пианино и скатывается. Посмеялись и забыли. Обратно на место без мужиков и не сдвинуть-то.

Я заходил к ним примерно через месяц после этого по какой-то надобности, пианино уже стояло вплотную к кровати девочки. Удивился ещё — зачем так установили? Само, говорят, съехало. А на освободившееся место уже и стол письменный Нине переставили. Пусть так и стоит, говорят. Предложил помочь обратно его передвинуть, но они отказались. Ну, ваше дело.

А Нина от пианино своего прямо не отходила. Каждую свободную минутку сядет перед ним и побренькивает. Квартира у них была продуваемая (дом панельный, ветер изо всех щелей), батареи грели плохо, особенно на их девятом этаже, и зимой в комнатах настоящий колотун стоял, максимум 15-16 градусов. А Нина сидит у своего пианино в одном платьишке и босиком на педали жмёт. Мать ей: «Ты простыть хочешь? Быстро оденься!» А та в ответ: «Мама, да мне не холодно, потрогай сама, какое пианино тёплое, а педальки вообще горячущие!» И впрямь, казалось, что от пианино идёт тёплая волна.

И ещё была одна особенность у этого инструмента. Зайдёт к ним кто-нибудь посторонний в гости, потянется к пианино, начинает на клавиши давить, а они молчат. Ой, говорит, у вас пианино-то нерабочее! Нина тут же подскочит — как же нерабочее! И давай играть-наигрывать — звук звонкий, чистый, громкий. И все клавиши звучат, как надо.

Да, не сказал. Жил в этой семье ещё кот такой здоровенный, кличку уже не помню. Пушистый, чёрный, в белых перчатках и галстуке. Так вот этот кот ни в какую не хотел сидеть на музыкальном инструменте, даже близко не подходил. А когда его намеренно пытались посадить на крышку, изо всех своих кошачьих сил вырывался и грозно шипел. Иногда всё же запрыгивал по старой памяти на дальний край кровати девочки и оттуда наблюдал за страшным (как, видимо, ему казалось) пианино. Зрачки у него в этот момент максимально расширялись.

Как-то утром Нина поделилась с мамой: «А мне ночью приснился мальчик. Мы с ним бегали по лугу и играли в траве, и солнце ярко-ярко светило! Его зовут Петя». Потом этот мальчик стал фигурировать в её снах всё чаще. Сюжеты были разные, но общим было то, что всё происходило летом на какой-нибудь лужайке и при ярком солнечном свете.

Прошло несколько лет, детки подросли, и как-то летом Нину отправили в детский оздоровительный лагерь. Обычно она каникулы проводила дома и никуда надолго не уезжала.

Через неделю после её отъезда у пианино лопнула одна струна. Бабушка как раз в это время была в комнате внучки и от неожиданности чуть не грохнулась на пол. Тоненькое эхо ещё долго витало где-то под потолком. Через день лопнула другая струна, это уже мать из кухни услышала. И началось — что ни день, то струна, а то и две рвутся. Но пианино трогать не стали — оно пока без надобности, да и денег лишних на мастера нет. Решили дождаться девочку.

Девочка вернулась из лагеря вытянувшаяся, загоревшая и весёлая. Там она познакомилась и подружилась с ровесником Юрой, который, как оказалось, жил в доме недалеко от них. Нина стала проводить с ним всё больше времени, а пианино своё почти забросила. К тому же часть клавиш из-за порванных струн молчали.

Но ближе к началу учебного года мать всё же вызвала настройщика. Пришёл мастер, снял заднюю стенку и говорит: «А я инструмент этот помню, он стоял в одной семье на Пиритной. На нём пацан занимался. Правда, был он не совсем на голову здоров. Таких ещё называют «солнечные дети», с небольшим синдромом Дауна. Петей звали. Он очень рисовать любил, и на каждой картинке обязательно весёлое жёлтое солнышко выводил. Он и мне тогда картинку нарисовал, пока я у них пианино настраивал, и подарил. Только нет этого Пети уже несколько лет. Помер он. Вон видите, на внутренней стенке пианино накорябано слово «Петя»? Я, когда инструмент у них настроил, но стенку заднюю ещё не прикрутил, покурить вышел ненадолго, а пацан (он тогда классе во втором учился) залез в пианино и нацарапал гвоздём имя своё».

Заменил мастер порванные струны, настроил инструмент, собрал всё на место и ушёл. Нина села за пианино, играет, а звук уже не тот, сразу чувствуется. Ну и ладно.

Начался учебный год, и в музыкальной школе тоже, но Нина к занятиям стала уже терять интерес. Пропускала уроки, практически перестала играть дома. И всё чаще заикалась маме о том, что хочет бросить эту «дурацкую музыкалку», в обычной-то школе задают столько, что уже ни на что времени не остаётся. Но зато на Юру время находилось всегда. С Юрой и в кино, и по гостям, и просто на улице погулять. Однажды Юра пришёл к ней домой и от нечего делать сел за пианино (так-то он обычно им не особо интересовался), а тут открыл крышку и давай обеими пятернями по клавишам бить. Как Бетховен прямо! И неожиданно, видимо, от тряски, тяжёлая крышка с такой силой обрушилась на Юрины руки, что сломала ему три или четыре пальца. Парень визжал так, что перепугал всех соседей. Потом с месяц в гипсе ходил, а Нина за него писала домашние задания.

Пианино же совсем расстроилось, звук пропал. Нина окончательно бросила музыкальную школу, так и не доучившись. И, в конце концов, от бесполезного «гроба» решили избавиться, стоит только, место занимает. Дали объявление в газете, аналогичное тому, по которому сами когда-то нашли это пианино. На дармовой инструмент сразу нашлись желающие. В один из дней приехали несколько мужиков и потащили инструмент из квартиры. Но как-то всё нескладно у них получалось с самого начала — поцарапали обои на стенах, коцнули косяк, зацепились колёсиком за порог, и оно отвалилось… А когда опускали вниз по ступеням подъезда вообще несколько раз роняли. Дармовое ведь — чего церемониться! С горем пополам всё же вынесли из подъезда и начали поднимать по двум доскам в кузов грузовика. Но тут, уже на самом верху, ломается одна из досок и пианино с музыкальным грохотом бьётся оземь. Крышка летит в одну сторону, клавиши — в другую. Полный краш! Отвалилась и задняя стенка, и струны полопались — в общем, конец инструменту. Когда собирали обломки, на одной доске с неокрашенной внутренней стороны прочитали «Петя + Нина» и солнышко нарисовано.

А через полгода или чуть больше Ниночка умерла.

История эта случилась за год до того, как меня призвали в армию, в 1998 году. Домик нам достался буквально за копейки — 200 долларов за хороший пятикомнатный дом, согласитесь, недорого. До этого жили какие-то цыгане, но был он почти в порядке.

Через пару дней после покупки я остался в нем ночевать. Мебели не было, поэтому намостил одно на другое три одеяла и спал на полу. Ночью меня разбудил странный звук — вроде как мышь, а может, крыса, но под самым ухом. Скребет и скребет. Рецепт проверенный: нужно гипса со стеклом намешать и залить в нору, пускай грызет. До утра я просто перетянул постель, послушал немного шумы, решил, что кошку надо завести, и уснул.

Назавтра я замотался и до вечера забыл про это дело напрочь. Немного удивился, что скреблись уже не там, где вчера, а почти под местом, куда я перетянул постель. Ну и ладно — постучал по полу, помяукал, перетянул постель и уснул.

Утром я с сожалением отодрал плинтус, закатил линолеум, развел смесь и отодрал верхнюю доску пола, чтобы налить под нее раствор. Затем «коронкой» выпилил круглую дырку и увидел что-то белое. Расковыряв доски, я обмер. Там лежала человеческая кисть — точнее, скелет кисти: неровно обломанные кости с остатками черного, уже не пахнущего, мяса. Я продолжил раскопку и увидел, что под полом земля и шлаковая «подушка» изрыта ходами, а нижняя доска изодрана на половину толщины. Тела никакого не было — только эта рука.

Я сжег ее в костре, перекаленные кости искрошил молотком, а крошево высыпал в канализационный люк. В церкви взял святой воды и на всякий случай полил полы.

К сожалению, дело не закончилось так просто. Спал я теперь чутко, с ножом в руке, и проснулся уже не от шума, а от нестерпимой вони. Пахло, как дохлая собака. В комнате никого не было, дверь была заперта, но возле постели были земляные катышки, а на простыне отпечаталась грязная босая ступня.

Больше я там не ночевал и мать с отцом отговорил, сославшись на каракуртов, которых я там видел. Когда меня призывали, я упросил отца не ходить в дом — он немного суеверный был, и послушался.

Через три месяца дом сгорел. Вероятно, соседи помогли, так как загорелся он сразу с шести мест. Боюсь, что его история погибла в огне вместе с ним.