Я написал свой рассказ оцените
Солдат
Я почти не жил. Дни проходили друг за другом, а я сидел, наблюдая, как время уходит сквозь пальцы. Просыпался поздно, засыпал рано, пролистывал чужие жизни в телефоне, спорил о пустяках, ничего не делал. Казалось, впереди была вечность, и я думал, что всегда успею. Но вечность оказалась обманкой.
Я не понимал, что теряю. Каждый день был похож на предыдущий, как старая пленка, застывшая на одной и той же сцене. Иногда я пытался делать что-то важное, но даже эти попытки быстро растворялись в привычной пустоте. Я смеялся, улыбался, шутил — но всё это было только шумом, который не оставлял следа.
И вот однажды всё изменилось. Маленький лист бумаги с официальной печатью — повестка. Она лежала на столе, как будто ждала меня целую жизнь. Я смотрел на неё и впервые ощутил холод: жизнь, которую я не замечал, закончилась раньше, чем я успел понять.
Я не помню, сколько времени сидел и смотрел на неё. Бумага была обычной, тонкой, почти невесомой. Странно, что именно она смогла перевесить всю мою прошлую жизнь. Я ожидал паники, крика внутри, злости — чего угодно. Но было только тихо. Слишком тихо. Как будто во мне выключили звук.
Собираться оказалось просто. У меня и не было ничего, что хотелось бы взять с собой. Пара вещей, которые носил годами, не задумываясь. Комната смотрела на меня пустыми стенами — она ничего не просила оставить, ничего не напоминала. Я вдруг понял, что если бы я сейчас не вернулся, здесь бы ничего не изменилось. Пыль осела бы так же ровно. Окно так же пропускало бы свет. Моё отсутствие никто бы не заметил.
Дорога была длинной. Мы ехали молча, сидя плечом к плечу, будто чужие люди, объединённые одной ошибкой времени. Иногда кто-то пытался шутить, но смех падал на пол вагона и там же умирал. Я смотрел в окно, на проносящиеся поля и дома, и впервые ловил себя на мысли, что смотрю по-настоящему. Не сквозь, не мимо — а именно смотрю. И от этого внутри становилось тревожно.
Когда нас привезли, мир стал резким. Громким. Слишком настоящим. Запах металла, сырой земли, дыма — всё это било по чувствам, будто кто-то силой открывал мне глаза. Люди вокруг двигались быстро, кто-то ругался, кто-то молчал, а я шёл рядом, ощущая только шаги под ногами и собственное дыхание.
В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал и слушал дыхание других, шорохи, далёкие глухие звуки, которые я ещё не умел различать. И впервые за много лет мне стало страшно не умереть. Страшно было другое — что я так и не успею пожить.
Проснулись мы рано. Едва успели открыть глаза, как нас уже ждали — горячая точка, неизвестность. Нас загнали в самолёт, и вот мы уже летим, куда-то, за окном темнота, а внутри меня — пустота. Ни паники, ни страха. Просто мысль: «Что будет дальше?»
Когда самолёт приземлился, мир сразу изменился. Жаркий, тяжёлый воздух ударил в лицо, запах пыли и горелого, смешанный с потом и металлом, пронзил ноздри. Солдаты вокруг двигались быстро, кто-то ругался, кто-то молчал, а я шёл рядом, ощущая только шаги под ногами и собственное дыхание.
День растянулся в непрерывную череду действий: проверка оружия, распределение заданий, инструкции, беготня между штабом и временными позициями. Всё было будто в тумане — каждое движение одинаково, каждое слово быстро растворялось в шуме и голосах. Иногда взгляд ловил что-то живое: раненого солдата, собаку на позиции, мутный свет сквозь облако пыли. Но я почти не реагировал, просто наблюдал, словно сквозь стекло.
Вечером, когда свет стал мягче, а день медленно угасал, нас отправили в палатки. Я лёг на холодную раскладушку, чувствуя тяжесть всего прожитого дня в костях. В голове не было мыслей о страхе, только тихое осознание: я жив. Тело уставало быстрее, чем разум, и я позволил себе раствориться в этом усталом спокойствии.
Снаружи слышались шорохи, далекие голоса, хлопанье палаточных клапанов. Я закрыл глаза и, впервые за много часов, ощутил себя не пустым. Время текло медленно, как вода, и я заснул, будто погружаясь в непривычный покой, который впервые ощущался настоящим.Утро начинало светать. Тишина была плотной, почти ощутимой, как покрывало, натянутое над лагерем. В этот момент всё казалось остановившимся. Даже ветер не шевелил палатки.
И вдруг — взрывы. Рёв, который пробил мне грудь, ударил по ушам. Пульс стрелы, огонь, дым, запах пороха и земли. Стрельба, хаотичная, резкая, как если бы сама реальность треснула на куски.
Крики. Человеческий голос, искажённый страхом и болью, рваные звуки, которые одновременно пугали и звали. Кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то стонал. В этом хаосе невозможно было различить одного от другого — только шум, который проникал в каждую клетку тела.
Полная боевая готовность. Всё внутри меня включилось, как механизм. Сердце билось ровно, холодно, а руки сами хватали оружие. Я слышал, как вся рота соскакивает с кроватей, как замки и ремни щёлкают, как шаги по земле становятся единым ритмом.
Мы одевались, надевали шлемы, проверяли автоматы, молча обмениваясь взглядами. Никто не говорил лишнего — слова в этот момент не могли остановить хаос.
Я вышел на улицу. Мир, который только что был утренней тишиной, исчез. Всё вокруг — дым, разрывы, крики, огонь. На нас напали. Мы должны были отбить атаку. Каждый шаг, каждый вздох — это жизнь, висящая на волоске.
В какой-то момент в голове появились мысли, странные и неуместные.
А что будет после смерти?
Что будет, если меня сейчас убьют?
Я не успел додумать.
Боль ударила в грудь так, будто меня пробили насквозь раскалённым ломом. Воздух исчез. Я упал, не понимая — как, куда, зачем. Мир перевернулся, смешался, рассыпался на осколки. Я уже не видел, только слышал. Отдалённо. Будто через воду.
Голоса.
Мои сослуживцы.
Чьи‑то крики.
Команды.
Врачи.
Все звуки тонули, уходили куда-то назад, словно кто-то медленно убавлял громкость реальности. Боль в груди ещё была, но уже не острая — глухая, тупая, как воспоминание о боли.
И тогда появился тоннель.
Длинный. Узкий. Спокойный. В конце — свет. Не яркий, не ослепляющий, а тёплый, ровный, притягивающий. Я двигался к нему, не ногами — мыслью. И пока шёл, смотрел по сторонам.
Стены становились прозрачными.
На них мелькали моменты жизни. Но не моей. Той, которой у меня не было. Чужие, возможные, упущенные. Простые сцены: смех за столом, чьи-то руки, солнечный день, разговоры ни о чём, обычное «как прошёл день». Всё то, что казалось раньше неважным. Всё то, что я так и не прожил.
И именно там, в этом тоннеле, я понял.
Моя жизнь закончена.
И она была скучной.
Пустой.
Ужасно короткой.
Я умру — и миру будет всё равно.
Не потому что мир жесток, а потому что я так и не стал в нём чем-то живым.
Боль в груди окончательно угасла, когда я приблизился к свету. Стало легко. Почти спокойно. И прежде чем шагнуть в него, я сказал сам себе — тихо, без пафоса, как истину, до которой доходят слишком поздно:
Нужно было ценить жизнь.
Она может оборваться в любой момент