Остров
Последнее, что Он помнил, а так же всё, что помнил вообще, была холодная вода, пытавшаяся пробраться в желудок и легкие, да огни на удаляющемся теплоходе. Жизнь до падения в воду и после, вплоть до спасения (хотя спасением это назвал бы лишь сумасшедший), осталась где-то в прошлом, будто волны вымыли их из головы своей незадачливой жертвы. Этим они проявили, по его мнению, недюжее сострадание — теперь ему некого жалеть перед собственной смертью и не о чем сожалеть. А смерть не за горами — это точно.
Остров, на который его выбросило, размером больше всего походил на диван. Такой каменный и неудобный диван. Холодный. Находившийся среди пучины непригодной для питья воды. На какое-то время ему в голову пришла мысль, что проще будет утопиться. Опустить голову в воду и вдохнуть. “Это больно, особенно больно в сочетании с соленой водой”, — прозвучал в голове осторожный голос. “Чушь, вместе с водой при вдохе придет эйфория, которой ты еще не переживал”, — уверенный голос звучал так, будто знал о чём говорил.
— И не переживу, — от чего-то вслух ответил Он и закрыл глаза.
Сознание исчезло быстро. Кошмар же, что творился вокруг сменился другим — более бредовым вариантом. Во сне остров стал больше и был уже не маленьким каменным осколком, а вполне себе приличным убежищем и домом для незадачливого Робинзона: песчаный пляж продолжался зеленью тропического леса, за первыми деревьями которого виднелось озеро с растянутым неподалеку от него гамаком.
Он хотел пить, так сильно, что не смотря на боль во всем теле смог подняться на ноги и пойти в сторону озера. С каждым шагом жажда становилась все сильнее, горло ощущалось как нечто пересушенное и потрескавшееся, уже не способное даже впитывать влагу. К жажде прибавилась злость на себя, за то что так медленно идет, на озеро, что оно так далеко, да и на всё вообще.
Добравшись до воды, Он стал жадно глотать, опустив в нее голову. Но жажда если и проходила, то только после большого количества выпитого и совсем ненадолго, превращая процесс питья в бесконечное и беспокойное занятие. А потом озеро и вовсе оказалось вдалеке, как-то очень резко и неожиданно. Его тащили, опять по камням, двое людей в оранжевых жилетах спасателей, но делали они это явно против желания спасаемого и каких либо инструкций, если такие вообще существовали. Тащили его за ноги, а сам он при этом цеплялся пальцами за мокрые камни, не хотел спасаться.
Утром, проснувшись, поднявшись на ноги и дойдя до тени, он встал на колени и стал пить, зачёрпывая воду руками; и только напившись понял, что терял сознание совсем на другом острове, а все что его окружает видел в ночном бреду.
Сны реальны ровно до того момента, пока не проснешься, Он знал это точно. Так как же определить, спишь ты сейчас или пребываешь в миру своих грез? Для него это не было сложной задачей. Лежа в гамаке и смотря на то, как листья дивных деревьев, названия которых были ему неизвестны, колышутся на теплом ветру, он думал слишком о многом и порою даже абстрактном. Во сне же так никогда не выходило: нужно было бежать от опасности, стремиться к цели, наслаждаться вещами недоступными в реальной жизни… одним словом мыслям не было места во снах, только желания, страхи и потребности правили ими. По крайней мере у него так было всегда.
— Всегда, забавное слово для того, кто помнит себя лишь со вчерашнего вечера, — задумчиво произнёс он.
— На самом деле не очень, — осторожный голос звучал откуда-то справа, — ты, конечно, потерял воспоминания о некоторых вещах, но это не значит, что исчезло совсем всё. Вот скажи, сколько будет семью семь?
— При чем здесь математика?
— При том, что ты не помнишь, как учился ходить, но умеешь это делать, также как способен говорить и думать, кажется. А еще ты знаешь, что семью семь это математика и ответ будет: сорок семь, — уверенный голос был гораздо ближе голоса неуверенного, его обладатель, если бы он существовал, мог бы находиться от Него буквально в сантиметре.
— Сорок девять, — поправил Он голос.
— Без разницы, мямля хотел сказать, что родился ты не вчера, и я его в этом поддерживаю. Память же, вещь вообще относительная, — уверенный голос надменно фыркнул, будто выражая свою неприязнь к такой бесполезной по его мнению вещи и замолчал.
— Но мы — это наша память, — решил поспорить Он.
— Мы — это реакции, рефлексы, привычки, предпочтения, чувства, — уверенный голос казалось брезговал говорить о подобных вещах, — любовь, если тебе так будет угодно. Если ты любил клубничное мороженое, то не применяешь его на шоколадное, только потому что забыл факт этой любви.
Он задумывался. Клубничное мороженое, кажется, это и правда было лучшим холодным лакомством. Как здорово было бы сейчас съесть один, а то и парочку рожков такого.
— Какого?! — закричал Он и вскочил с гамака, появившееся в его руке мороженое упало на землю.
— Эх ты, такую вкусняшку профукал, но ничего, захоти еще, — уверенный голос явно хотеле передать Ему немного своей уверенности.
— Что значит захоти еще?
— Ну, похоже, что остров исполняет твои желания, — пояснил неуверенный голос, — так что просто еще раз захоти мороженое.
Он захотел. И стаканчик с клубничным мороженым появился у него в руке.
А дальше Он постепенно привык. К голосам, к острову, к тому, что его желания исполняются.
Первые дни, Он просто озорно игрался, создав для себя на самой границе пляжа и воды высокую башню волшебника с шикарными комнатами внутри, богатой библиотекой, ванной с небольшим бассейном, электричеством, берущемся неоткуда и всей необходимой техникой. Интернета только не было, как и любой другой связи. Зато на крыше поместился порт для настоящего дракона, которого он пожелал несколько позже.
Огнедышащий и летающий ящер, воплотивший в себе личность уверенного голоса, отлично подошёл Его новому образу всемогущего мага, а также игре в фэнтезийное средневековье, ареной для которой стал всё увеличивающийся остров.
Он придумал целые королевства, раздоры и союзы, королей и их подданных. Были дни, когда маг ударялся в политику, свергая правителей, разрушая союзы и перекраивая карту влияния местных монархий. Иногда, оседлав дракона, отправлялся в неизведанные дали и таинственные, забытые всеми города, преимущественно для того, чтобы спасти прекрасную принцессу с длинными светлыми волосами и высокой пышной грудью в которую он превратил голос неуверенный.
Когда средневековье стало скучным и обыденым, на смену волшебным пейзажам и существам пришел город с кипящей в нём жизнью. От башни и принцессы и с драконом он, однако, не отказался, так же как и от волшебных сил — ими весело было проучивать злодеев, скрывающихся под личинами добрых горожан, или не скрывающихся вовсе. Дорогие машины, любые развлечения — всё, что подсказывала фантазия и опыт забытой жизни, было в его распоряжении. Он любил быть героем.
Но вскоре устал от игр с собственными желаниями.
Город исчез, остров вновь стал небольшим, а Он, сидя на берегу и думая, как вернуться домой, решил, что может пожелать огромную океаническую яхту, которая быть может выведет его к людям. Решение более чем глупое, но к тому времени Он слишком привык, что мир подчиняется его воли.
Желание привычно исполнилось, но стоило кораблю отойти от острова всего на несколько своих корпусов, как металлические борта стали таять в воде, словно были сделаны из сахара, а хотелки перестали исполняться.
Течение вынесло Его обратно на остров. Он больше не сходил с пляжа, ничего не желал, лишь тихо прошептал перед сном:
— Хочу вернуться домой.
Митя привычно проснулся утром под мелодию, которая когда-то была любимой, а нынче исполняла роль будильника и постепенно становилась всё более ненавидима.
— Завтракать! — звали с кухни мамин голос и запах свежих блинчиков.
Дважды предлагать не пришлось. Парень вскочил с кровати и ломанулся на кухню, врезавшись по пути в отца, который лишь улыбнулся от такого утреннего происшествия-аварии и потрепал сынишку по голове.
На дворе стояла пятница — последний учебный день, скрашенный легкой прохладой и ясным солнечным небом. Уроки текли лениво, мысли уже были далеко за пределами биологии и физ-ры, там где на часах уже пятнадцать минут пятого, а симпатичная Валерия, неожиданно ответившая согласием на предложение погулять вместе, ждет его в беседке на набережной.
Её улыбка была искренней и радостней обычного, а платье не по погоде коротким. Сжимая теплую и мягкую ладонь своей спутницы, Митя был на седьмом небе от счастья — он первый раз гулял с девочкой взяв её за руку и уже, боясь собственных мыслей, строил планы на будущее. Представлял, как он закончит в этом году школу, как они с Лерой пойдут поступать в один вуз и конечно на один и тот же поток. Будут проводить всё-всё время вместе, а потом, на пятом курсе или после получения диплома поженятся…
За этими мыслями Митя не заметил, как набережная сменилась песчаным пляжем. Длинный дом, стоявший на улице, по которой они шли, обрывался так же резко, как и сама улица. Митя обернулся и увидел людей, ходящих по своим квартирам, занимающихся обычными домашними делами и даже не замечающих отсутствие стен.
Он посмотрел на Леру и перестал быть Митей, вновь забыв всю жизнь, что была до острова. Забыв имя девушки, что была сейчас перед ним. Она непонимающе улыбалась.
— Нет, — сказал Он и чуть не расплакался от обиды на остров, на предательство и попытку обмана.
—————
Он больше ничего не хотел, на этот раз в самом деле ничего. Просто сидел у воды, глядя на горизонт. Солнце на острове вставало и садилось в одной точке, наверное, чтобы Ему было удобнее наблюдать и рассветы и закаты, никуда не отходя от башни. Пока однажды вечером за его спиной не раздался новый, доселе незнакомый, голос, не принадлежащий ни дракону, ни принцессе:
— Привет, ты знаешь, грустить в одиночестве совсем-совсем неправильно.
Он повернул голову и увидел пони: розовую, с кудрявыми хвостом и гривой еще более насыщенного розового цвета, чем она сама. Стоило бы удивиться, в обычной ситуации он бы так и сделал, но сейчас лишь отметил для себя, что она милая; пони же продолжала говорить, даже тараторить:
— И я не говорю, что грустить надо в компании друзей, вовсе нет! Я однажды загрустила, пока друзей не было рядом, так у меня грива разгладилась, представляешь?! И это не самое страшное, самое страшное то, что я напридумывала себе всяких глупостей, а госпожа Редька даже не сказала, что это глупости. Вот ведь редиска… нет, редька, но знаешь, мы мало были знакомы на тот момент. Так к чему я это говорю, — пони шумно набрала в легкие в воздух и продолжила, — если тебе грустно, нечего сидеть в одиночестве или думать, что мешок с мукой сможет стать хорошим собеседником, надо идти к друзьям, ведь они могут показать, что нет причин для грусти, а проблемы для одного пони легко решаемы, если пони будет шесть. Или семь, ведь когда проблемы случаются у Твайлат может понадобиться помощь самой Селестии. И она тоже хороший друг, мы писали ей письма…
— Стой, — оборвал он бесконечный поток слов.
Пони, сидевшая до этого на крупе, встала и вопросительно посмотрела на человека.
— Стою, а зачем?
Он закрыл лицо ладонью, которая через десяток секунд сползла на щеку, обнажая улыбку на его лице.
— Чтобы я мог спросить кто ты.
— Ой, я — Пинки Пай! — розовая пони протянула ему переднюю ногу.
— Очень приятно, Пинки Пай…
— Можно просто Пинки, перебила его пони, забавно махнув копытцем.
— Очень приятно, Пинки. И ты говорящая пони, так? Прости, если это прозвучало грубо.
Пони очень внимательно и с серьезным видом осмотрела себе.
— Агась, похоже, когда я вышла на твой пляж ничего не изменилось и я всё ещё пони. Что очень здорово, ведь мне нравится быть пони! А почему ты спросил, у тебя проблемы со зрением?
— Нет, кажется, нет. Но раньше мне не приходилось видеть говорящих пони.
— Пффф, — Пинки рассмеялась, — подумаешь, мне раньше тоже не приходилось находить за кустами малины пляж с башней, драконом и неизвестным человеком, но всё, как говорится, бывает в первый раз.
Он согласно кивнул.
— Пойдём? — пони указала в сторону кустов, которых точно не было на острове до её появления. — Я познакомлю тебя со своими друзьями, они очень хорошо умеют решать проблемы вызывающие грусть. Рэрити знает всё о стиле, красоте и о том, как правильно быть щедрым. Эпплджек научит тебя, как быть счастливым трудясь и говоря правду. Реунбоу покажет, что никогда не стоит сдаваться, а Флаттершай подарит питомца, ведь если тебе есть перед кем быть ответственным, то грустить некогда и да и нельзя. Твайлат очень умная, а грусть в обществе пони, которая считает себя умной просто невозможна…
— А какая ты пони?
— О, а это сюрприз, а испортить сюрприз, это худшее, что может сделать пони, поэтому я тебе не скажу! Но ты можешь пока считать меня просто хорошей пони.
— Ты определенно хорошая пони, Пинки.
Розовогривая лошадка еще раз задорно рассмеялась и скрылась за кустами малины. Он последовал за ней.
Остров был похож на кусок камня. На нем, еле помещаясь, лежал парень, на которого с высоты разрушившейся башни счастливо смотрели дракон и принцесса. А где-то уже невдалеке навстречу своей цели спешила лодка со спасателями.
— Ты растворяешься, — заметил неуверенный голос.
— Он больше не на острове и все его желания исполнены, эти тела скоро исчезнет, как и всё, что рождено его пустыми хотелками.
— Жаль, ты выглядишь круто, — голос всё ещё был не уверен.
— Ты тоже ничего, но нам еще встретятся немало подопечных, думающих, что принцессы и драконы — это круто.
Спасибо за прочтение и простите за ошибки:)
