АНТРОПОЛОГ СРЕДИ МАГОВ
В начале восьмидесятых молодая аспирантка из Кембриджа начала ходить на собрания лондонских ритуальных магов. Она становилась полноправным членом группы: с посвящением, с домашними заданиями по визуализации, с попытками вызывать духов вместе со всеми. Звали её Таня Луман, и тема её диссертации звучала примерно так: как нормальные, образованные, вполне успешные взрослые люди - юристы, программисты, учителя - приходят к убеждению, что они умеют колдовать.
Через несколько десятилетий та же исследовательница будет сидеть в евангелических молитвенных группах в Чикаго, слушать рассказы людей о голосе Бога, который они различают так же ясно, как голос соседа за стеной, а потом поедет интервьюировать людей с диагностированной шизофренией в Калифорнии, Гане и Индии - чтобы выяснить, почему голоса в их головах звучат настолько по-разному в зависимости от того, в какой стране эти головы живут.
Луман - профессор антропологии Стэнфорда, и в её случае слово «еретик» нужно применять с осторожностью. Она не открывала запретное знание и не воевала с научным истеблишментом за право доказать нечто сенсационное. Скорее наоборот: она заходила на территорию, которую большинство серьёзных учёных считали недостойной серьёзного изучения - магию, говорение языками, голоса в голове верующих, - и обращалась с этим материалом с той же строгостью, с какой химик обращается с пробиркой. Ересью её работу делает не результат, а сама готовность отнестись к субъективному религиозному опыту как к предмету, заслуживающему точного описания, а не насмешки или богословского спора.
Луман получила диплом по фольклору и мифологии в Рэдклиффе, затем поехала в Кембридж изучать социальную антропологию у Джека Гуди и Эрнеста Геллнера - фигур, определивших британскую антропологию XX века. В 1986 году она защитила диссертацию по результатам нескольких лет включённого наблюдения за лондонской магической сценой: участвовала в обрядах викканского ковена и нескольких орденов церемониальной магии, изучала, как обычные горожане превращаются в практикующих оккультистов. В 1989-м это вышло книгой «Persuasions of the Witch's Craft» - «Искусство убеждения колдовского ремесла».
Главный вывод книги звучит обманчиво просто, но в нём вся суть метода Луман. Люди не приходят в магию потому, что внезапно поверили в сверхъестественное. Они приходят туда из любопытства, скуки, желания компании единомышленников - а вера нарастает постепенно, через саму практику. Луман назвала этот процесс interpretive drift, интерпретативным дрейфом: серией маленьких, почти незаметных сдвигов в том, как человек привычно объясняет себе происходящее. Сначала совпадение объясняется случайностью. Потом - «забавным совпадением». Потом человек ловит себя на мысли, что ритуал, кажется, действительно подействовал. Каждый шаг сам по себе ничтожен, но за несколько месяцев регулярной практики дрейф уводит человека очень далеко от той рациональной точки, с которой он стартовал. При этом, что важно, Луман подчёркивала: эти же самые люди оставались в остальной жизни совершенно функциональными - юристами, инженерами, родителями. Магическое мышление включалось ситуативно, как отдельный режим работы сознания, а не как тотальная смена картины мира.
Двадцать с лишним лет спустя Луман повторила тот же манёвр совершенно с другой аудиторией. Она провела два года, посещая собрания церкви Vineyard - крупной евангелической деноминации с сотнями приходов по США, - и описала результат в книге «When God Talks Back», изданной в 2012 году и вошедшей в список заметных книг года по версии New York Times.
Прихожане Vineyard говорили о Боге не как об абстрактном принципе, а как о собеседнике: они слышали Его голос, чувствовали Его прикосновение, получали от Него конкретные советы по поводу работы или отношений. Луман честно формулирует методологическую позицию антрополога перед лицом подобных заявлений: у неё нет инструмента и нет права выносить вердикт, существует ли Бог на самом деле. Зато у неё есть инструменты, чтобы описать, что именно происходит в сознании человека, который убеждён, что Бог с ним заговорил.
Здесь она ввела термин, который позже станет одним из самых цитируемых в её работах - sensory override, буквально «сенсорное переключение» или «перехват ощущений». Это не галлюцинация в клиническом смысле, не симптом болезни. Это ситуативный опыт, в котором мысль, образ или внутренний голос на короткое время ощущается с такой яркостью и внешней достоверностью, как будто пришёл снаружи, а не родился внутри головы. Молитвенная практика, по наблюдениям Луман, целенаправленно тренирует именно эту способность - научиться слышать собственное воображение настолько отчётливо, что оно начинает восприниматься как голос извне.
Самое сильное место в работе Луман - момент, когда она перестала быть просто наблюдателем и заговорила языком экспериментальной науки. В рамках Spiritual Disciplines Project она с коллегами набрала группу верующих христиан и случайным образом разделила их на несколько условий: одни в течение месяца ежедневно практиковали по тридцать минут целенаправленную молитву, построенную на технике направленного воображения, другие занимались изучением библейских текстов без той же интенсивности воображаемого диалога.
Результат оказался статистически различимым: участники именно молитвенной группы значимо чаще, чем контрольная группа, начинали сообщать о ярких сенсорных и квазисенсорных переживаниях - ощущениях присутствия, голосах, видениях, - которые они интерпретировали как свидетельство контакта с Богом. Это уже не интервью и не описательная этнография, а контролируемое исследование с измеримым эффектом конкретной практики на конкретный тип субъективного опыта. Луман сама не без иронии вспоминала реакцию коллег-психологов на конференциях: когда она показывала единственный слайд со статистикой после получаса рассказа о полевой работе, один из них с улыбкой произнёс «данные!» - настолько непривычно было видеть количественные результаты из уст антрополога.
Эту же логику она довела до предела в теории, которую назвала cultural kindling - «культурное разжигание» духовного опыта. Идея в том, что некоторые телесные состояния - сонный паралич, ощущение присутствия рядом, выход из тела - встречаются у людей по всему миру независимо от культуры, потому что коренятся в общей физиологии мозга. Но какие из этих состояний человек замечает, как часто они повторяются и в какие смысловые рамки укладываются - это уже целиком определяется культурным контекстом. Если культура предлагает богатый словарь и постоянную практику для распознавания присутствия духов, человек начинает замечать соответствующий опыт чаще. Это и есть разжигание - не выдумывание опыта с нуля, а избирательное усиление уже существующей физиологической возможности через практику и язык.
Кульминацией этой линии исследований стала, пожалуй, самая известная и самая методологически строгая работа Луман - межкультурное сравнение того, как звучат голоса у людей с клинически подтверждённой шизофренией. Вместе с коллегами-психиатрами из Индии и Ганы она организовала структурированные интервью с шестьюдесятью пациентами: по двадцать человек в Сан-Матео в Калифорнии, в Ченнаи в Индии и в Аккре в Гане, все с подтверждённым диагнозом по критериям шизофрении. Результаты вышли в British Journal of Psychiatry - одном из самых авторитетных психиатрических журналов мира, что само по себе говорит о научном статусе этой работы.
Картина получилась поразительно отчётливой. Американские пациенты описывали свои голоса как враждебные и жестокие: голоса говорили им, что они никчёмны и должны умереть, голоса были полны насилия. В Гане люди слышали скорее голос Бога, который предупреждал их не игнорировать злые голоса - то есть даже негативный опыт встраивался в религиозную, осмысленную рамку. В Ченнаи пациенты чаще описывали голоса знакомых или родственников, которые указывали им, какие домашние дела нужно сделать - раздражающие, но не разрушительные.
Луман предложила объяснение, которое прямо перекликается с её более ранними наблюдениями над магами и евангелистами: американцы, по её словам, склонны воспринимать собственное сознание как закрытую приватную крепость, куда чужому голосу вторгаться попросту не положено - поэтому любой непрошеный голос внутри головы автоматически считывается как нечто враждебное и опасное. В культурах, где границы между собственным «я» и внешним миром духов и предков проведены менее жёстко, тот же по сути нейрофизиологический феномен встраивается в куда менее травматичную интерпретацию. Позже эта линия исследований была расширена на Шанхай, где голоса пациентов с шизофренией оказались заметно сосредоточены на политических темах - ещё одно подтверждение того, что культурный контекст формирует содержание галлюцинаций, даже если не формирует сам факт их возникновения.
Это исследование имеет прямые практические последствия, которые сама Луман не устаёт подчёркивать в интервью. Западная клиническая психиатрия долгое время обращалась с голосами пациентов как с бессмысленным неврологическим шумом, который нужно просто заглушить медикаментами, не вникая в содержание. Подход Луман предполагает, что содержание голосов - это не случайный мусор, а в каком-то смысле культурный текст, который можно и нужно читать, и что само отношение к голосам как к диалогу, а не как к симптому, потенциально способно облегчить течение болезни.
Работа Луман не свободна от споров, и это нормально для любой серьёзной науки. Главная методологическая претензия касается классического антропологического вопроса о включённом наблюдении: исследовательница, которая сама практикует ритуалы вместе с магами или молится вместе с верующими, рискует утратить дистанцию, необходимую для объективного анализа - явление, которое в антропологии иронично называют «уходом в туземцы». Другие исследователи паганизма, в частности Сьюзан Гринвуд, прямо спорили с подходом Луман, настаивая, что западная рационалистическая рамка, через которую та анализировала магическое мышление, сама по себе искажает предмет исследования, и предлагая феноменологический подход, в котором магический опыт описывается изнутри, без попытки рационально его объяснить.
Есть и противоположная претензия - со стороны социологов, для которых интервью с двадцатью пациентами в каждой стране и отсутствие строгого контроля множества переменных выглядят недостаточно надёжной выборкой для громких культурных обобщений. Сама Луман в своих более поздних статьях открыто признаёт это методологическое напряжение между дисциплинами: то, что для антрополога является богатой качественной данностью, для статистика выглядит анекдотом, нуждающимся в перепроверке на тысячах испытуемых. Она не отрицает ценность количественных проверок - наоборот, сама пыталась двигаться в эту сторону через контролируемые эксперименты вроде Spiritual Disciplines Project, - но настаивает, что без многолетнего погружения в живую практику конкретной общины количественные данные рискуют измерять не то, что реально происходит в головах людей.
Главный сдвиг, который производит работа Луман, касается не магии и не богословия, а самого устройства человеческого сознания. Долгое время существовало негласное разделение: есть нормальное мышление и есть патология, есть рациональные взрослые и есть те, кто верит в духов или слышит голоса - и эти категории считались почти непроницаемыми. Луман на протяжении сорока лет методично показывает, что граница проходит не там, где её привыкли искать. Способность слышать внутренний голос так ярко, что он ощущается внешним, заложена в архитектуру обычного, не повреждённого болезнью мозга - и активируется конкретной, тренируемой практикой: ритуалом, молитвой, медитацией.
Это не означает, что Бог реален или что магия работает в физическом смысле - сама Луман подчёркнуто отказывается выносить такие суждения. Но это означает, что миллионы людей, описывающих переживание сверхъестественного как абсолютно реальное, не лгут, не симулируют и не больны: они тренировали определённый когнитивный навык так же методично, как спортсмен тренирует мышцу, и в какой-то момент тренировка дала результат, ощутимый как настоящий контакт. Для культурной психиатрии это означает необходимость пересмотреть, как лечить голоса в голове - не глуша их одинаковыми таблетками независимо от культурного контекста пациента, а понимая, что само содержание и эмоциональный тон этих голосов отражают то, в какой картине мира вырос человек, их слышащий.
Продолжение следует.
