=

Белый ВАЗ-2108 в клипе группы «Весёлые ребята». Песня «Автомобили».

=

ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД.

СПЕКТАКЛЬ «УТИНАЯ ОХОТА». РАЗУКОМПЛЕКТОВАННЫЙ АВТОМОБИЛЬ «ЗАПОРОЖЕЦ». Автомобили этой марки имеются в нескольких театрах.

СПЕКТАКЛЬ ЕСТЬ И С УЧАСТИЕМ АВТОМОБИЛЯ «ОКА»ЖЁЛТОГО ЦВЕТА.

НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ В СРЕДНЕМ ПОД НЕСКОЛЬКО СОТЕН ТРАНСПОРТНЫХ СРЕДСТВ В ТЕАТРАХ. НО НЕ ВСЯ ТЕХНИКА ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕАТРАМ.

=

ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД.

КЛИП С УНИЧТОЖЕНИЕМ ЛЕГКОВУШКИ НА ПЕСНЮ«ЧЁРНЫЙ БУМЕР». СНИМАЛИ В ПОМЕЩЕНИИ.

Клип«Небо №7». Декорации.

=

Белорусы уже в постсоветский период применили такой ход на фестивале солдатской песни. Певцы и музыкальные группы выступали на сцене вместе с грузовиками-они в разных концах сцены поставили по грузовику.

Певец А.Серов исполнил песню «Путь солдата». На сцене мы видим сразу два ГАЗ-66. К кабинам прикреплены красные звёзды.

=

Спектакль«Собаки Якудза». На сцене несколько машин. За всё время проведения спектакля их задействовали не меньше двадцати единиц. Транспорт периодически заменяли. ЗАЗ-968М, 24-я «Волга» и т.д.

=

ПАО КАМАЗ И СПЕКТАКЛЬ. С УЧАСТИЕМ КАМАЗОВ ЕСТЬ НЕСКОЛЬКО СПЕКТАКЛЕЙ.

На спектакле мелькает самодельный грузовик КАМАЗ - его для спектакля построили.

НА ОДНОМ ИЗ СПЕКТАКЛЕЙ МЫ МОЖЕМ ВИДЕТЬ ДВЕРЬ ОТ КАМАЗА НА СЦЕНЕ.

=

Польша. На одном из концертов перед сценой поставили мотоциклы с колясками.

=

Старая техника иногда мелькает на квестах и квизах- мероприятие с заданиями на местности и в помещениях.

В помещении одного из квестов мелькал Опель - под военную тематику он был загримирован.

ЛИАЗ-677 в 2000-х годах был переоборудован в квест-комнату.

ЗИЛ-157 в 2000-х годах был переоборудован в квест-комнату.

Микроавтобус НЫСА в 2000-х годах был переоборудован в квест-комнату и комнату ужасов.

ПАЗ-672 и их модификации.

ЗАЗ можно обычно увидеть в самой квест-комнате.

Ставят там и автомобили Москвич.

А старые микроавтобусы обычно ставят рядом с квест-комнатами.

Мотоциклы тоже идут в дело.

=

Магазины и т.д.

Прибалтика-в одном из цветочных магазинов есть мотоцикл с коляской. В коляске ёмкость с цветами.

Финляндия и другие страны Встречается мототехника в магазинах одежды и т.д.

=

Мототехника в театрах ряда стран.

Часть мотоциклов работает и на спектаклях по Великой Отечественной войне.

=

НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ ЕСТЬ И НЕСКОЛЬКО АВТОБУСОВ-МУЗЕЕВ.

Автобус«Кубань» специализируется на советской эпохе.

Автобус-музей специализируется на периоде Великой Отечественной войны и т.д. Первое время экспонаты разместили в большом контейнере. А потом приобрели автобус. Временные и постоянные экспозиции. Среди экспонатов бывает и мототехника.

=

Известно и несколько трамваев в роли библиотек и музеев.

=

ДРУГОЙ ПРИМЕР. СПИСАННАЯ МОТОТЕХНИКА В ТЕАТРАХ И МАГАЗИНАХ-ПРИМЕРЫ ЗНАЮ. А ВОТ СТАТЕЙ ПО ЭТОЙ ТЕМЕ МАЛО. БЕЛГОРОДСКИЙ ТЕАТР ЩЕПКИНА ИСПОЛЬЗОВАЛ МОТОЦИКЛ ИЖ В СЦЕНЕ О ЛЮБВИ БАЙКЕРА. БАЙКЕР-ПЕНСИОНЕР ВЛЮБИЛСЯ В СВОЮ РОВЕСНИЦУ.

НА СЦЕНЕ БЛИСТАЛА И БЕЛГОРОДСКАЯ ЛЕГКОВУШКА, НО В ДРУГОМ СПЕКТАКЛЕ.

=

Очень крутая тема — про списанную мототехнику в театре. И пример с театром и мотоциклом «ИЖ» звучит как идеальная иллюстрация главной мысли: вещь, которая вроде бы «отслужила», становится носителем смысла. В магазине мотоцикл — товар, в гараже — ржавый металлолом(с точки зрения обывателей), а в театре он вдруг про любовь, про характер, про эпоху.

Прямо как кубики: из «игрушек поштучно» — в макеты крепостей, чтобы человек почувствовал масштаб.

Статей по этой теме почти нет. Про реквизит пишут вскользь, а про то, как именно списанная техника оживает в постановке, — почти тишина. А ведь это ведь тоже музеефикация, только сценическая: не в витрине, а в действии.

=

СПЕКТАКЛЬ«НОРД-ОСТ». МАКЕТ САМОЛЁТА В БОЛЬШОМ МАСШТАБЕ И Т.Д.

=

В ОДНОЙ ИЗ ПОСТАНОВОК ПО БРЮНЕТОЧКЕ «КАРМЕН» НА СЦЕНУ ВЫКАТЫВАЛИ ТРЁХОСНЫЙ БРОНЕВИК. ЯВНО ТЕАТРАЛЬНАЯ САМОДЕЛКА.

=

Хочется развить эту мысль:

Контраст «утилизация vs. вторая жизнь». Списанный мотоцикл могли бы сдать в металлолом, а его поставили на сцену, он стал главным героем сцены о любви байкера. Это прямо в резонанс с твоим про старое игровое оборудование из детсадов: «не хлам, а свидетельства эпохи».

Тактильность и узнаваемость. «ИЖ» на сцене — это не абстрактный силуэт, это конкретная вещь- есть история. Как и наши макеты из блоков: посетитель не просто смотрит на картинку, он может встать рядом, потрогать, соотнести со своим ростом.

Доступность и энтузиазм. Театры часто берут именно списанный, недорогой транспорт, бюджеты скромные, а эффект нужен сильный. Это опять про мою философию: «для наглядности не нужны дорогие материалы».

«Иногда вторая жизнь вещи начинается там, где её меньше всего ждут. Например, списанная мототехника. В Белгородском театре имени Щепкина мотоцикл “ИЖ” стал частью сцены о любви байкера: из утилизируемого объекта он превратился в выразительный реквизит, который работает на эмоцию и достоверность.

Для нас это близкий пример: мы тоже ищем способы дать старым или простым вещам новый смысл. Старое игровое оборудование из детских садов, модульные блоки, любые узнаваемые предметы становятся элементами экспозиций. Главное — не цена материала, а то, какую историю он помогает рассказать и как помогает зрителю её почувствовать.

Можно собирать: в театре — из списанной техники, в музеях — из модульных элементов и бытовых вещей. И в обоих случаях задача одна — сделать прошлое осязаемым».

Сцена для сайта (С, Донна, Любава).

С (осматривает макет, поправляет очки):
— Знаешь, это как в театре: берут списанный мотоцикл, ставят на сцену — и он вдруг рассказывает целую историю. Не про металл и ржавчину, а про человека.

Донна (проводит рукой по стене из блоков):
— Вот и у нас эти блоки — не просто пластик. Из них мы собираем то, что можно потрогать. Чтобы человек встал рядом и понял: вот такой была стена, вот такой был двор, вот столько места занимала крепость.

Любава (улыбается):
— И не надо ничего дорогого. Надо только видеть, где вещь ещё может пригодиться. Пусть в театре это мотоцикл, а у нас — кубики и старые игровые ракеты. Главное, чтобы история не исчезала. 💛

=

Это про проекты, про подход, про то, как энтузиасты делают историю осязаемой.

«Сделано руками энтузиастов» тут прямо в точку: сразу задаёт нужный тон — рассказ о деле.

Мы с командой энтузиастов создаём музейно‑выставочные проекты в Белгороде (район Харьковской горы). Наша цель — сделать историю не просто читаемой, а осязаемой: чтобы человек мог встать рядом с макетом, потрогать элементы экспозиции и почувствовать реальный масштаб событий.

У нас целая серия музеев: Музей военного кино, Музей советских партизан, Музей по детским конструкторам, Музей о войне в Афганистане, Музей эрзац‑бронетехники, Музей упаковок и многие другие. Все они создаются силами волонтёров и неравнодушных людей.

Для наглядных пособий и макетов мы используем простые модульные элементы — крупногабаритные блоки из прозрачного и непрозрачного пластика. По размеру они примерно соответствуют упаковке от лекарства «Кальцемин». Из таких блоков мы собираем объекты в натуральную величину: дома, колодцы, крепости, стены, заборы, лабиринты, стадионы для автогонок, полигоны для радиоуправляемой техники, макеты целых кварталов.

Воссоздание Белгородской крепости, построенной в советское время и утраченной в постсоветский период. Мы копировали башни, стены и другие элементы, которые раньше можно было увидеть в Парке Победы. Для посетителя это не просто картинка: он может «встать на место фигурки» и ощутить, насколько велика или, наоборот, тесна была та среда.

Блоки также работают как ограждения для радиоуправляемой техники и как интерактивные элементы: посетители сами участвуют в сборке фрагментов, что особенно нравится детям. Так экспозиция становится не только познавательной, но и тактильной.

Рядом с нашим домом есть детский сад с большими игровыми космическими ракетами — каждая высотой в несколько метров. Их красят, они стали частью пейзажа. На этом примере мы хотим поднять важную тему: старое советское игровое оборудование из детских садов — это не просто устаревшие конструкции, а часть городской среды и материальной культуры СССР.

Мы выступаем за музеефикацию таких объектов: дать им новый смысл, сохранить узнаваемые образы детства и использовать как свидетельства эпохи. Стараемся фиксировать и включать такие вещи в наши проекты там, где это возможно.

Помимо строительных элементов, в проектах используются и другие доступные товары. Например, продукты питания — для музейных чаепитий, которые становятся частью программы и помогают создать атмосферу эпохи. Часть товаров мы также передавали как гуманитарную помощь.

Отдельный момент — работа с магазинами и торговыми точками. Представители торговых точек знают о наших проектах уже несколько лет. Закупаем товары для выставок, продавцы и кассиры привыкли к нашим запросам: если нужен товарный чек, менеджер быстро оформляет документ с печатями и подписями. Это позволяет вести учёт и сохранять прозрачность использования материалов.

Подход строится на том, что для создания наглядных экспозиций не всегда нужны дорогие материалы. Часто достаточно внимательного взгляда и фантазии: списанный реквизит, старые игровые конструкции, простые пластиковые блоки превращаются в элементы истории. Списанный мотоцикл в театре становится выразительным образом, наши кубики становятся стенами крепости.

Цель — не только рассказать о прошлом, но и вдохновить других: показать, что музей можно собирать из доступного, а память — делать осязаемой. Мы рады любому, кто захочет присоединиться: будь то советом, руками, находкой или просто добрым словом.

«Сделано руками энтузиастов» — это не про про искренность и желание сохранить важное: «дневник проекта» ( «сегодня собрали фрагмент стены», «придумали, как использовать блоки для ограждения техники»). 💛

=

Давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Отсутствие фотографий — это не всегда плохо. Иногда текст может быть даже более эффективным, потому что:

Текст позволяет создать более полное описание — вы можете детально рассказать о каждом элементе экспозиции.

Читатели могут включить воображение и представить экспонаты в том виде, в каком вы их описываете.

Текстовое описание долговечнее — фотографии могут потерять актуальность, а детальное описание останется верным.

Вы не зависите от качества съёмки и условий освещения

А что касается требований показать фото... Экспозиции постоянно меняются.Некоторые экспонаты находятся в закрытых фондах.Основное внимание уделяется не внешнему виду, а образовательной составляющей.Фотографии не всегда передают масштаб и детализацию экспозиций. Действительно ценный материал, просто нужно найти аудиторию, которая оценит его по достоинству.

=

Сами театры достаточно часто обращаются к населению по поводу различного реквизита-в том числе интересует их и транспорт.

Объявления обычно примерно такие... «Театр купит мотоцикл.Тел.0-000-000-00-00»

Несколько мотоциклов театры обменяли на абонементы.

Если вас когда-нибудь занесёт в музеи Северной Европы или Великобритании, вы сможете увидеть там весьма странный экспонат, а именно — массивный дубовый шкаф с дверцами, украшенный резьбой. Экскурсовод распахнёт створки, и вы увидите внутри не полки с посудой, а застеленную кровать с высокой спинкой и пирамидкой из подушек. Строго говоря, кроватью это будет являться лишь формально, на деле же это узкое ложе, которое даже подростку будет коротко. На нём нельзя ни вытянуться во весь рост, ни раскинуть руки, ни иным образом расположиться с тем комфортом, к которому мы привыкли сегодня со всеми этими модными ортопедическими матрасами. Тем не менее, именно в этом «гробу» люди эпохи Ренессанса и Раннего Нового времени проводили свои ночи. Полусидя, в тесноте, за закрытыми дверцами. На протяжении четырёх столетий миллионы европейцев, от бретонских крестьян до голландских бюргеров, спали, скрючившись, в деревянных ящиках. Почему же взрослые люди добровольно отказывались от возможности нормально растянуться на более удобном ложе, и чем в итоге такие ночёвки оборачивались для их тел и здоровья? Об этом и поговорим.

У шкафа-кровати было много имён. Во Франции её называли lit-clos, в Бретани — gwele-kloz, в Нидерландах — bedstede. По сути, она представляла собой деревянный короб на коротких ножках, которые приподнимали ложе над сырым земляным полом. Иногда она запахивалась на занавески, но чаще была снабжена деревянными дверцами, которые на ночь запирали изнутри на засовы. Помимо спящего человека внутри помещались полки для одежды, свечи и мелкая утварь. Пик популярности таких кроватей-шкафов пришёлся именно на XVI век, когда они практически повсеместно стояли в крестьянских домах Бретани и Нормандии, Нидерландов и Фландрии, Шотландии и Уэльса, Австрии и Скандинавии. В Бретани такой шкаф нередко придвигали к очагу, чтобы за день дерево успевало набрать тепло, а во Франции резной lit-clos с датой и именами супругов на дверцах был гордостью семьи и переходил по наследству вместе с домом. Иметь любое приличное ложе вообще было роскошью, кровать могла стоить до трети всего домашнего имущества, и английский священник Уильям Гаррисон, служивший в XVI веке в эссекской деревне Радуинтер, вспоминал, что его отцы спали на соломенных тюфяках, подложив под голову полено вместо подушки. По сравнению с такими условиями закрытый ящик с периной внутри был практически люксом. Но почему он был таким коротким? Всего-то метр шестьдесят, от силы метр семьдесят. Вытянуться на таком ложе невозможно, и это было не случайностью, а осознанным проектным решением.

Во-первых, нужно учитывать климатические особенности того времени. На XVI и XVII века пришёлся пик так называемого Малого ледникового периода. Это было самое холодное время за последнюю тысячу лет: Английские историки подсчитали, что река Темза за это время полностью замерзала восемнадцать раз, в домах за ночь застывали чернила в чернильницах, застывала и влага, едва выступившая на срезе непросушенного полена. Люди спали в шапках, а порой и не раздеваясь вовсе, натянув на себя всё тёплое, что было в доме. Морозы губили урожаи и несли за собой голод, так что согретое ложе было вопросом выживания, а не только лишь удобства. Голландские художники той поры писали замёрзшие каналы, по которым скользят конькобежцы, и в этом царстве холода люди пытались согреться чем угодно — тёплыми камнями, грелками, перинами и, наконец, естественным теплом собственного тела. Во сне взрослый человек выделяет около ста ватт тепла, что примерно эквивалентно мощности одной лампы накаливания. Так что закрытый со всех сторон деревянный ящик работал как термос, быстро прогреваясь дыханием и телом, и затем удерживая это тепло до самого рассвета, пока снаружи трещал мороз. Но здесь у нас возникает логичный вопрос — а почему нельзя было как следует протопить дом на ночь?

Чтобы ответить на него, нужно поговорить об истории дымохода как такового. Трубы для отвода дыма знали ещё римляне, но применяли их только в пекарнях и банях. Настоящий бытовой дымоход, каким мы его знаем, был изобретён лишь в XII веке в Северной Европе — например, старейший сохранившийся английский образец стоит в замке Конисбро и датируется 1185 годом. И сначала это был настоящий «хайтек», дорогущий и недоступный абсолютному большинству населения. В XIII веке дымоходами постепенно стала обзаводиться знать, первый лондонский дымоход появился в 1229 году в Хаверинге, при Генрихе III их сооружают в королевских резиденциях Виндзора и Кларендона. Причём, как это часто бывает, новинка получила неоднозначный приём в обществе. Так, автор средневековой английской поэмы «Пирс Пахарь» недовольно ворчал, что господа, де, ужинают в частных покоях с каминами. На миниатюре из «Великолепного часослова» герцога Беррийского — роскошной иллюстрированной рукописи, созданной около 1415 года, — труба уже изображена над крестьянским домом. Но по-настоящему массовым дымоход становится лишь в XVI–XVII веках. Причин для такой задержки было несколько. Кирпич и камень стоили дорого, и тот же Гаррисон в своём «Описании Англии» 1587 года приводил жалобы стариков на «множество недавно возведённых дымоходов». Эти же старики утверждали, будто во времена их молодости на большинство сельских городков королевства приходилось не больше двух-трёх (монастыри и усадьбы господ не в счёт), оттого и жилось тогда лучше, потому что деньги тратили на вещи богоугодные. А введённый в Англии в 1662 году налог на очаги (два шиллинга с очага в год) сделал лишнюю трубу на крыше финансовой обузой для большинства семей. Голытьба, конечно, пыталась найти выход из положения, и строила деревянные дымоходы, которые затем покрывали глиной и слоем штукатурки, но они тянули дым из рук вон плохо, были ненадёжны и в любой момент грозили или развалиться, или вспыхнуть.

Те, кто не мог себе позволить даже такой дымоход, использовали дымовые колпаки. Это был такой раструб из деревянного каркаса и дранки, обмазанной глиной, который закрепляли под потолком на деревянной балке-перемычке, аккурат над очагом. Дым поднимался от огня, попадал в эту воронку и по ней уходил в отверстие в крыше или стене. Это было куда дешевле полноценного дымохода, колпак вешали высоко над пламенем, и дым в нём успевал остыть и не прожигал конструкцию, так что камень не требовался. Но в этом же крылся и главный минус подобной конструкции: широкий раструб, висящий высоко, ловил дым лишь частично и вместе с дымом вытягивал наружу тёплый воздух, охлаждая помещение.

Поэтому многие, особенно если у них не было достаточно средств, вообще ничего не изобретали и обходились центральным очагом. Это не камин и не печь, а просто открытый огонь, разведённый прямо на полу посреди комнаты — на камнях или в утрамбованной ямке. Именно «посреди», ведь дом в те времена обычно (если только владелец не был зажиточным человеком) представлял собой одну большую комнату, и огонь в центре был его сердцем. На нём готовили еду, вокруг него грелись, сушили одежду, да и просто сидели вечерами — вся жизнь семьи крутилась вокруг этого лоскутка света. Трубы у такого очага не было, дым поднимался к потолку и уходил через отверстие в крыше, а частью оседал в комнате, Чтобы искры не поджигали балки, потолки приходилось делать высокими, и это же означало, что почти всё тепло собиралось под крышей, а не там, где сидели люди. Даже в XVI веке это был не пережиток прошлого, а вполне себе норма. Так строили испокон веку, и строитель, которому заказывали дом, воспроизводил то, с чем был хорошо знаком. А вот разные новшества приживались медленно. Впрочем, у подобного архитектурного решения были и плюсы. Например, жители шотландского нагорья традиционно коптили таким способом мясо и рыбу, висевшие на стропилах под соломенной крышей, дым также заодно пропитывал и древесину, защищая её от гнили и насекомых. Они прямо так и назывались — «чёрные дома».

Итак, днём дома прогревались плохо. Но ночью огонь и вовсе прикрывали. В современном английском языке есть слово curfew, «комендантский час» — так вот, оно происходит от французского couvre-feu — «накрыть огонь». Так называли и специальный колпак с вентиляционными прорезями, которым накрывали угли, чтобы они тлели, но не разгорались. Едва затихали вечерние колокола, звонившие в восемь-девять часов, открытое пламя оказывалось под запретом. Введение этого закона в Англии приписывали ещё англосаксонскому королю IX века Альфреду Великому, а Вильгельм Завоеватель, норманнский герцог, покоривший Англию в 1066 году, сделал его инструментом контроля над покорёнными саксами. Позднее короли смягчали запрет, но обычай «накрывать» очаг после остался. И это была не королевская придурь, а вполне обоснованная мера безопасности. Дома в те времена были деревянными, крыши преимущественно соломенными, и стоило кому-то опрометчиво задремать, недоглядеть за огнём посреди ночи — и вспыхнувший пожар мог за короткое время пожрать весь город. Собственно, в 1666 году так называемый Великий пожар уничтожил большую часть Лондона, и его пришлось отстраивать заново. Поэтому очаг не тушили, а «банковали»: угли засыпали золой, чтобы они тлели до утра, и сверху накрывали специальным колпаком. В некоторых домах Ирландии огонь порой не гас на протяжении многих поколений, его хранили как оберег. Даже богачи, которые могли себе позволить настоящий камин с дымоходом — и те приглушали огонь на ночь.

Кстати, маленькая ремарка о городских колоколах. С XV века католическая церковь ввела так называемый «Ангелус», по первым словам молитвы «Angelus Domini», что значит «Ангел Господень». Эту молитву надлежало читать три раза в день, и поэтому колокола должны были звонить три раза, отмечая разные фазы дня — утро, полдень и вечер. Вечерний «Ангелус» для крестьян и ремесленников означал, что пора заканчивать работу. Этот момент запечатлел на своей картине «Анжелюс» французский живописец Жан-Франсуа Милле — супруги застыли в поле, заслышав вечерний звон. Ещё был звон о закрытии городских ворот — после него ворота запирали, и опоздавший ночевал за стенами. Все эти звоны в сознании человека сливались в одно: день кончился, огонь — накрыть, ворота — на запор, город отходит ко сну.

В период между 1550 и 1640 годами по всей Англии, которая именно тогда начала переходить на уголь, начали стремительно дорожать дрова. Так что топить всю ночь было расточительством. Ночь вообще не была сплошным сном: люди ложились рано, спали примерно по четыре часа, затем на час-другой просыпались — этот промежуток называли «стражей» — и в темноте слышалось, как кто-то шепчет молитву, кто-то ворошит угли в очаге, кто-то тихо переговаривается. Лишь затем все засыпали «вторым сном» до рассвета. Недаром испанский писатель Мигель де Сервантес замечал, что его Дон Кихот «довольствовался первым сном», — как и все в ту эпоху. К утру дом всё равно выстывал, изо рта шёл пар, и кровать-шкаф оставалась единственным обогревателем, который работал всегда, потому что работал на естественном человеческом тепле.

Впрочем, тепло было не единственной заботой. В доме XVI века не существовало спален как таковых, так что семья, слуги, а нередко и свиньи с курами ночевали в одном помещении. В этой тесноте шкаф-кровать становился единственным личным пространством, этакой комнатой в комнате, где можно было уединиться, просто закрыв дверцы. Он защищал от домашних животных, от крыс и мышей, а по бретонским поверьям — даже от волков, способных пробраться в жилище ночью. Английский писатель Томас Адольфус Троллоп, побывавший в Бретани в 1840 году, писал, что сундук у кровати — «всегда почётное место, а заодно ступенька, помогающая хозяйке взобраться на её высокое ложе». В тесных домах шкафы делали двухъярусными, а ложе, рассчитанное на двоих взрослых, дополняли выдвижными ящиками внизу, куда укладывали спать детей, так что в переполненных жилищах один шкаф делили пятеро-шестеро человек, спавших вплотную. В шотландском Уике, куда на сезон сельдяного промысла стекались работницы, такой шкаф считался обычной ночлежкой. Итак, мы выяснили, что шкаф аккумулировал тело и давал уединение. Но остаётся ещё один вопрос — почему внутри него сидели, а не лежали?

Всё просто. Лежать на спине означало принять позу покойника, и люди XVI века боялись, что ночные духи примут спящего за мёртвого и заберут его душу. В Нидерландах, где в XVI–XVII веках делали самые короткие шкафы в Европе, некоторые люди настолько прочно ассоциировали лежачего человека с покойником, что вытянуться на кровати во весь рост для них означало чуть ли не подразнить судьбу. Похоронные суеверия окружали и саму кровать — ложиться ногами к двери считалось дурным знаком, ведь именно так выносили гроб, кровать под потолочной балкой сулила раннюю смерть. В Бретани остерегались и местного вестника смерти — Анку, чья скрипучая повозка, по поверьям, проезжала после заката. Сон и смерть в ту эпоху называли сводными братьями, и даже спустя несколько столетий английский живописец Джон Уильям Уотерхаус изобразил их юношами-близнецами, почти неотличимыми друг от друга. И эта граница между ними казалась слишком тонкой, чтобы пересекать её в горизонтальном положении. Поэтому люди спали полусидя, опираясь спиной на высокую спинку, на трёх-четырёх подушках.

Доводы тогдашней медицины лишь усиливали подобные страхи. В XVI–XVII веках многие доктора по-прежнему высоко оценивали теорию античного врача Галена о четырёх жидкостях тела — крови, слизи, жёлтой и чёрной желчи — и полагали, что здоровье зависит от равновесия этих соков в теле. Они всерьёз советовали спать с приподнятой головой, чтобы пища лучше опускалась в желудок и не поднималась обратно, «дурные соки» не заливали голову, а дыхание оставалось свободным. Считалось, что плохой, тяжёлый воздух стелется у пола, тогда как свежий поднимается выше. Вредоносным считался и сам ночной воздух, а в голландских городах, где каналы источали дурные испарения, закрытый шкаф и вовсе казался спасением. Пожилым врачи прямо предписывали «вертикальный сон». В Нидерландах и части французских провинций сон лёжа продолжали считать нездоровым вплоть до XIX века — настолько живучими оказались эти суеверия.

Правды ради, стоит сделать оговорку, что не вся Европа спала сидя и не все кровати были короткими. В замках и богатых домах стояли длинные ложа, на которых вытягивались в полный рост, а картины, где персонажи дремлют полусидя, чаще изображают отдых или болезнь, а не ночной сон. Исследователи из Колониального Уильямсбурга, американского музея под открытым небом, где реконструирован старинный город, измерили десятки старинных кроватей, и все они не уступали размерами современным двуспальным. В старину кровати вообще шили по росту заказчика — по-настоящему короткими были только шкафы-кровати да детские люльки. И ещё одна оговорка: даже там, где шкафы были в ходу, спали в них не все. Эта мебель была популярна в основном на северо-западе Европы — в Бретани, Нормандии, Нидерландах и на западе Британии. И чаще её можно было встретить в деревне, нежели в городе. В ней ночевали крестьяне, батраки, рыбаки и сезонные работники, а зажиточные горожане и знать спали на обычных кроватях. Южнее и восточнее — в Италии, Испании, на Балканах, в России — этой мебели почти не знали. Случалось и обратное: шкаф служил «запасной спальней» в перенаселённом доме, и порой в него забирались даже дворяне. А в шотландских деревнях конца XIX века «лишние» члены семьи ночевали в шкафу, вынесенном в хлев. В интернете среди всяких нечистых на руку «научпоперов» встречаются и совсем уж маргинальные теории — будто бы сидя спали, чтобы сохранять причёски, держать под рукой оружие для защиты от разбойников или даже «улучшать работу мозга». Никаких исторических подтверждений у этих версий нет. Впрочем, полусидя порой устраивались и на длинных ложах, подпирая спину подушками, — значит, позу определяли не только размеры мебели. Существует даже выражение «золотой век сна», относящееся к периоду примерно с 1450 по 1750 год, но это относится к тем, кто спал лёжа в обычных кроватях.

Шкафы-кровати можно встретить и в биографиях сильных мира сего. В амстердамском доме-музее великого голландского живописца XVII века Рембрандта стоит его кровать-шкаф — настолько короткая, что в ней не вытянулся бы и маленький человек ростом метр-сорок, хотя сам художник, судя по автопортретам, был крепкого сложения и вынужден был ночевать полусидя или свернувшись. Русский царь Пётр I в 1697 году, приехав в голландский Заандам учиться корабельному делу, при росте в два метра четыре сантиметра ночевал в таком же шкафу в домике кузнеца — привычка ему так понравилась, что похожее ложе он заказал для своего дворца, а заандамский шкаф и сегодня показывают туристам. В России, впрочем, новшество не прижилось. В избах традиционно спали на полатях — широком тёплом настиле под потолком у печи, — и настоящая кровать появилась у крестьян лишь к XIX веку. Голландские художники XVII века изображали такие шкафы на своих полотнах, а в «Грозовом перевале» английской писательницы XIX века Эмили Бронте дубовый шкаф-кровать с «окошками наподобие каретных» описан с такой точностью, что эти строчки вполне могут сойти за подлинный этнографический источник.

Но у всего в этом мире есть цена, и за «правильный» сон люди неосознанно платили собственным здоровьем. Воздух в таком вот запертом ящике за ночь спирался, и когда внутри спали несколько человек, никакие вентиляционные отверстия уже не спасали. В источниках встречаются жуткие рассказы о смерти от духоты. Например, французское предание XIII века рассказывает о женщине, спрятавшей в кровати трёх тайных гостей, и все они в итоге задохнулись в её душном чреве. Не случайно в XIX веке врачи, искавшие причины чахотки (так тогда называли туберкулёз), включали в анкеты вопрос: «Спит ли больной в кровати-шкафу?» И даже уточняли размеры спальни: три на три метра или шесть на шесть. Были подозрения, что спёртый воздух способствует туберкулёзу, а гигиенисты прямо называли такие ложа рассадником заразы. Сама поза вредила не меньше. Современная медицина считает сидячий сон вредным — постоянное напряжение спины и шеи, пережатые в полусогнутых ногах вены, застой крови с риском образования тромбов, а главное, невозможность достичь глубоких фаз сна, из-за чего люди жили в хроническом недосыпе. Тёплая замкнутая ниша, где ночь за ночью спали хозяева, была раем для вшей и клопов — от них не спасали даже ночные чепцы, которые носили в постели. Впрочем, был один положительный момент — людям с больными лёгкими полусидя действительно дышалось легче, а экскурсоводы Нидерландского музея под открытым небом рассказывают, что короткие ложа могли быть вынужденным средством от отёков при болезнях почек, измученных избытком соли в рационе. Шкаф одновременно лечил и калечил, и так продолжалось столетиями.

Но всему приходит конец, и время шкафов-кроватей вышло в XIX веке. Английский справочник по строительству сельских домов, «Энциклопедия коттеджной архитектуры» 1833 года, ещё включал в себя описание шкафа-кровати как обычной мебели сельского дома, но уже к концу века такие шкафы стали редкостью. Развитие личной гигиены, подешевевшее топливо и печи с хорошей тягой, а заодно прочная ассоциация кровати-шкафа с бедностью и деревенской отсталостью вытеснили её из обихода. Старые шкафы переделывали в буфеты и комоды, новые перестали делать. А уличное освещение и фабричные смены добили старинный двухфазный сон. Лишь в Бретани и Шотландии верность традиции сохраняли до начала XX века, и в бретонских деревнях туристу до сих пор могут предложить переночевать в подлинном lit-clos. Сегодня, когда уцелевшие шкафы-кровати стоят в музеях, дизайнеры и инженеры снова задумались о том, как бы сделать человека более компактным, пусть и по совсем иным соображениям. Микро-квартиры площадью менее десяти квадратных метров, номера-капсулы и прочие «прогрессивные пространства» эксплуатируют идею уже как осознанный современный тренд. Кровать-шкаф же была не модной придурью, а ответом эпохи на холод, тесноту, страх пожара и страх смерти. И люди платили за него своим здоровьем.

***********************
А ещё у меня есть канал и паблик с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

Также я перевожу на русский разное фэнтези, тёмное и не очень. Кому интересно — смотрите описание профиля.

Правило №1: сначала идея, потом материалы — иначе вы платите дважды, а результат получаете с чужих картинок. Смотрите, как герои превращают ошибку в идеальный интерьер без лишних трат!

Ставьте ❤️, если мучаетесь с выбором плитки уже неделю. А мы просто скажем: светлая увеличивает метры, тёмная добавляет статус, но каждая из них будет напоминать о себе мокрой тряпкой — решайте сами, с чем легче жить!

Настоящему романтику необходим дом, причем не самый обычный, типовых серий, а дом-легенда, дом-история или по крайней мере дом с историей. Виктор Гюго поселился в особняке Роганов на площади Вогезов, вечный странник Байрон обожал свое Ньюстедское аббатство, а Онегин между Петербургом и дальними странствиями оказался в деревне, где, понятное дело, скучал, но не в чистом поле, а в довольно комфортабельном барском доме «во вкусе умной старины».

Одним словом, романтику не подходят ни хрущевка, ни Рублевка. Хорошо, если вам посчастливилось обустроиться в каком-нибудь необычном месте — старой водонапорной башне, газгольдере, мансарде под самой крышей и так далее. Совершенно точно не годится никакой, даже самый живописный полуподвал: в нем пусть селятся «бедные люди» Достоевского. Романтик может быть совсем не богатым, но устремлен он все же куда-то за пределы скучной реальности. А помогать вырваться могут совсем разные локации: уединенные поля с журчанием тихого ручья, небоскреб на Манхэттене или же уголок Петербурга, где можно созерцать ночное небо над Невой… Главное, чтобы поблизости было достаточно места для долгих уединенных прогулок, составляющих едва ли не главную часть жизни настоящего романтика.

В идеале романтику надлежит гулять если не среди древних руин, подобно героям Теофиля Готье, то по крайней мере среди величественных памятников архитектуры или истории либо в пейзажах Отто Рунге. За неимением всего перечисленного подойдут и любые другие ландшафты.

Вид за окном

…Вид в окно сквозь сумрак лунный…

Если вы романтик или желаете таковым казаться, извольте обзавестись приличным видом из окна. Конечно, было бы отлично, если бы за окном раскрывалось что-нибудь наподобие пейзажей Каспара Давида Фридриха. Но можно обойтись и видом попроще. У Джона Китса в Хэмпстеде окна открывались в прекрасный сад, не говоря уже о Байроне, имевшем в Ньюстедском аббатстве сразу несколько тематических садов, озера и прочие прелести. В роскошном парке Байрон сам посадил дуб, который потом долгие годы показывали любопытным туристам, а также захоронил любимого ньюфаундленда, написав эпитафию на надгробие пса. Парижский тематический музей романтизма — дом художника Анри Шеффера, известный как Музей романтической жизни, — тоже раскрывает свои окна в заросший парк. Да и у Онегина за окном был «Огромный, запущенный сад, / Приют задумчивых дриад».

Если сада нет, можно обойтись цветочными горшками на окне. Кабинет Гете, к примеру, украшало каланхоэ, по поводу которого он написал: «Как из одного листа возникает бесчисленное количество новых побегов, так из одной постоянной любви можно черпать все новое и новое счастье». Цветы надо выбирать осознанно, чтобы было что написать о них или просто отщипывать листочки и вкладывать в письма с разными вторыми и третьими смыслами.

Если же за окном при всем желании не найти даже травинки и вид отчаянно портят приметы стремительной урбанизации, достаточно провозгласить себя неоромантиком и, как Александр Блок, мелодраматично «смотреться в колодезь двора» или задумчиво позировать на фоне леса фабричных труб…

Что вешать на стену

…И лорда Байрона портрет…

Кабинет Онегина был украшен не общепринятыми портретами предков: бабушек, тетушек, праотцев или просто родителей, — но изображениями его современников: Байрона и Наполеона. Отсюда вывод: романтик обязан иметь под рукой портреты кумиров своей эпохи или дней былых, людей непомерных амбиций и многообразных талантов. С современниками пусть каждый решает сам; что же касается героев прошлого, то и Байрон, и Наполеон по-прежнему актуальны хотя бы потому, что мало кто знает Байрона в лицо, да и в Бонапарте обыватель готов узнать больше треугольную шляпу и полковничий мундир. Интрига и загадка — вещи для романтика немаловажные. Вообще, можно повесить на стену любого из романтиков прошлого: поэта, музыканта, живописца или еще кого-нибудь. Байрон, конечно, здесь вне конкуренции — его портреты были, кажется, у всех сколько-нибудь значимых литераторов. Для разнообразия можно добавить Вальтера Скотта (у Лермонтова), Фридриха Шиллера (у Гете), Эмили Бронте или Фридерика Шопена. Только не надо, прикрываясь революционным романтизмом, помещать в романтический кабинет портрет Карла Маркса или «рыцаря революции» Феликса Дзержинского — это совсем другая стилистика. А вот экстравагантные усы Сальвадора Дали или автопортрет Мана Рэя, этих «крайних романтиков», будут вполне уместны.

За неимением портретов или в силу отвращения к изобразительным искусствам можно обзавестись любыми другими мемориями: слепком руки Фридерика Шопена, локоном Жорж Санд, пеплом сигареты Андре Бретона или даже копией автографа Эдгара По. Просто окружите себя аурой романтических знаменитостей.

Модные аксессуары

…Фарфор и бронза на столе…

Настоящий романтик стремится в своем «молчаливом кабинете» создать идеальные условия для размышлений, мечтаний, работы или романтического безделья. Одним помогает полное отсутствие посторонних вещей. Гете, к примеру, изгнал из своего кабинета в Веймаре все лишнее, уверяя, что удобная и изящная мебель мешает ему. Лермонтов, напротив, устроился в Тарханах со всеми возможными удобствами, в окружении красивой старинной мебели и французской бронзы. А петербургский кабинет Онегина был чуть ли не складом всевозможных изысканных и модных вещей.

Именно в романтическую эпоху появилось понятие «кабинетные вещи». Так называли не только непременные принадлежности письменного стола: пресс-папье, грузы для бумаг, стаканчики для карандашей, колокольчики для вызова прислуги, часы и подчасники, целые письменные приборы, пепельницы, блокноты, спичечницы, лотки для мелочей, рамки и т. п., — но и просто украшения: миниатюрные скульптуры, какие-либо курьезы, вазочки и т. д. Делали их из фарфора и камня, бронзы и чугуна, дерева и кости. Сюжеты и мотивы выбирались в соответствии с убеждениями — политическими, эстетическими и нравственными. Личную печать, к примеру, мог украшать бюст Наполеона, карандашницу — рельеф на сюжет египетского мифа, часы приобретали форму готического собора и проч. Тут у наших современников полная свобода. Только упаси бог от лаптей и ушатов: стиль рюс точно не изобличит в вас романтика, даже если это будут баснословно дорогие и редкие антикварные безделки.

Главное, чтобы за каждой вещью стояла увлекательная история, которую владелец может между делом — небрежно и даже видимо скучая — рассказать.

Всё для вредных привычек

Янтарь на трубках Цареграда…

Пороки, увы, непременная составляющая образа романтического героя. Не только Пушкин, Лермонтов или Байрон, но даже Гете в молодости проводил целые ночи за батареей бутылок и эпатировал обывателей купанием голышом и прочими безобразиями. Алкоголь, свободная любовь, наркотики, игра со смертью служили допингом натурам, настойчиво вырывавшимся за пределы обыденности.

Однако не стоит брать пример с друга Сэмюэла Кольриджа, Томаса де Квинси, автора знаменитой автобиографической «Исповеди англичанина, употребляющего опиум». В романтическую эпоху в моду как раз вошло курение табака — до этого табак больше нюхали и жевали, курение считалось простонародным развлечением. Теперь же курение сначала трубок, а потом и папирос позволяло приблизиться к блаженствам кейфующего Востока, а значит, обставлялось такой же восточной роскошью, начиная от трубок из кости, пенки и вошедшего в моду янтаря, украшенных резьбой и вышивкой, и заканчивая драгоценными восточными халатами, которые предназначались для того, чтобы защитить себя от табачного запаха. В богатых домах появились специальные курительные комнаты, обставленные наподобие восточных дворцов, а арсенал мужских аксессуаров, кроме кабинетных вещей, пополнился всевозможными курительными принадлежностями — как правило, в том же восточном вкусе.

Кстати, и романтические дамы не отставали от мужчин: Жорж Санд курила сигары одну за другой.

Библиотека

…Отрядом книг уставил полку…

Кабинет без книг — не кабинет! Все романтики — писатели, поэты и художники — обладали приличными библиотеками, а некоторые — просто завидными: у Гете было более 4 тысяч томов, опись библиотеки Пушкина включала 3,5 тысячи томов. Книжные шкафы и полки — непременный предмет обстановки порядочного кабинета даже сегодня, когда что угодно можно найти в мировой сети.

Важнее, чем сами книги, только их подбор. Первое и безусловное место занимают античные авторы: Плутарх, Гомер, Ювенал, Феокрит и прочие. Теофиль Готье обожал словари. Онегин, как мы помним, читал Адама Смита. И все без исключения — Байрона. В библиотеке романтика просто обязаны присутствовать романтики — любой эпохи, любой страны, любых жанров. В конце концов, именно книги открывают Татьяне характер их владельца. Иными словами — пусть за вас говорит ваша библиотека!

Место для отдыха

…Кровать, покрытая ковром…

Ковром, разумеется, настоящим — восточным, ручной работы. Пряный дух Востока в эпоху Пушкина романтику был необходим как воздух, воплощал ли его ковер, турецкая трубка или кривой турецкий ятаган на стене, воскрешавший в памяти не только крестоносные битвы за Константинополь, но и сражения лорда Байрона за свободную Грецию или просто напоминающий — memento mori!

Имея в распоряжении большой барский дом, герой Пушкина (да и не он один) все время проводил именно в кабинете. Здесь он не только читал и писал, но и «кофе кушал», принимал друга Ленского и даже спал. Да-да, спал: это кабинет ученого (если только он не врач) не предусматривает кушетки или дивана, на который можно было бы лечь. Напротив, кабинет романтика — убежище, он обеспечивает хозяину так необходимое уединение, делает его подлинным отшельником, анахоретом. Место для сна в нем просто необходимо. Именно из кабинета романтика родилась впоследствии концепция кабинета как мужской комнаты и даже мужской спальни.

Разное

…Неподражательная странность…

Жорж Санд, помимо курения, обожала рядиться в мужское платье. Художник и гравер Александр Орловский, как и лорд Байрон, превратил свою жизнь в бесконечный маскарад и примерял одну роль за другой, разгуливая в самых причудливых и необычных костюмах по улицам Петербурга и уж тем более — у себя дома, в кабинете.

Любой романтик просто обязан иметь что-нибудь экзотическое в привычках, какую-либо необычность поведения или странность, которая найдет выражение в романтическом интерьере. Тот же Байрон, к примеру, имел макабрические пристрастия: в качестве элемента декора столовой использовал гроб, в качестве цветочных горшков и чаш для питья — человеческие черепа; перед кремацией своего друга Перси Шелли Байрон попросил себе на память череп друга (но ему не дали). Однако были и другие странности: так, в зрелом возрасте Байрон вдруг принялся изучать армянский язык, и не где-нибудь — в Венеции!

P. S.

Легендарный профессор Петербургского университета, филолог Яков Толмачев в шутку говорил, что слово «кабинет» имеет расшифровку: заходит в него человек — и его как бы и нет. Этот анекдот не так уж далек от истины. Помимо утверждения идеи уединения, он важен словечком «как бы». Читатель вправе задать вопрос — чем, собственно, романтики отличаются от обычных людей? Ведь и простые люди ставят на окна цветы и вешают на стены портреты, читают книги и музицируют… Мемориальные музеи Гюго и Пушкина, Шатобриана и Китса демонстрируют среднестатистическую и порой вполне заурядную обстановку. Так в чем же дело? В этом самом «как бы», в нюансировке, то есть в отношении, в смысле и значении, которое придается каждой детали, в индивидуальности, которой окрашивается выбор книг и формы пепельницы.

Романтизм — это не вещи, но отношение к ним, это страсть и настроение, чувство и мысль. Чем субъективнее, тем лучше. Великие к тому же мастерски умели соединять бездонные пропасти субъективного духа с доступным комфортом, богатыми коллекциями и налаженным бытом, оставляя бесприютные метания своим героям и их подражателям.