Покопавшись в грязном белье, я достаю его – судорожно-склизский, трясущийся во влажных руках, пресмыкающе-дрожащий в голосе разговор.

- Я женат. 10 лет как.

- Мм, понятно.

Как отвечать более изыскано на подобную хуйню, я ещё не научилась, хотя, бывший старательно к этому подводил и сейчас вот опять.

И вот, лёжа на кровати в заброшенной деревенской глуши, я смотрю в лицо мужчины, произнёсшего эту фразу.

Что говорить? Хуй знает, а что ещё можно, кроме как «ясно понятно». Конечно, можно выискивать причины, но они до банальщины просты: с женой всё хорошо или не очень, но просто вот так получилось. Я понимаю. Всегда так получается. Я слышу это уже не первый и не второй раз.

Какие-то разговоры о том, чего не хватает, что всё вполне хорошо, что бы это рушить, что все такие, а он не такой и взгляд – идентичный. Я знаю его, так же мне сообщали о своих жёнах другие.

Я не была готова к такому разговору здесь – в моём доме, месте, наполненном весельем и счастьем. Я не была готова опорочить его грязью, но, детство прошло, а взрослость, она бывает и такой.

В моменте кажется, что тебя по хребтине переебали поленом, а потом воткнули в живот ухват и хорошенько прокрутили несколько раз.

Осознание приходит быстро, но телу принять сложнее, оно тут же запускает тряску и я не могу угомонить пальцы рук, содрогающиеся раз за разом, словно оплакивая то, что произошло сейчас. Крутит живот, я бегу в туалет и, сидя с высоты своего трона, взираю на отсутствие стены и черноту сарая, выходящего во двор. Из моих недр в это время извергается поток внутреннего мира, которому явно не пришёлся по вкусу такой разговор. Бегаю так раза три-четыре, пока не наступает облегчение.

Выдыхаю. Все точки расставлены. Всё предельно ясно. Разум торжествует. Никто не претендует на мою свободу. Моя совесть кристально чиста.

Возвращаюсь.

- Почему ты не сказал раньше? Мы знакомы три года.

- Боялся, что…

Что всё закончится, что я отвергну – знаю ответ.

- Ты не боишься, что нас увидят, ты часто берёшь меня за руку, ухаживаешь и обнимаешь в людных местах?

- Боюсь. Очень…

Как же это уебански смешно. Я хочу взорваться смехом, но не могу продохнуть, горло забито ебучими клоунскими носами сожранных претендентов раньше.

В дребезжании света моя кожа темнеет, я закидываю голову, хохоча и возвращаю, тряся вытянутым языком. Продираясь из спины, прорастают руки, ещё и ещё. Подпрыгиваю, приземляясь на крашенный деревянный пол избы. Кали здесь. Я – это она. Иллюзии уничтожены, растоптано эго. Кто будет следующий? Кто утолит собою мой голод?!

В Пентагоне существовал особый отдел — Бюро по связям с общественностью и странными званиями. Именно там генерал с лицом, напоминающим недоеденный бифштекс, собрал четырёх «свадебных полковников»: Харланда Дэвида Сандерса, Тома Паркера, Харпо и Мухаммеда Али.

Сандерс был похож на снежную бабу, которую слепили из белого жира и добрых намерений, а потом надели на неё очки. Паркер был похож на утюг, который гладит джаз. Он носил белый костюм, и в его карманах вместо денег лежали ноты и доносы, которые он продавал оптом. Харпо был похож на шкодника, которому давно всё простили, но он об этом не зает и на всякий случай прячет рогатку в цилиндре. Али был похож на статую, которую забыли доделать: всё уже было, кроме смирения.

— Господа, — начал генерал, — у нас кризис. Советы запустили в космос не только собаку, но и анекдот, который смешнее наших. Ваша задача: проникнуть в СССР и узнать их главный секрет.

— Секрет чего? — спросил Сандерс.

— Секрет всего! — рявкнул генерал. — Почему у них котлеты вкуснее, пельмени больше, а клоуны смешнее?

— А если не найдём? — поинтересовался Паркер.

— Тогда вернётесь и станете полковниками запаса. То есть вообще без звания. Но смешнее.

— Это не утешение, — сказал Али. — Это эпитафия.

Харпо уставился на генерала и уже хотел достать рожок, но генерал перебил его:

— С вашей фамилией и умением молчать в СССР вам грозит только предложение политического убежища и комната в «хрущёвке». Вы идеальный шпион!

Полковник Сандерс попятился к выходу.

— Это приказ, — остановил его генерал. — Операция «Красный пельмень». Вы — полковники не армии, а состояний. Вперёд.

Только полковник Паркер остался невозмутимым. Паркер и его музыкальные подопечные давно сотрудничали с ЦРУ, и он привык к разным странностям.

Полковник Сандерс и котлета диалектики

В Москве Сандерс первым делом зашёл в котлетную. Пахло уксусом, тоской и чем-то средним между надеждой и фаршем. «А тоска и пахнет уксусом, потому что уксус — это спирт, который понял бессмысленность бытия. Он мог бы остаться вином, шампанским, чем-то праздничным. Но вместо этого он скис в тёмном углу и теперь режет глаза, когда его открываешь», — подумал Сандерс, но потом вспомнил, что он полковник и что он на задании.

— Милейший, — сказал он буфетчику, — у вас есть одиннадцать трав и специй?

— У нас есть соль и надежда, — ответил буфетчик, протирая прилавок тряпкой, которая впитывала не грязь, а сами грехи мира.

— Надежда — это специя для бедных, — улыбнулся Сандерс. — А я предлагаю вам вечность. Аппетитную. Жареную. В масле.

Он заказал котлету. Котлета была серая, как закат над заводской проходной, и имела форму угнетённого сознания. Сандерс откусил. Внутри сидел маленький сухонький старичок с бородой и читал «Капитал».

— Деньги — фетиш, — сказал старичок, — но фарш, если без булки — судьба.

Сандерс проглотил его вместе с диалектикой и почувствовал, как в его американском желудке зарождается советская власть. Теперь он мог жарить не только цыплят, но и историю.

Потом он пошёл в пельменную.

— Тесто — терпение, — сказала повариха. — Мясо — жертва. Бульон — история. Сметана — иллюзия.

— Благодарю, это очень глубоко, — сказал Сандерс и протянул женщине нейлоновые колготки в красивой полупрозрачной упаковке. — Это вам, — сказал он и улыбнулся.

«Настоящий полковник», — подумала женщина и кокетливо опустила глаза.

В чебуречной его ждал чебурек размером с детскую голову. Сандерс откусил и сказал:

— Если это не измена родине, то я готов изменить родине ради второго.

Сандерс хотел пойти куда-нибудь ещё, где кормят, но больше ничего не встретил. Сандерс записал: «Секрет не в специях. Секрет в отсутствии выбора. Когда выбора нет, всё имеет вкус».

Полковник Харпо и цирк тишины

Харпо пришёл в цирк на Цветном бульваре. Клоуны падали и смеялись, чтобы зритель не заплакал.

Харпо вышел на арену в цилиндре, с арфой и ведром, из которого торчал копчёный окорок. Клоуны остановились. Униформа на них затрещала.

— Кто это? — спросил рыжий клоун.

— Не знаю, — сказал другой, — но у него лицо человека, который знает, где вы прячете реквизит.

— Судя по цилиндру — иностранное, не местное начальство. Судя по ведру — наш, — сказал третий клоун.

Харпо подошёл к униформисту и жестом попросил закурить. Униформист дал ему папиросу. Харпо сунул папиросу в рот лошади, которая стояла рядом и жевала овёс. Лошадь закашлялась, и из её ноздрей вылетели два голубя.

Голуби улетели. Лошадь посмотрела им вслед и упала. Зрители заплакали, а кто-то даже решил бросить курить.

Харпо снял цилиндр — оттуда вылетела курица, снесла яйцо. Яйцо разбилось, и из него вылез маленький злой Ленин и погрозил всем пальцем.

Харпо записал в блокноте: «Секрет №1: в СССР все играют на чём-то. Даже на нервах».

«Клоун в СССР — это человек, который понял, что жизнь абсурдна, и решил получить за это зарплату. Здесь клоун не пытается рассмешить публику. Он просто выходит на сцену и начинает жить. Публика смеётся от узнавания», — подумал Харпо.

Потом Харпо пошёл в консерваторию. Там играли Шнитке. Харпо отодвинул пианиста и сыграл «Собачий вальс». Профессор упал в обморок. Харпо встал, поклонился и оставил записку: «Ваш Шнитке слишком серьёзен. Даже у скрипки есть чувство юмора, ессли она в руках, знающих с какой стороны резать».

Харпо записал в блокнот: «Секрет №2: музыка — это когда звуки договорились не убивать друг друга. А если убивают — это авангард».

Его остановил милиционер, недоверчиво глядящий на блокнот:

— Документы!

Харпо показал ему зеркало. Милиционер увидел себя, забыл вопрос и ушёл домой пить водку.

Харпо записал: «Секрет №3: молчание — золото. Особенно когда молчишь о дефиците».

Полковник Паркер и Иосиф Кобзон

Паркер в белом костюме сидел в концертном зале. На сцене Иосиф Кобзон пел про яблони за рекой. Паркер поднял руку.

— Эй, маэстро! А можешь так, чтобы у слушателей выросли крылья, а потом отвалились от избытка грусти?

Кобзон остановился. В зале повисла тишина, в которой было слышно, как в подсобке умирает социалистический реализм.

— Молодой человек, — сказал Кобзон голосом, от которого плавились вилки, — я пою не для того, чтобы у людей что-то отваливалось. Я пою, чтобы внутри становилось теплее. Как на параде или в очереди за колбасой.

— В этом и проблема, — сказал Паркер. — Вы поёте для очереди и парадов, а я продюсер музыки для тех, кто танцует и немного грустит — my baby left me. Разница между нами, как между курицей и яйцом. Вы — яйцо на витрине социализма. А я — тот, кто разбивает витрину музыкой.

— Вы хулиган, — сказал Кобзон.

— Я полковник ритма, — ответил Паркер. — Ваш баритон — недостроенный небоскрёб. Я бы достроил, но мне жаль бетона.

Они расстались. Паркер вышел на улицу, услышал троллейбус и понял: советский джаз — это очередь, в которой все импровизируют, но никто не выходит за рамки.

— Величайший — тот, кто после сорока пельменей может встать.

Али попробовал встать. Не смог. Алексеев кивнул:

— Вот и секрет.

Потом Али пошёл в шахматный клуб. Там Михаил Таль, маленький, с папиросой, глазами как шахматная доска после пожара, играл вслепую. Али сел напротив.

— Я не беру пешки, — сказал Али. — Я беру титулы.

— Тогда вам мат, — сказал Таль.

Али двинул коня, как джаб. Таль пожертвовал ферзя.

— Ты отдал королеву! — удивился Али.

— Я отдал королеву, чтобы забрать короля, — сказал Таль. — В СССР так всегда: сначала отдаёшь, потом получаешь, потом снова отдаёшь.

Али попробовал rope-a-dope: откинулся и ждал, пока Таль устанет.

— Вы думаете, я устану? — спросил Таль. — Я устаю только от здорового образа жизни.

Он объявил мат.

— Я величайший, — сказал Али.

— Вы величайший в боксе, — согласился Таль. — А здесь вы просто пельмень, который думает, что он котлета.

Али засмеялся.

— Float like a butterfly, sting like a bee.

— А я порхаю как ферзь и жалю как ладья, — сказал Таль. — Но звание у меня — рядовой парадокса.

Али записал в блокнот: «Красный пельмень — это жертва, завёрнутая в тесто».

На площади трёх вокзалов

Все четверо встретились. Сандерс ел чебурек, из которого текла кровь трудового народа. Паркер слушал Кобзона из репродуктора и делал вид, что это джаз. Харпо играл на гармошке. Али смотрел в небо.

— Господа, — сказал Сандерс. — Мы все полковники. Но полковники чего?

— Полковники абсурда, — сказал Паркер.

— Полковники тишины, — подумал Харпо.

— Полковники пустоты, — сказал Али.

— Секрет в том, — сказал Сандерс, — что у них нет секрета. Есть пельмень: тесто — терпение, мясо — жертва, бульон — история, сметана — иллюзия. И звание полковника здесь — не метафора. Если ты всё понял — ты полковник. Если нет — ты просто ешь пельмени или стоишь в очереди за ними.

— Знаете, — сказал Сандерс, — я думаю, мы провалили миссию.

Харпо гуднул гармошкой и показал фокус с исчезновением котлеты.

— Нет, — перевёл Паркер. — Он говорит, что мы не нашли то, что искали, зато нашли абсурд.

Из репродуктора раздалось:

— Передаём концерт по заявкам. Для полковников запаса — песня «Нежность». Исполняет Иосиф Кобзон.

Паркер поморщился. Харпо засмеялся беззвучно. Сандерс заказал ещё чебурек. Али пожал плечами. Движение было похоже на взмах крыльев бабочки.

Они отправили в Пентагон телеграмму:

«Операция „Красный пельмень“ провалена успешно. Секрет найден. Звания потеряны. Теперь мы просто люди. Но смешнее».

Генерал с лицом недоеденного бифштекса прочитал телеграмму и стал похож на бифштекс, который доели

Он закрыл тетрадь, но воспоминания остались. Весь день они всплывали среди обычной работы. Запах типографской краски становился запахом мокрого картона на складе. Гул печатной машины превращался в тишину комнаты со стулом. Несколько раз Марк ловил себя на том, что ждёт Анну, хотя не знал ни одной Анны.

Вечером он заметил на последней странице новую строку:

«Улица Строителей. Там, где ничего нет».

Марк поехал по адресу.

На пустыре темнел бурьян. В бетонном заборе не было двери. Надпись сохранилась, но слово «ничего» почти стёрлось.

У забора стоял человек. Средний рост, тёмное пальто, блокнот в руке. Фонарь светил ему в спину. Тени не было.

— Алекс? — спросил Марк.

Человек обернулся.

— Возможно.

— Я нашёл вашу тетрадь.

— Тогда она уже не моя.

Марк подошёл ближе. Лицо Алекса казалось знакомым и всё время менялось. На мгновение в нём проступила старуха из семнадцатой комнаты, потом Роберт, потом женщина, которую Марк знал как собственную мать. Он моргнул — перед ним снова был незнакомец.

— Что с вами случилось?

— Я помню слишком многих.

— А себя?

Алекс посмотрел на пустырь.

— Когда-нибудь и я был среди них.

— Можно вернуть вашу память?

— Можно назвать одну из жизней моей. Остальные придётся считать чужими.

— И что в этом плохого?

— Они так не считают.

Марк открыл тетрадь. Под именами появлялись новые строки. Почерк был его собственным.

«Марк. Тридцать два года. Типография. Боится глубокой воды. Любит чай без сахара».

Первые два утверждения были правдой. Третье тоже. Последнее — нет: Марк всю жизнь пил кофе.

И всё же он отчётливо вспомнил дешёвый чай в стакане, чужую кухню и женщину, сидевшую напротив. Воспоминание было тёплым. Терять его не хотелось.

— Кто это пишет? — спросил он.

— Может быть, ты. Может быть, тот, кто найдёт тетрадь после тебя.

Алекс пошёл вдоль забора.

— Подождите. Что мне с ней делать?

— Ничего не обязан.

— А если я забуду вас?

— Запишешь снова. Или не запишешь.

Он остановился под следующим фонарём. На асфальте появилась тень — слабая, составленная из множества силуэтов. Один отделился и потянулся к Марку.

— Вы куда? — спросил Марк.

— Там остались люди.

— В доме?

— Везде.

Алекс ушёл за угол. Через секунду Марк уже не мог вспомнить его лица. Потом — голоса. Осталось имя и уверенность, что разговор состоялся.

Он сел на скамейку у пустыря. Открыл тетрадь и записал всё, что ещё помнил. Не потому, что иначе этих людей никогда не было. Они были — с ним или без него. Просто теперь их истории жили и в нём, а значит, он отвечал за то, что с ними сделает.

Когда Марк закончил, над городом занималось утро.

Он закрыл тетрадь, положил её на скамейку и увидел на земле свою тень. Она была обычной, чёткой, одной.

Только когда Марк пошёл домой, тень осталась у скамейки.

Она сидела рядом с тетрадью и ждала следующего человека.

А он смеётся, гладит её, фоткает и, сквозь мои слёзы и мольбы, отпускает её. А я не понимаю, почему его смешно. Ведь рыбе больно!

Прижимает к себе и гладит по моей маленькой голове.

—Сына, всё будет с ней хорошо.

И я верю. Папа не врёт. И никогда не врал. И теперь не соврёт! Он вернётся, вот увидите!

А до этого он с мамой кричал. Она била посуду, он громче кричит, что она с ума сошла. А потом он ушёл. Я бегу к маме, заплаканный, прижимаюсь к её ноге.

—Мам, а папа вернётся?

—Да, вернётся. Не бросит же он тебя.

Говорит тихо, почти навзрыд, но не врёт. Вечером он пришёл с синяком, зашёл в комнату, плюхнулся на кровать и захрапел.

Мама в слезах, бежит к нему, а я в кровати, накрытый, разглядываю узоры на настенном ковре. Они говорят тихо, я ни слова не понимаю, но скоро засыпаю.

Утром ничего. Всё как было, кроме синяка папы. Он мне не сказал откуда, а я не стал приставать. Взрослые не любят, когда им надоедают с вопросами.

А в чемодан он сложил всё, что ему надо было. Одежда, большие железки для пушки, медальки и возможно ещё что-то. Я мельком видел, и после чемодан не открывал.

А чемодан то старенький. Ещё от деда моего деда. Прапрапрапра... Ой, ошибся. Я забыл как считать "пра".

А вдали шум. Какой-то механический. Птицы кричат, улетают, деревья падают и ломают друг друга.

Я беру бутылку и допиваю последние капли воды. Если папа сегодня не вернётся, то сбегаю домой и попью ещё. Дома кран. И хлеб, свежий, только из печи. А сейчас я жду папу. Он вернётся! Я хочу, чтобы он вернулся!

Однажды, до ссоры, наш сосед пришёл пьяным. Бил по забору кулаками, звал папу на разговор. Рядом стоит моя мама и жена соседа. Обе в слезах, а папа бьёт соседа. Берёт его, душит, избивает, удар за ударом. Я жмусь к маме, она обнимает меня и вытирает слёзы о мою майку.

—Вот же сволочь...

И эта тётя рядом стоит, кричит, чтобы они остановились. А сосед всё кричит про то, что папа воспользовался кем-то, пока его не было. Оба в крови.

—Мама, мне страшно!

—Всё будет хорошо, сыночек.

К нам подъезжают люди в форме. Вроде их зовут полиция. Отводят нас в сторону, успокаивают, а папу с соседом разнимают. Мама кладёт меня на свои колени, легонько бьёт ладонью по плечу. Я засыпаю у неё на коленях, а просыпаюсь в кровати дома.

Но папы не было потом три дня. Видимо полицаи взяли папу к себе. Но он вернулся.

И сейчас вернётся.

За моей спиной слышны выстрелы. Я хватаю чемодан и прячусь под лавочку в обнимку с ним.

Папа сказал, что война до нас не дойдёт. Я верю папе и верю, что он вернётся!

Алекс открыл тетрадь на странице с её записью.

— Вы работали в библиотеке. Любите кофе. Жили в доме, которого нет на карте.

— Да.

— Помните меня?

Вера присмотрелась.

— Помню, что кто-то должен был прийти с тетрадями.

— Это не одно и то же.

— Здесь — почти.

Она пошла вдоль забора, проводя ладонью по холодному бетону. Возле слова «нет» остановилась и надавила. В стене появилась деревянная дверь с облупившейся серой краской.

— Раньше за ней была лестница, — сказала Вера. — Потом комната со стулом. Сегодня не знаю.

— Вы войдёте?

— Я обещала вернуться.

Она открыла дверь.

За ней тянулась улица.

Серые дома стояли без промежутков, окна в них не отражали небо. Ни номеров, ни вывесок, ни людей. Только в конце, там, где улица должна была упереться в стену обычного дома, возвышалось пятиэтажное здание.

Алекс и Вера вошли. Дверь за ними закрылась, но не исчезла. Под ней лежали две слабые тени.

На середине улицы к ним присоединился Роберт.

Он вышел из переулка в рабочей куртке, остановился под фонарём и посмотрел на землю. Тени не было.

— Вера, — сказал он. Потом перевёл взгляд на Алекса. — Януш?

— Алекс.

— Я знал Алекса.

— Где?

Роберт задумался.

— Не помню. Может быть, ещё не знал.

Он показал старую фотографию. На ней мужчина и женщина стояли у реки. Лицо мужчины принадлежало Роберту. Лицо женщины менялось: то Анна, его жена, то Вера, то старуха из семнадцатой комнаты.

— Я ищу её, — сказал Роберт.

— Которую? — спросила Вера.

— Ту, которую вспомню первой.

Они пошли втроём.

Дом в конце улицы рос по мере приближения. С пяти этажей стал семиэтажным, затем снова опустился до трёх. Входная дверь была открыта. На пороге сидел человек в сером пальто и читал книгу без названия.

— Серж? — спросил Алекс, вспомнив имя из тетради.

— Иногда.

— Что это за дом?

— Здесь остаются те, кого больше некому помнить.

— Они живы?

Серж закрыл книгу.

— Мёртвых помнят лучше.

Внутри пахло пылью, сырым деревом и чем-то домашним — хлебом или нагретой тканью. По обе стороны коридора стояли двери. Алекс открыл первую.

В пустой комнате женщина сидела на стуле и смотрела в стену.

— Лиза, — сказал он.

Женщина повернула голову.

— Это моё имя?

Алекс раскрыл тетрадь.

— Вам сорок лет. Вы работали в библиотеке. Любите кофе, не любите чай. Однажды помогли Янушу найти книгу, которой не было.

Лиза слушала. С каждым словом её лицо становилось отчётливее.

— Книга была синяя, — сказала она.

— В тетради об этом нет.

— Значит, я помню сама.

Она встала. На полу появилась слабая тень.

В соседней комнате сидел старик, который помнил только запах яблок. В третьей — молодая женщина, уверенная, что родила Роберта за двадцать лет до его рождения. Дальше были десятки людей. Одни знали имя, но не лицо. Другие помнили целую жизнь, не понимая, кому она принадлежала.

Алекс читал записи вслух.

Люди выходили в коридор и шли за ним. Иногда один и тот же рассказ узнавали двое. Они спорили о цвете дома, имени матери, дне свадьбы. Чем убедительнее говорил один, тем прозрачнее становился другой.

— Перестаньте, — сказал Алекс. — Возможно, вы оба помните правильно.

— Так не бывает, — возразил Роберт.

— Здесь бывает.

Серж ждал их на лестнице между третьим и четвёртым этажами. За его спиной не было следующего пролёта — только широкая серая площадка и туман.

— Дальше мост, — сказал он.

— Это лестница, — ответила Вера.

— Пока никто не переходит.

Серж объяснил правило без торжественности. Память придавала человеку вес. Если кто-то снаружи помнил твоё имя, лицо и историю, ты мог вернуться. Но память не появлялась из ничего. Её должен был нести другой — добровольно или случайно. Чем больше чужих жизней он принимал, тем меньше места оставалось для его собственной.

— Старуха несла их, — сказал Алекс.

— Пока не забыла, кто несёт.

— Теперь я?

— Ты принёс тетради.

— Бумага может помнить вместо человека.

Серж покачал головой.

— Бумага сохраняет слова. Вес им даёт тот, кто верит, что за словами был человек.

Алекс посмотрел на коридор. За ним стояли Лиза, Роберт, Вера и множество незнакомых людей. Их лица то прояснялись, то снова становились серыми.

— Если я запомню их, они выйдут?

— Некоторые.

— А что станет со мной?

— Останется то, что не понадобится им.

Вера взяла Алекса за руку.

— Не надо. Мы не знаем, правду ли он говорит.

— Он сам не знает, — сказал Алекс.

Серж улыбнулся.

— Поэтому и говорю осторожно.

Из глубины дома донёсся удар. Потом ещё один. Двери начали закрываться. Сначала дальние, затем ближайшие. За каждой исчезало лицо.

— Что происходит? — спросил Роберт.

— Снаружи перестали помнить дом, — ответил Серж. — Скоро он снова станет пустырём.

Люди в коридоре пришли в движение. Кто-то бросился к выходу, но лестницы уже не было. Кто-то вернулся в комнату и сел на стул, будто ожидание было единственным знакомым действием.

Алекс открыл первую тетрадь.

— Вера, — прочитал он. — Кофе. Марта. Дом на снесённой улице.

— Я здесь, — отозвалась Вера.

В стене появился дверной проём.

— Роберт. Тридцать четыре года. Анна. Ночная смена. Человек без тени.

Тень Роберта легла поперёк пола.

— Лиза. Библиотека. Синяя книга, которой не было в фонде.

— Я здесь, — сказала Лиза.

За дверным проёмом проступила улица обычного города.

Алекс читал дальше. Имена становились голосами. Голоса — лицами. Каждая произнесённая жизнь входила в него целиком.

Он помнил, как Вера хоронила Марту. Помнил первую встречу Роберта с Анной. Помнил пальцы Лизы в типографской краске, хотя в тетради не было ни слова о типографии. Помнил Сержа девятилетним и снег на чужом подоконнике. Помнил Януша в редакции — и себя по другую сторону стола.

Это воспоминание заставило его замолчать.

В редакции сидел Алекс. Или человек, которого позже назовут Алексом. Януш просил написать о нём. За окном падал снег. Алекс обещал запомнить.

— Я был там, — сказал он.

— Кто? — спросила Вера.

Алекс не смог ответить.

Дверь наружу начала сужаться.

Роберт подхватил коробку. Лиза собрала выпавшие тетради. Вера встала у проёма и упёрлась руками в края, будто могла удержать стену.

— Читайте! — крикнула она.

Алекс продолжил.

Он называл людей, пока слова не потеряли связь с буквами. Некоторые проходили через дверь. Другие оставались: их истории были слишком короткими или принадлежали сразу нескольким. Серж не пытался выйти. Он стоял на площадке и смотрел, как дом освобождается от жильцов.

Когда Алекс прочёл последнее имя, в коридоре остались четверо: он, Вера, Роберт и Лиза.

— Теперь идите, — сказал Серж.

— А вы?

— Кто-то должен помнить дом изнутри.

Роберт и Лиза вышли первыми. Вера протянула Алексу руку.

Он сделал шаг и понял, что не знает, как его зовут.

Внутри были сотни имён, но ни одно не казалось более своим, чем остальные. Он помнил себя старухой у окна, Верой на пустой кухне, Робертом во дворе склада, Лизой среди книг, Янушем под снегом. Где-то между ними был человек, пришедший с блокнотом, но его жизнь истончилась до нескольких жестов: слушал, записывал, обещал вернуться.

— Кто я? — спросил он.

Вера посмотрела на тетрадь в его руках.

— Сегодня — Алекс.

Он шагнул за ней.

Дверь захлопнулась.

Они стояли у бетонного забора. На пустыре качался бурьян. Роберт обнимал женщину, которую называл Анной, хотя на фотографии у неё было другое лицо. Лиза смотрела на свои ладони и тихо повторяла названия книг.

Дом исчез.

Вера повернулась к Алексу.

— Ты помог нам.

— Я обещал?

— Наверное.

— Тогда хорошо.

Он отдал ей коробку с тетрадями. Себе оставил только блокнот.

— Сохрани их.

— А ты куда?

Алекс посмотрел на улицу. Он помнил десятки домов и не знал, в каком жил. Помнил людей, любивших его разными именами. Помнил, как умер, родился и ждал самого себя. Все воспоминания были одинаково близкими и одинаково чужими.

— Найду тех, кто не успел выйти.

Он пошёл к перекрёстку.

Под фонарём его тень была слабой и состояла из множества наложенных силуэтов. Через несколько шагов Вера окликнула его:

— Алекс!

Он обернулся не сразу.

Потом поднял руку — то ли на прощание, то ли проверяя, отзывается ли ещё на имя, — и пошёл дальше.

В блокноте на последней странице появилась строка, которой он не писал:

«Я был здесь. Я ждал. Ты пришёл. Спасибо. Теперь ты можешь идти».

- От твоих криков ЗВОН в ушах...

Уже в коридоре я начал слышать из-за двери гневные тирады:

...ты понимаешь что это значит, это будет Безотцовщина... ...города уйдут....

Он что-то долго кричал, но разобрать было уже сложно и не нужно. Пора в путь...

— Не знаю.

Дежурная посмотрела список жильцов. Семнадцатая строка была пустой.

— Там никто не живёт.

— Тогда я быстро.

Она пропустила его, уже отвлекаясь на звонок. Когда Алекс дошёл до лестницы и обернулся, дежурная смотрела на него так, словно видела впервые.

Дверь семнадцатой комнаты была открыта. У окна сидела старуха и писала в школьной тетради. На подоконнике, под кроватью и вдоль стен лежали десятки таких же тетрадей — в клетку, с выцветшими обложками и загнутыми углами.

— Здравствуйте, — сказал Алекс.

Старуха не подняла головы.

— Меня зовут Алекс. Я ищу Януша.

Ручка остановилась.

— Уже нет, — сказала она.

— Что значит «нет»?

— Теперь ищешь себя.

Алекс сел на стул у кровати. Старуха продолжила писать. Почерк был мелким и ровным, почти печатным.

— Вы знали Януша?

— Я всех знаю.

— Где он?

— В тетрадях. Иногда на улице. Иногда в тебе.

Она сказала это спокойно, будто перечислила три соседние комнаты.

Алекс достал блокнот.

— Расскажите о нём.

— Зачем? Ты уже записывал.

— Мы раньше встречались?

Старуха впервые посмотрела на него. Глаза у неё были серые, но не пустые. Наоборот — переполненные, как комната, в которую годами складывали чужие вещи.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть, это встречался Януш. Может быть, я. Здесь трудно различать.

Она протянула Алексу тетрадь.

На первой странице было написано: «Вера. Двадцать шесть лет. Библиотека. Кофе. Дом на снесённой улице». Дальше шёл рассказ о квартире, которой не было на карте, о женщине по имени Марта и о двери на лестнице. Алекс читал — и вспоминал.

Он помнил холодный ключ на стуле. Помнил вкус кофе, выпитого на пустой кухне. Помнил, как Марта брала его за руку и повторяла: «Вера. Кофе. Дом». Воспоминания были подробными и телесными. Только руки в них принадлежали молодой женщине.

Алекс закрыл тетрадь.

— Это было не со мной.

— Откуда знаешь?

— Я не Вера.

— Сегодня — нет.

Старуха подала ему другую тетрадь.

«Роберт. Тридцать четыре года. Ночная смена. Анна. Человек без тени».

Алекс вспомнил складской двор, запах мокрого картона и жену, спавшую у стены. Он любил её много лет. Он никогда её не встречал.

В третьей тетради жила Лиза, библиотекарь, искавшая книгу, которой не было в фонде. В четвёртой — мальчик, умерший задолго до рождения Алекса. В пятой — старик, который сидел на стуле и ждал, пока кто-нибудь спросит его имя.

Чем дольше Алекс читал, тем меньше понимал, какие воспоминания принёс с собой. Он точно знал, что в детстве боялся воды. Одновременно помнил, как в десять лет переплыл реку. Помнил мать с тёмными волосами и мать седую, которой никогда не было меньше семидесяти. Помнил жизнь в этом городе и дорогу сюда из места, названия которого не существовало.

— Что это? — спросил он.

— Люди.

— Почему я их помню?

— Потому что они больше не могут.

Старуха закрыла последнюю тетрадь и провела ладонью по обложке.

— Память не исчезает, когда исчезает человек. Она остаётся без хозяина. Пристаёт к другим. Сначала как сон, потом как детство. Через какое-то время ты уже не можешь сказать, кого любил сам, а кого — за другого.

— Значит, всё записанное здесь — правда?

— Нет. — Старуха слабо улыбнулась. — Но всё кто-нибудь помнит.

За окном пошёл снег. Несколько снежинок влетели в комнату сквозь закрытое стекло и легли на тетради.

— А вы кто?

— Та, которая пишет.

— Имя у вас есть?

— Было. Осталось одно слово, но я не знаю, моё ли оно.

— Какое?

Старуха долго смотрела на него.

— Алекс.

Он почувствовал, как внутри сдвинулась тяжёлая перегородка. На мгновение вспомнил себя старухой у окна: дрожащие пальцы, серый город, сотни имён и ни одного собственного. Затем воспоминание закрылось.

— Это моё имя.

— Бери, — сказала она. — Мне оно не помогло.

Алекс встал. Ему хотелось уйти, пока он ещё знал, кто покидает комнату. Но у двери он обернулся.

— Почему в моём блокноте был ваш адрес?

— Потому что ты обещал прийти.

— Кому?

— Мне. Янушу. Себе. Разве это теперь важно?

— Я вернусь завтра.

— Все так говорят.

— Я вернусь.

Старуха ничего не ответила. Она снова писала.

На следующий день семнадцатой комнаты не было.

За шестнадцатой сразу шла восемнадцатая. Дежурная уверяла, что так было всегда. Алекс нашёл старый план здания: между комнатами оставался узкий прямоугольник без номера и входа.

Он обошёл дом снаружи. Окно сохранилось. За стеклом стоял пустой стул, а на подоконнике лежала стопка тетрадей.

Алекс разбил окно камнем.

Сигнализация не сработала. Никто не подошёл. Он перелез через раму и оказался в комнате, которая снаружи существовала, а изнутри дома — нет.

На столе лежала раскрытая тетрадь. Последняя запись состояла из одной строки:

«Я была здесь. Я ждала. Ты пришёл. Спасибо. Теперь ты можешь идти».

Ниже оставалось пустое место.

Алекс собрал тетради. Их было больше, чем могло поместиться в комнате, но все уместились в одну картонную коробку. Перед уходом он взял ручку старухи и написал под её строкой:

«Я — Алекс. По крайней мере, сегодня».

Дома он читал до утра.

В записях повторялись имена: Вера, Роберт, Лиза, Януш, Серж. Одни и те же люди появлялись в разных годах, умирали и возвращались, встречались друг с другом до рождения и вспоминали события, которые случались с кем-то ещё. Иногда почерк менялся, но фразы оставались прежними. Иногда старуха описывала то, что Алекс сделал только вчера.

В самой старой тетради он нашёл список адресов. Напротив одних стояло: «нет». Напротив других: «почти». Последний адрес был зачёркнут, но Алекс узнал улицу Строителей и пустырь за бетонным забором.

Рядом стояла пометка:

«Дом вернулся. Вера помнит вход».

Алекс закрыл тетрадь. За окном серел рассвет. На стекле отражался человек с усталым лицом, окружённый чужими историями.

Отражение записывало что-то в блокнот, хотя руки Алекса лежали на столе.

Он не стал смотреть, что именно.

Собрал тетради в коробку, надел пальто и вышел.

Теперь у него был адрес.