Теперь живу с бабушкой в деревне. День третий
Просыпаюсь оттого, что кто-то глядит на меня осуждающе. Нет, не глядит даже – буравит взглядом, вот так точнее будет. Открываю глаза. Кошка.
Сидит на ковре рядом с моим диваном, глядит грустными янтарными глазами то на меня, то на полупустую миску, то куда-то в пространство – видно, высматривает там своё грядущее похудение. Перевожу глаза на часы. Ну, конечно же, 6:10, самое время пожрать, естественно. С кухни слышится чирканье спички – бабушка снова воюет с плитой и чайником своей недавно сломанной рукой. Встаю.
По инструкции: кошке еды, бабушке капли, кошкин лоток убрать, бабушкины ногти обработать, кошку вычесать, бабушку накормить…
— Куда ты сыпешь, я без песка пью!
Предыдущие два дня было по-другому, но, не возражаю. Наливаю бабушке новую чашку чая, без песка.
Разогреваю позавчерашнюю запечённую рыбу – себе. Бабушке поджариваю солёные грузди. Выкладываю на тарелки, рядом с отварными картофелинами. Бабушка внимательно следит за раскладкой, видит, что кладу нам разное.
— Мне-то этого тоже положь!
Не напоминаю, что два дня назад она отказалась от этой рыбы, кладу половинку кусочка и ей. Съедает всю, без остатка. Приговаривает себе под нос:
— Рыбу откуда-то взяла… Рыбу-то такую только на праздник готовят…
Мою посуду. Бабушка не уходит, сидит за пустым кухонным столом, что-то пришёптывает. Наконец, выдвигает из под стола второй табурет и громко объявляет:
— Садись! Сейчас скажу тебе чегой-то важное.
Сажусь, гляжу вопросительно.
— Значится, слухай… Я тебе наш режим скажу. Чай я хочу пить в 6 часов, завтрак должен быть в 8 часов, потому что в 9 мне уже молиться надо. Поняла? Дальше, значит…
Надиктовывает мне своё расписание. Я записываю на новый листочек. Старого, с мамиными инструкциями под рукой нет, но я и без него понимаю, что бабушкины указания сильно разнятся, часа на два раньше каждый почти пункт поднят. Ладно, на тряпке я сижу, привыкла. Чай, с новым расписанием тоже управлюсь.
Бабушка заканчивает диктовать, выдыхает:
— Ох, устала я вся, сил нет. Сведи меня, лежать буду с кошкой.
Веду в комнату, подкладываю подушку под голову, несу кошку. Кошка орёт и сопротивляется всеми своими семью серыми килограммами, но бабушка крепко прижимает её здоровой левой рукой и уговаривает:
— Лежать надо, Шеринька, нам с тобой не на работу, нам с тобой лежать надо, детка.
Шеринька усмиряется, стихает растрёпанным клубочком под суровой бабушкиной рукой и только янтарные глаза снова глядят на меня, уже не осуждающе, а больше жалобно. Я пожимаю плечами и ухожу. Тут, Шеринька, знаешь ли, не твоё расписание и не моё. Так что ты лежи, коли сказано, а я капусту рубить, как велено.
