ТЕАТРАЛЫ⁠⁠

Выехали в театр - на такси.

Морозец, черное небо, похожее на ту тканевую темноту, которая клубится за сценой во время спектакля, вертлявые и узкие Смоленские дороги, по которым то спускаешься, то поднимаешься, то нарезаешь круги и петли.

Мы с Никитосом выпили пива, и оттого настроение у нас приподнятое.

- Туда-то? - спрашивает таксист и называет адрес.

- Ага, - отвечает с заднего пассажирского Никитос.

- В театр, - уточняю я.

Таксист кивает, Смоленск кружится вокруг такси со всеми своими огнями - раскачивается и кувыркается.

- Там у вас, - говорю, - постановка шибко известная идет, я вот даже специально из Брянска приехал.

- Правда? - спрашивает таксист.

- Да, - говорю с серьезным видом. - А вы не слышали, что ли? "Старший сын" Вампилова, критики в восторге.

- Ну, - пожимает плечом таксист, - афиши видел, а так...

- Что вы, успех необычайный, все только о пьесе и говорят!

- Интересно...

Едем и молчим, Смоленск кувыркается, в салоне гудит печка.

Не могу ехать молча - не после пива, не перед театром, не в веселом кувыркающемся Смоленске.

- А вот подскажите - спрашиваю, - есть ли рядом с театром цветочные магазины?

- Цветочные... - повторяет таксист. - Не знаю, не знаю... Что-то такое должно быть, а что именно...

- Друг вот мой, - поясняю я, - хотел бы одной актрисе цветы подарить, да застеснялся и не купил.

- Если застеснялся, то и не надо, - твердо говорит таксист. - Цветы - это банально. Ей и так их понадарят, наверное, столько...

- Да у нее роль маленькая совсем, - возражаю. - Может и не достаться.

- А, ну это другое дело, - соглашается таксист.

И начинает, кажется, усиленно вспоминать, есть ли рядом с театром цветочные. Так усиленно, что я почти слышу, как шуршат под его мысленными руками страницы воспоминаний, которые он перебирает.

Смоленск кувыркается.

Мы сворачиваем и едем мимо длиннющей, похожей на гирлянду, пробки - карабкающейся на холм и обвивающей его на манер змеи. Я присвистываю.

- А это обычное дело тут, - говорит таксист.

И рассказывает про какую-то дублирующую улицу, на которой еще не горят фонари и которая из-за этого в темное время суток для автомобилистов закрыта.

- А тут вечер, пятница тринадцатое, - подводит таксист итог. - То есть просто пятница, не важно, что тринадцатое.

Мы едем мимо нескончаемой пробки, которая, кажется, начни ее распутывать, приведет в Брянск или вообще Шанхай.

Но нет, в какой-то момент пробка обрывается и мы видим машинку, обреченно замыкающую ее.

- Вот кому хуже всех, - говорю я.

- Нет, - смеется таксист, - вот кому хуже всех!

И он показывает на машинку, которая только выруливает на перекресток из-за угла и еще не знает, что ее ждет.

За перекрестком открывается вид на реки, вода которой так черна, что в ней даже мост не отражается.

- Завернешь вот так, увидишь пробку, - веселится таксист, - и плюнешь! Бросишь машину, пойдешь на во-он тот мост и сядешь пиво пить!

Морозец, огни, черное небо вверху, черная вода внизу. Сидят на мосту автолюбители, отчаявшиеся попасть домой вовремя, и пьют пиво, болтают в воздухе ногами. Кто "Пшеничное" пьет, кто "Рижское", кто "Немецкое". Пуховики, шапки-ушанки, кожаные перчатки на меху.

Картина!

- А потом прыгнешь с моста и утопишься! - закончил таксист.

Это его уже куда-то не туда понесло. Закончится пиво, рассосется пробка, и потопают автолюбители на остановку общественного транспорта. Или такси вызовут - и это вот самое в том числе.

Таксист разговорился, и видно было, что ему в радость везти таких пассажиров, как мы с Никитосом. Он, может быть, дай ему волю, еще час бы нас катал - кружил-петлял по лабиринту улиц, рассказывал бы что-нибудь, делился бы историями из таксистской жизни.

Но нам надо было в театр - смотреть "Старшего сына". Поэтому таксист припарковался в нужном месте и, прощаясь, от души пожелал нам хорошо провести вечер.

Мы пожелали ему того же.

А вдруг он дождется выходного и сам на "Старшего сына" пойдет?

Было бы здорово.