Суконная Клятв, Мясной Бартер и «Дорогие Россияне»⁠⁠

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь... ...Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». — Военная присяга СССР (страны, которой на момент клятвы оставалось жить меньше, чем до первого увольнения)

Давайте снова посмотрим на эту фотографию июня 1991 г.. Внимательно, как следователь на вещдок.

Это не просто кусок глянцевой бумаги, вымоченный в проявителе «Свема». Это алиби целого поколения.

На обороте снимка моей рукой написан не банальный «Привет, мама, вышли денег», а целый философский посыл. Я был блогером еще до интернета. Так что скептики, считающие, что эти строки пишет ЖПТ, могут успокоиться: своей стилистикой я пользуюсь с тех самых времен. Без патчей и апдейтов.

Рота наша тогда напоминала переполненный Ноев ковчег, где каждой твари было не по паре, а по паре сотен. Флот мучительно переходил на «два года», людей нагнали столько, что койки поставили даже в святая святых — в Ленинской комнате.

Ильич с гипсовым укором взирал на то, как уставшие матросы попёрдывают под своими одеялами на месте идеологических занятий и попирают носками яловых сапог светлое будущее.

С нами в росте служил матрос. Лицо его было — печатью рока, непокорность судьбе и легкое недоумение по недоперепитому.

Кулебаев — фигура эпическая. Он мечтал о глубине и тишине атомных отсеков, но погорел на примитивной коммерции и любви к животным (в жареном виде).

Случилось это во время ПХД (Парко-Хозяйственного Дня). Нас отправили на «халтуру» — помогать народному хозяйству на местный мясокомбинат.

Пока остальные, как честные советские матросы, таскали ящики, сей матрос проявил смекалку, достойную Остапа Бендера. Он понял: таскать ящики с ливером — это для плебеев. Настоящие корсары занимаются добычей.

Проявив ловкость рук, которой позавидовал бы карточный шулер, он умудрился спереть с конвейера изрядный кусок говядины. Свежайшей, еще теплой.

Но мясо — актив неликвидный. Его в карман не нальешь, и душу оно не греет. Поэтому он тут же, не отходя от проходной, провернул бартерную сделку века.

Мясо было конвертировано в твердую валюту 90-х — в Водку.

Выпито это было там же, «не отходя от кассы». Компанию ему составил наш легендарный узбек Уолихонов.

Напились они знатно. До состояния «море по колено, старшина по плечо».

Но алкоголь — вещество коварное, оно действует на людей избирательно.

Уолихонов, как истинный сын Востока, опьянел мирно, созерцательно, и превратился в улыбчивого Будду, слившегося с ландшафтом.

А в рыжем Кулебаеве проснулся скандинавский берсерк. Вернувшись в часть, он решил, что Устав внутренней службы оскорбляет его человеческое достоинство, и вступил в неравный рукопашный бой со Старшиной роты Йущенко.

Драка была яркой, как вспышка сверхновой, но короткой. Система, вооруженная опытом и трезвой злостью, победила.

Итог: Кулебаева, как особо опасный элемент, с треском выперли из элитной учебки подплава. Вместо уютной атомной субмарины он загремел на надводный флот — на тяжелый авианесущий крейсер «Киев». Тот самый, что стоял с вырезанным бортом, как вскрытая консервная банка.

Так наш герой стал «летчиком-залетчиком», не отрываясь от палубы.

А хитрый Уолихонов тихо отсиделся в углу, притворившись ветошью, и для него всё закончилось благополучно. Он остался в строю.

Кстати, об Уолихонове. Раз уж он выжил в «мясном бунте», нельзя не рассказать о его звездном часе.

Вечерняя поверка. Средний. Две сотни людей. Строй. Тишина.

Начинается перекличка.

Половина роты — питерские люмпен-интеллигенты, отвечают «Я» с достоинством. Остальные — Вавилонское столпотворение.

Но вся рота ждала Его.

В самом конце списка, почти у финиша, значилась фамилия Уолихонов.

Когда дежурный, набрав воздуха, выкрикивал: «Уолихонов!», происходило чудо.

Узбек, прочистив луженую глотку (закаленную водкой с мясокомбината), выдавал Звук.

— Й-Й-ЙО-О-О-О-У-У!!!

Это было не «Я». Это был нечеловеческий, горловой вопль, сложный акустический гибрид между альпийским йодлем, брачным криком ишака и ревом раненого сайгака.

Этот звук сшибал фуражки с голов офицеров. Рота ложилась от смеха. Старшины багровели. Перекличку начинали заново, но все знали: Уолихонов не изменится. Это был его личный вклад в развал дисциплины.

Июнь 91-го выдался жарким. Солнце палило немилосердно.

Нормальные военморовцы на Балтике и ЧФ в такую погоду ходят в белых хлопковых фланках. Но мы — Краснознаменный Северный Флот! Мы должны страдать красиво и единообразно и запастись теплом про запас на зиму.

Поэтому нас вырядили в шерстяные суконные темно-синие фланки.

Представьте: жара +30, а ты одет в плотную колючую шерсть, как овца перед стрижкой. Мы стояли на плацу с автоматами, мокрые, как мыши, пахнущие распаренным сукном, потом и юностью. Это был наш личный газенваген.

Присягу многие читали по листочкам. Ребята из дальних аулов (включая нашего солиста) по-русски читали с трудом. За них текст читал кто-то другой, а они просто кивали и держались за автомат, как за кетмень, надеясь, что это скоро закончится и «суровая кара советского закона» их минует.

Я же шпарил наизусть, глядя в глаза офицерам, с чувством человека, который подписывает контракт с дьяволом, но надеется на премиальные.

В то время развивалась драма под именем Политический Сюрреализм и «Дорогие Россияне».

Это был финальный аккорд абсурда того лета. Выборы 1991 года.

Именно тогда я впервые увидел Ельцина по телевизору как кандидата в президенты РФССР.

Он выплыл на экран, монументальный и слегка помятый историей, и произнес свою коронную фразу:

— Дорогие россияне... па-анимаешь...

И вот тут меня, простого матроса из Семипалатинска, словно током ударило. Покоробило до самой селезенки.

Я, со своей матросской интуицией, мгновенно почуял подвох. В этом ласковом словосочетании не было ничего хорошего. Это была лингвистическая диверсия.

Я вдруг отчетливо осознал: «советский народ» закончился. Начались «россияне».

А я? Я — не россиянин. Я — казахстанин.

И в ту секунду, стоя перед телевизором в Ленинской комнате, я понял простую и циничную истину: все, кто не попал в эту новую категорию «дорогих россиян», останутся на обочине истории. Нам вежливо намекнули, что банкет продолжается, но нас вычеркнули из списка приглашенных. Мои опасения, увы, сбылись: Империя делила имущество, и мы оказались в графе «Прочее».

Поэтому, когда нас загнали голосовать за президента РСФСР, я совершил свой акт гражданского неповиновения.

Я взял бюллетень, зашел в кабинку и написал поперек размашистым почерком:

«Не являюсь гражданином РСФСР. Гражданин Казахской ССР. Голосовать не имею права». И бросил в урну.

Это была моя личная декларация независимости в отдельно взятой кабинке.

Впрочем, время — самый честный судья.

Бог дал мне дожить до седин и увидеть, как перевернулась шахматная доска. Казахстан, который тогда казался «младшим братом», оставшимся без присмотра, не просто выжил. Он встал на ноги (не на все, конечно, но по крайней мере,на некоторые).

Глядя на нынешний театр абсурда, творящийся в мире, я вижу, что Казахстан стал настоящим оазисом остатков благоразумия.

Тогда же, в 91-м, я начал задумываться о самоидентификации.

В памяти еще были свежи рассказы о декабрьских событиях 1986 года в Алма-Ате (Желтоксан). В советское время нам подавали это как хулиганство. Сейчас — как подвиг. Отпечаток той, советской информации, на мне остался, я помню ту неоднозначность. И недавние события января 2022 года до боли напомнили мне те рассказы. История циклична, как вахта на корабле.

Вот с такими мыслями — о Ельцине, о ворованной говядине и о Родине, которая рассыпалась прямо под нашими шерстяными фланками, — мы и готовились к службе.

Из одной страны (СССР) мы уходили в море, присягая ей же, но уже держа в кармане фигу, а в голове — понимание, что охранять нам придется совсем другие рубежи.