Сеанс окончен!⁠⁠

И был пляж. Было море, лениво пытающееся лизнуть ступни. Был горизонт с белыми треугольниками яхт.

Голубев снял рубашку, раскатал плед, лег на правую половину. Сощурившись на солнце, пыхтя, освободился от брюк. Остался в плавках, белый, с куцей растительностью на груди.

-А хорошо, да?

Наталья села рядом, прижала панамку, что-то высматривая из-под нее в море. Закусила губу. Отставленная в сторону пухлая рука заслонила Голубеву солнце.

-Эй-эй! - вскрикнул Голубев.

-Что?

-Я вообще-то загораю.

Наталья улыбнулась, косясь. Подвинулась.

-Ну, загорай, загорай.

Метрах в десяти играли в волейбол. Метались по песку стройные, загорелые фигуры, слышались хлопки ладоней по мячу и азартные вопли.

Голубев отвернул голову. Потом вообще закрыл глаза.

Жар придавил, мягко покусывая тело. Наталья, судя по шуршащим звукам, распаковывалась, доставала из сумки лимонад, завернутые в газету помидоры, бутерброды, плюхнулась книжка, бок Голубеву щекотнуло полотенце.

-Масик, а, Масик...

-Какой я тебе Масик?

Масик! Что я - животное какое? - недовольно подумал Голубев. Масик, барсик, котик... И взяла ведь откуда-то...

-Ну, Ма-асик...

Голубев открыл глаза.

Перед носом плавала ладонь. На ладони лежал тюбик с кремом. Требовательно так лежал. Типа, возьми меня.

Несколько секунд Голубев сверлил спину отвернувшейся к морю Натальи тяжелым взглядом.

-Что, намазать?

-Да, Масик, - Наталья приспустила лямки купальника. - И плечи.

-А сама?

-Ну, пожалуйста.

Голубев скрипнул зубами. Вырвался, называется. Позагорать!

Представляя Натальино горло, он с силой стиснул тюбик. Белое брызнуло на пальцы.

-Не двигайся.

-Ма-асик, - простонала Наталья, когда Голубев принялся резко втирать крем в ее красную, с пятнышками родинок спину.

-Это... терпи...

Сука. Сука. Сука!

Слово скакало в голове в такт движениям кистей.

-А я так люблю море, слышишь, Масик?

Под Голубевскими руками Наталья слегка клонилась вперед. Волосы из-под панамки липли к шее.

-Слышу.

-Меня в детстве раза два и возили всего. Но я запомнила. Акации, белые набережные, мороженое. Ах, какое было мороженое, Масик!

Голубев скрипнул зубами.

Пальцы как-то сами оставили спину, пробежались по плечам - к горлу, к горлу.

Что мне детство твое?

-Все слышу.

-А море было светло-синее. И продавали леденцы на палочке. И было шумно. Арбузы, финики. Музыка.

Голубев замер.

Что это я? - подумалось ему. Он отдернул руки от шеи.

-Масик! - обернулась Наталья.

Темный овал солнцезащитной линзы, нос, подбородок в профиль.

-Все, все, намазал, - Голубев торопливо подал тюбик.

-Ну, весь выдавил...

-Все.

Голубев упал обратно на плед.

Наталья, обиженно поерзав, посопев, поднялась:

-Пойду искупнусь.

-Иди, - сказал Голубев.

Он проводил фигуру жены неприязненным взглядом.

Спокойно, одернул себя, мы - пара. Мы уже год живем вместе. Она мне нра...

Черт! Нравилась!

Наталья зашла в воду по колено.

Голубев нащупал бутерброд. Слопал его, не чувствуя вкуса. Что там было - колбаса, огурцы? Пальцы замаслились.

Наталья осторожно плескала море себе на грудь.

Голубев скривился. Чтобы крем, что ли, не смыть? И какого тогда...

Рядом, брызнув песком, приземлился мяч.

Расплывчатый от солнца волейболист, весело дыша, пришлепал за мячом. Высокий, коричневокожий.

-В волейбольчик?

Голубев отмахнулся.

-Загораю.

Волейболист нагнулся. Сверкнула улыбка.

-Как знаете. - Он выпрямился и крикнул: - Подаю!

Шлепок ладони прозвучал как выстрел.

Мяч взмыл в небо. Голубев раскинул руки. Вернувшаяся Наталья потопталась, рассыпая капли, затем все же легла.

-Масик, а, Масик...

-Что?

-Скучно, Масик.

Голубев резко сел.

-Ты мне позагорать дашь?

-Ну, давай хотя бы в "города"?

Наталья смотрела на молчащего Голубева с прозрачной обидой. Вокруг губ собрались морщинки. Глаза потемнели.

Ну что за дура?

Голубев вздохнул, сдерживаясь, потом, отвернувшись, произнес:

-Архангельск.

-Калуга.

-Архангельск.

Наталья стукнула по плечу.

-Было уже.

Голубеву захотелось стукнуть в ответ.

Как же я ее... Душа бурлила, вызывая черные мысли об убийстве. Надо было горлышко-то...

-Антананариву!

-Нет такого!

-Есть.

Волейболисты с воплями, толпой ринулись в воду.

Наталья приподняла панамку.

-Ах, какие мужики! Масик, хоть раз бы спортом занялся!

-Да иди ты... - тихо, в нос, сказал Голубев.

Наталья не услышала.

-Ты бутерброд уже съел?

-Один.

Голубев снова упал навзничь. Над ухом зашелестела газета. Наталья зачавкала, задышала шумно, прерывисто, зафыркала, глотая, поплыл запах жареной курицы, захрупали кости на зубах.

-А потише? - спросил Голубев.

-Прости, Масик...

Наталья извинительно коснулась его жирной ладонью.

-Ай! - Голубев заизвивался от отвращения. - Ты что?

Пятно на животе, сгусток куриного жира показался ему проказным - ни больше, ни меньше.

-Прости! - От испуга Наталья уронила еще и помидорный кружок. - Я не хотела.

-Да что ж ты! - рыдающим тоном произнес Голубев.

Он рванул из-под Натальиного зада полотенце.

Сука. Сука! Нарочно ведь! Еще и извиняется, типа. "Прости"...

Не прощу, подумал Голубев, с остервенением обтирая живот, на всю жизнь не прощу.

На какое-то время Наталья затихла. Волейболисты повыскакивали из моря и скучковались в отдалении.

Голубев задремал.

Волны шумели колыбельную. Покачивался сквозь слипающиеся веки горизонт.

-Масик, а, Масик...

-О-о-о!

Тонкую пленку сна продырявило лицо жены. Голубев сжал кулаки.

-Масик, массажик мне сделай, пожалуйста.

Что-то внутри Голубева натянулось и лопнуло.

-Ложись.

Наталья перевернулась на живот. Панамка слетела. Голубев сел верхом. Вздохнул. Долго смотрел на свои ладони.

-Мас...

-Ш-ш-ш, - прошипел Голубев. - Помолчи.

Он огладил круглые плечи жены, легко вдавливал пальцы, отпускал, и снова вдавливал, потом просунул их к подбородку.

-Ма...

Наталья заколотила о плед руками. Пятки ее небольно стукнули в поясницу.

Голубев посмотрел на волейболистов - все хорошо, не обращают внимания, все хорошо. Шея под пальцами сжималась и дергалась.

-Ма...

-Я тебе не Масик, - зло сказал Голубев. - Не Ма-сик!

-Стоп! Сеанс окончен!

Голубев заморгал.

Исчез куда-то пляж. Исчезли волейболисты. Исчезла умирающая, хрипящая Наталья. Серая стена встала перед глазами.

Чувство катастрофы овладело Голубевым.

-Что, я опять? - он завертел головой.

-Да.

Кто-то ловко вынул иглу из вены. Зачмокали, отлипая, датчики. Последним сняли стягиваю-щий лоб обруч.

-К сожалению, - сказали Голубеву. - К сожалению.

-Но почему?

Голубев попробовал заглянуть через плечо, но у него ничего не получилось - у кресла оказалась широкая спинка, а руки, как обнаружилось, были прихвачены к подлокотникам ремнями.

-Потому что вы - предатель.

Голубев почувствовал дыхание говорившего на затылке.

-Ваша любовь к Родине - миф. Вот погрузили вас опять в тестовое пространство, а вы тут же Наталью, проекцию Родины, и того...

Твердые пальцы сомкнулись у Голубева на горле. С неохотой разжались.

-Я не думал... - Голубев сглотнул.

-Ничего, в камере подумаете, - пообещал голос. Потом добавил с удивлением: - И откуда вы такие беретесь? Все вам не так, все вас раздражает, и забота, и внимание, и сами-то вы ничего не хотите... Хорошо, вовремя профилактику ввели, сажать и сажать вас... А через годик снова на проверочку, вдруг вы все-таки Родину нашу полюбили...

Из глаз Голубева покатились слезы.

-Но я же не знал, что Наталья...

-О, это подсознание! - сказали ему. - Опасная штука!

Голубев ощутил, что чужое дыхание переместилось к уху.

-В волейбольчик?

2010г. (c) Кокоулин А. А.