Ришелье. Интриги и котики. Ч. 15
А кто это такой – кардинал, служит королю Людовику, имеет неоднозначные отношения с королевой Анной, ещё более неоднозначные – с французской знатью, воюет с Испанией и любит котиков? Нет, не Ришелье. В смысле, и Ришелье тоже, но мы тут вообще-то про его примечательного преемника.
Про Мазарини
Дюма в своём романе про «двадцать лет спустя» описал Мазарини хитро-жадненьким и весь отдался стенаниям про «тень великого Ришелье, увы-увы». А нам вот кажется, что имел место скорее аццкий косплей, который временами оказывался даже слишком удачным.
Сначала Джулио Мазарини достойных образцов для подражания вокруг себя не наблюдал. Потому как – подумаешь, сын аристократки и купца с дворянскими корнями, ну, правда, служат могущественному роду и папа близок к правителю Неаполя… Не-не-не, это всё мелко и не то – и по этой причине быстроразвивающегося Мазарини в юности плющило и таращило во все стороны: то начнёт троллить всех в школе докладами про комету Галлея, то пойдёт играть святого Игнатия в театре, а то вообще как пойдет по кабакам, как наделает карточных долгов, ка-а-а-ак соберётся жениться на дочери нотариуса!
На моменте почти-что-женитьбы неаполитанский папа понял, что надо что-то делать, за ухо притащил разгулявшееся дитятко на родину и усадил за юридические практики. Попутно Мазарини начал посматривать в сторону военной карьеры, но как следует повоевать ему так и не пришлось. Хитровыдуманный молодой человек очень быстро прогрызся до должности папского нунция и тут же оказался по уши в войне за Мантуанское наследство.
Франция и Испания тогда стояли на пороге хорошей разборки и уже выставили войска и закатали рукава, желая надавать друг другу во щи. О том, что отец Жозеф в Регесбурге уже немножечко договорился о мире, никто не знал по причине отсутствия современных месседжеров. А теперь вообразите эту картину в духе голливудских блокбастеров: две армии пафосно стоят друг напротив друга, хмурят брови и скрипят потёртыми седлами, и сейчас начнётся, как в песенке советского де Тревиля – «Кровопролитье, кровопролитье!». И тут в момент наивысшего напряжения между армиями на коне пролетает с непонятной бумажкой Мазарини, завывая: «Ребята-а-а-а-а, давайте жить дружно!» (ну, вообще-то, он кричал по-латински: «Мир! Мир!» – но эффект был примерно тот же).
– Такой эпик испортил, – сказали армии, на прощание грозно поскрипели сёдлами и разошлись восвояси.
А кардиналу Ришелье Мазарини сразу понравился, потому что не каждый въезжает в историю на коне. А мир кардиналу Ришелье не понравился, потому что там было написано «Не бить испанцев», а кардинал уже как-то и настроился.
В общем, главное было сделано: Мазарини таки узрел свой образец для подражания. И попёр к идеалу, как броненосец (который корабль, а не зверь, но и как зверь немножко тоже).
В следующие годы Мазарини осел во Франции, остепенился и полюбил кошек. Ришелье старания фаната оценил и для полного сходства выбил для Мазарини кардинальский сан. Заодно познакомил с королевой Анной (верно рассудив, что вот, сплетничают про любовь кардинала к Анне, ну так и почему бы и нет). А незадолго до смерти Ришелье так и вообще назначил Мазарини своим преемником и рекомендовал его всем-всем-всем, а особенно Людовику.
Людовик Мазарини в совет ввёл, а делать первым министром не спешил. Он вообще в последние месяцы жизни принялся трепетно уничтожать всё сделанное Ришелье. Например, помирился с Гастоном и признал его брак, вернул братишке право на регентство. Все ждали, что Людовик до кучи помирится и с Испанией и под конец простит госпожу де Шеврез, но король слабеющей рукой показал в сторону соседнего государства шиш, обозвал Шевретту дьяволом и помер, в общем, вполне самим собой.
Хотя поднагадить Франции немножко да умудрился. Поскольку в завещании учредил регентский совет над наследниками и назвал его Непременным. То есть, королева Анна – она, вроде бы, регент, но по каждому решению НЕПРЕМЕННО должна просить одобрения у совета из четырех человек. Состав совета прекрасно делился на «партию ришельистов» (Мазарини, Шавиньи) и «партию подгадистов» (Гастон и Конде).
– Ахаха, ахаха, – дружно сказала высокая аристократия и начала лузгать крутоны с круассанами в ожидании неминуемого падения Мазарини. А там уж открывались прекрасные возможности манипулирования Анной и пересмотра политики (в сторону обширных личных благ).
Но через четыре дня на заседании парламента встал канцлер Сегье (тот самый, который был верен кардиналу и который, как мы помним, как-то вынужденно тянул руки к королевскому третьему размеру) и потребовал завещание Людовика переписать, а предоставить королеве как регентше неограниченную власть. Что и было сделано (и чья это красная сутана торчит из этого решения?).
Анна тут же назначила Мазарини первым министром.
– Ауы-ы-ы-ы!! – взвыла французская знать, подавившаяся крутонами с круассанами.
Тут как раз явились с французской Колымы все, кого злобный Ришелье активно ссылал во французский Гулаг. Ссыльные увидели возвышение Мазарини, прореагировали на красную мантию как бык на тряпку и побежали мутить «заговор высокомерных». Ну, потому что они тут все такие белокостные и голубокровные, а тут какой-то макаронник, шоб он ел пиццу с ананасами и спагетти с кетчупом.
Больше всего про спагетти с кетчупами неистовствовал де Вандом, он же герцог де Бофор, он же внук Генриха IV от внебрачного сына, он же тоже друг королевы Анны, но меньше, чем Мазарини. А зависть, как известно, дело плохое.
К заговору живо подтянулись все хорошо известные личности: герцогиня де Шеврёз, герцог де Гиз и прочие уже почти что профессионалы («Ой, с прошлого заговора против Ришелье не видались!» – «Да, надо чаще собираться как-то»). По ночам заговорщики плакали в подушку о своих феодальных привилегиях и видели в приятных снах сепаратный мир с Испанией – в общем, всё как обычно.
План тоже был прост: «Сначала мы попросим королеву назначить канцлером нашего ставленника, ну а потом как-нибудь под Мазарини подкопаемся, ну или… да-да, точно, ля-ля-ля-ля-бум-бум». Единственный просчёт в этом логичном сооружении, надёжном, как швейцарские часы, находился в долгом отсутствии всех участников заговора при дворе. То есть заговорщики думали, что Анна и Мазарини – они как бы в очень хороших отношениях, а те были просто в отношениях.
Последовал эпический бздыщ с высылкой заговорщиков в разные стороны, из-за чего Шевретта завязла в Туре, де Бофору пришлось бежать из Венсенского замка (а Дюма – писать об этом), Конде тоже уехали от раздачи подальше, и все принялись стонать о том, что вот, всякие там итальянские кардиналы точно одержимы духом Ришелье, опять же, котиков любит, подозрительно.
А Мазарини вздохнул было спокойно, но ненадолго. Следование духу патрона его иногда всё-таки подводило (ну, и еще страна таки который год вела войну), потому приходилось повышать налоги. А тут ещё из Англии повеяло буржуазной революцией, ремесленники, торговцы, крестьяне объединились с парламентом – и бахнула Фронда.
Фронда проходила весело и задорно, с баррикадами и бегством королевы с принцами и Мазарини из Парижа. Народ ударился в повальное литературное творчество и стал сочинять памфлеты против Мазарини, и насочинял на целый новый жанр – «мазаринады». Между прочим, когда их попробовали подсчитать, то насчитали больше 5000. На минуточку, в некоторых, особенно графоманских – было по 80 листов! (Лев Толстой смахивает слезу, повторяя шепотом «Да вы ж мои хорошие, уважили»).
Вооот такие томища!
Бофор, который к тому времени уже убежал из Венсенского замка, начал руководить восстанием и заслужил титул «короля рынков» («За базар ответишь!»). Туда же подтянулся Великий Конде (тут всё по списку – любимец женщин, вояка, принц крови и – добиваем – он еще и Монморанси). К движухе, по некоторым сведениям, подключился даже граф Рошфор (потому что Мазарини завёл себе своего Рошфора, а оригинал не смирился с копией).
Все читали мазаринады, обсуждали – а не казнить ли вообще королеву и сына (а чо, в Англии прокатило), произносили речи и строили баррикады, и вообще, очень душевно проводили время. Тем временем Мазарини подписал Вестфальский мир, закончивший Тридцатилетнюю войну. Королева и Мазарини подтянули армию, наскребли деньжат, подкупили Конде, и он осадил Париж, где были его бывшие сторонники (он Великий и вообще, Монморанси, ему можно). После этого решительно все стороны обалдели, помирились и затаились, но ненадолго.
Очень скоро Конде решил, что ему мало. Потому что он же Великий, да и вообще, Монморанси. Потому он решил намутить свою собственную Фронду, блэкджеком и шлю… кхм, с Тюренном и госпожой де Шеврез. В общем, второй заход обозвали «Фрондой принцев», поскольку туда опять подтянулись все хорошо известные нам личности с хорошо известными мечтами и требованиями.
Сначала дела шли так удачно для Мазарини, что даже Гастон Орлеанский не торопился никого предавать. Конде с друзьями арестовали и запихали в Венсенский замок (проконопаченный после побега Бофора), Мазарини лихо подавлял поднятые восстания… Но тут две Фронды объединились между собой, Гастон Орлеанский торопливо завопил: «Закон джунглей! Каждый сам за себя!» и рванул на сторону заговорщиков. Которые начали наступать Анне на горло и требовать всяких свобод, а Мазарини надо убрать, а то вот Гастон Орлеанский им кажется как-то посимпатичнее в качестве правителя, чем королева-мать.
– Вы хотели свободы? Ешьте её, волки позорные! – недоцитировал Мазарини Киплинга, собрался и уехал из Парижа. Фрондёры на радостях тут же передрались между собой, Великий Конде сначала было примкнул к королеве, потом опять начал поднимать бунты…
И тут в духе «цыганочки с выходом» на сцену подоспел Мазарини. Который, вроде бы, должен был плакать и гладить котов, но он таки не был Ришелье, а потому вербовал наёмников. Мазарини тут же принялся гвоздить восставших, на его сторону встал Тюренн (практически французский Суворов) и вместе они славно наваляли фрондёрам.
Соперники шли ноздря в ноздрю, но народ уже устал от вечно грызущихся фрондёров и принялся бурчать, что Мазарини-то был ещё ничего. В общем, как только наметился перевес в сторону Конде – кардинал сделал было резкое движение со словами: «Да я сейчас в изгнание… опять!»
Королева с принцами тоже было уехала – и тут-то все затосковали по старым временам, начали укоризненно смотреть в сторону Конде, бормотать сквозь зубы, что лучше бы он… того, как другой Монморанси… куда-нибудь. И слать делегации к королеве с воззваниями: «Вернись, мы всё простим, у нас тут обострённый случай кондизма и гастонита, можно там уже Мазарини, пожалуйста?»
В общем, Анна и Мазарини возвратились с триумфом и аплодисментами, а обиженный Конде пошёл и присоединился к испанской армии.
Так что с Испанией ещё пришлось повоевать, но потом всё кончилось Пиренейским миром и вообще, династическим браком. В 1660 г. Людовик и его супруга-испанка торжественно въехали в Париж. Конде раскаялся и пошёл избираться в польские короли (и не избрался), а Гастон Орлеанский помер от несбывшихся чаяний. Словом, всё сложилось почти как в сказке.
После этого Мазарини принялся немножко почивать на лаврах и от управления государством отошёл – тем более что здоровье к пенсионному возрасту крякнуло и просело. Так что он в основном наставлял будущего Людовика Солнце (а то ему еще править), гладил котов, ценил во все стороны искусство, а попутно стряпал себе всякие пилюли-мази-декокты.
С датой смерти Мазарини почти что тоже угадал – и помер не неполных 58, как Ришелье, а в 58 с копеечкой. И умер во дворце, расположенном на улице Ришелье. Чем ещё раз доказал, что он от своих идеалов не отступает.
А народ, который вечно любит сваливать на кардиналов-министров все свои невзгоды, тут же начал пописывать всякие эпиграммы и смешные стишки про то, что в груди у кардинала при вскрытии обнаружили кусок глины. Хотя кто там знает, может, Мазарини бы на такое и не обиделся, потому что литературу он ну очень любил, прямо как Ришелье.
Потому о литературе будет отдельный разговор.
___________________________________
Тут всё по обычной схеме. Читатели довольны и попинывают автора - а автор им за это рассказ о литературной тусовке времён Ришелье, о Корнеле и "Сиде", о Буаробере и его литературных байках... ну, и всякое такое, да.
Ссылка на предыдущий пост: Ришелье. Интриги и котики. Ч. 14