Ответ беглому предателю
Понравился текст. Сохраняю для себя, ну и другие чтобы ознакомились.
История никогда не существует вне политики. Представление о том, что есть какая-то стерильная, лабораторно чистая «история как понимание», а где-то отдельно — «политика», «память», «символы» и «уважение», само по себе является политической позицией. История всегда участвует в конструировании коллективного прошлого, в объяснении настоящего и в выборе будущего. Общество неизбежно отвечает себе на вопросы: кто мы, откуда мы, через что прошли, что считаем подвигом, что преступлением, кого помним, а кого предаём забвению. И эти ответы никогда не бывают нейтральными.
Именно поэтому разговор о памяти нельзя свести к высокомерному «читайте хороших учёных, а всё остальное — мифология». Научное знание необходимо. Книги, архивы, документы, полемика историков — это основа серьёзного разговора. Но общественная память не исчерпывается академической статьёй. Она живёт в памятниках, датах, семейных историях, кладбищах, фильмах, школьных уроках, названиях улиц, государственных церемониях и даже в спорах вокруг них. Можно спорить о формах памяти, можно критиковать официоз, можно требовать точности и честности. Но делать вид, что память — это просто набор случайных символов, от которых можно отказаться как от ненужной декорации, значит не понимать, как вообще устроены общества.
Памятник — это не «просто груда металла, гранита и бетона». Так можно договориться до того, что Знамя Победы — это всего лишь кусок красного ситца, икона — доска с краской, могила — яма в земле, а государственный флаг — цветная тряпка на древке. Формально — да, перед нами материя. Но человеческая культура начинается там, где материя получает смысл. Гранит становится памятником не сам по себе, а потому что общество вкладывает в него память, боль, благодарность, скорбь, победу, поражение, идентичность. Тот, кто принципиально отказывается видеть эту грань, либо эмоционально глух к символическому языку культуры, либо сознательно разрушает саму возможность коллективной памяти.
Уничтожение памятника — это, конечно, не физическое уничтожение самого прошлого. Прошлое уже произошло. Но это попытка изменить рамку его восприятия. Это акт политического переписывания памяти. Украина последних десятилетий — прекрасный пример того, как через переименование улиц, снос памятников, пересборку школьных программ, героизацию одних фигур и вытеснение других можно не просто «обновить мемориальное пространство», а радикально перестроить историческое самосознание общества. И после этого говорить, что памятники ничего не значат, — значит врать для оправдания собственного предательства.
Парад Победы — тоже символ. Можно спорить о его формате. Можно обсуждать, насколько уместна та или иная форма проведения парада во время продолжающейся войны. Можно задавать вопросы об организации, безопасности, составе участников, количестве техники. Но объявлять всё это «торжеством слабости» — уже не анализ, а желание выдать собственное раздражение за исторический вывод. Военный парад — это не только демонстрация техники. Это ритуал государственности, преемственности, дисциплины и памяти о победе в войне, которая стала для нашей страны событием не просто военным, а государствообразующим. И я не думаю, что у кого-то всерьёз есть желание проверять «полную силу» страны только ради того, чтобы удовлетворить чьи-то эстетические претензии к параду.
Аргумент о том, что «с 1945 года прошло уже 81 год, значит это далеко», тоже выглядит бедно. Простая арифметика дат не объясняет исторического значения события. Есть события, которые исчезают из живой памяти через поколение, а есть такие, которые продолжают определять политическую и нравственную структуру общества столетиями. Победа в Великой Отечественной войне относится именно ко второму типу – это государствообразующее событие, сродни призванию варягов, принятию христианства, реформам Петра, Великой Октябрьской Социалистической Революции. В горниле этой войны окончательно оформилась общность, которую называли советским народом.
Миллионы людей разных национальностей, республик, языков и судеб пережили общую катастрофу, общее напряжение, общую жертву и общую Победу. Это нельзя отменить ссылкой на то, что «времени прошло много».
Да, ветеранов почти не осталось. Да, живых свидетелей становится всё меньше. Но из этого не следует, что память больше никому не принадлежит. Наоборот, именно в этот момент ответственность за сохранение памяти переходит к следующим поколениям. Любая историческая память после ухода очевидцев становится постпамятью — переданной через рассказы, документы, фотографии, книги, фильмы, памятники, семейные архивы. Но это не делает её фальшивой. Иначе пришлось бы признать, что у народов вообще не может быть истории глубже личного опыта ныне живущих людей. Тогда не было бы ни памяти о Бородине, ни о Смутном времени, ни о Крещении Руси, ни о Холокосте, ни о геноцидах, ни о революциях, ни о великих культурных переломах. Всё это тоже существует для нас через тексты, символы, памятники и традиции.
Особенно показателен тезис: «Это не наша история, это история других людей». Нет, это наша история — не в смысле личного присвоения чужого подвига или чужой боли, а в смысле исторической преемственности. Мы не имеем права надевать на себя чужие ордена и говорить от имени погибших. Но мы имеем право и обязанность помнить, что без их выбора, труда, страдания и победы не было бы того мира, в котором мы живём. Память — это не попытка объявить себя участником событий. Это признание связи с прошлым и ответственности перед ним.
Пятый пункт в исходном тексте, по сути, сводится к простому призыву: не лезьте в историю, займитесь чем-нибудь более приятным, а право серьёзного разговора оставьте тем, кто считает себя достаточно компетентным. Под видом борьбы с мифами здесь просматривается обычная жажда интеллектуальной монополии. Автор говорит народная память подозрительна, государственная память опасна, символы глупы, памятники бессмысленны, парады смешны, а правильное понимание возможно только через «хороших учёных» — список которых, видимо, должен утверждать сам автор или люди его круга.
Но это тоже форма власти. Причём власти довольно высокомерной. Сначала у людей отнимают право на эмоциональную связь с прошлым, потом высмеивают их символы, потом объясняют, что их память — не настоящая, потом предлагают заменить её «правильным» дискурсом. И всё это под видом освобождения от мифологии.
Последний пункт — о том, что нельзя лишать других людей их истории и присваивать её себе, — звучит красиво. Но проблема в том, что сам автор именно это и делает. Он присваивает себе моральное право решать, какая память допустима, какая смешна, какая опасна, какая слишком сакральна, а какая достаточно рациональна. Он выступает судьёй над чужим отношением к прошлому, но подаёт это как борьбу за свободу мысли. Это не свобода. Это морализаторство человека, который хочет не расширить разговор об истории, а установить над ним собственную цензуру.
9 Мая, Знамя Победы, памятники павшим, воинские мемориалы, рассказы ветеранов, книги, архивы, семейные фотографии — всё это не «культ формы». Это ткань исторической памяти. Её можно и нужно изучать, уточнять, очищать от фальши, защищать от примитивной пропаганды. Но разрушать её ради позы интеллектуального превосходства — значит работать не на понимание истории, а на обнуление связи между прошлым, настоящим и будущим. Именно этим занимается беглый предатель.
Артём Владимирович Драбкин. Российский писатель, сценарист, общественный деятель. Пишет в жанре устной истории, собирает и публикует воспоминания ветеранов Великой Отечественной войны. Основатель проекта «Я помню», в рамках которого собраны тысячи свидетельств участников Великой Отечественной войны. Автор книг и сценариев документальных сериалов.