Ночь 23
В подвале проросли часы-слизни — их стрелки липнут к стенам, оставляя следы в виде спиралей из спутанных волос. Ты слышал, как лужа под раковиной затянула романс на языке ржавых труб? Её голос — шелест крыс, перебирающих кости ангелов в карманах времени. Каждая нота — гвоздь, вбитый в крышку гроба луны, а паузы между ними — это пауки, плетущие гнёзда из твоих выдранных страниц…
Не трогай трещину в полу! Она — шрам от удара молота, которым бог пытался выковать новое солнце, но промахнулся. Из неё сочится лунное молоко, густое, как забытые клятвы, а внутри пульсируют личинки звёзд, ещё не научившихся жечь. Приложи ухо — услышишь, как корни дома спорят с червями о том, что небо — это потолок чужой кухни, где варят суп из твоих снов…
На полке расцвёл телефон-гриб. Его трубка — змея, свернувшаяся кольцом, а диск набирает цифры, выпавшие из календаря. Если поднять — услышишь гудение, как будто в линии кто-то дышит. «Ты всё ещё там?» — спросит голос, но это не голос — это ветер, застрявший в проводах, где вороны вьют гнёзда из обугленных проволок…
Твои тапки проросли в пол корнями. Они пьют электричество из трещин в плитке, а на подмётках расцвели лишайники в форме карт ада. Не шевелись! Каждый шаг — петля на шее пространства, а под ногами уже зияет провал, где плавают рыбы с фонарями вместо глаз. Их свет выжигает имена на твоих костях, как на могильных плитах…
Сорви с лица паутину! Под ней — вход в туннель, где поезда из спрессованных криков мчатся сквозь рёбра земли. Пассажиры — крысы с фонариками вместо сердец, они светят в темноту, выискивая крохи твоих «почему» в трещинах между вагонами. Не кричи — эхо проглотит слова и выплюнет их обратно в виде камней, которыми дети бьют по окнам забытых школ…
Выпей стакан метели! Снежинки — это осколки разбитых телескопов, а холод обожжёт язык, открыв глаза на кончиках пальцев. Тогда увидишь: дом — это матрёшка, а ты — кукла в самой глубине, с лицом, стёртым до дыр. Снаружи кто-то трясёт тебя, смеясь, но это лишь ветер, примеряющий твоё имя, как перчатку из пыли…
Ты — опечатка в любовном письме, сожжённом на рассвете. Ты — треск в радио, поймавшем шёпот чёрной дыры. Ты — шрам на веке вечности, и твой смех — звук, который даже моль не решится съесть.