Мужской любовный роман (в мягкой обложке)⁠⁠

Я рано осиротел. Мне было двадцать три, когда родители мои, граф и графиня Сидоровы, разбились на «Феррари» под Лионом, вылетев с трассы  по пути в наше имение и врезавшись в гигантский клюквенный куст. Они оставили в сердце моем незаживающую рану, а на банковском счету - пятьсот миллиардов долларов, заработанных на продаже фирменной семейной лапши pour les oreilles. Некоторое время я вел беспечную жизнь, обычную для представителя золотой молодежи. Но вскоре мне смертельно наскучили все эти кутежи, где La Goudale лилось рекой, осыпанье бриллиантами великосветских куртизанок и полная адреналина кровавая охота на хищных лесных трюфелей. Вдруг я затосковал по России.

Я никогда не был на родине предков. В 1917-м году мой прадед граф Саймон Леопольдович  Сидоров бежал с семьей из Оренбургской губернии в Париж и в 1918-м, наконец, прибежал (он был известный спортсмен и скупердяй). Ему удалось захватить с собой фамильные драгоценности и, дождавшись, когда в 1919-м прибегут жена и дети, он обратил все эти колье и диадемы в евро и купил поместье под  Лионом. Вскоре супруга его, скучая ввиду незнания французского (происхождения она была поповского, о чем мы в семье стараемся не упоминать) и будучи при этом безупречной хозяйкой, изобрела рецепт той самой лапши, коею наш род по-настоящему разбогател и взлетел в чартах самых богатых фамилий Франции прямиком на первое место. Теперь мне захотелось поглядеть на места, откуда родом была наша семья.

В России меня ждало жесточайшее разочарование. Я много раз видел на фотографиях семейный  оренбургский дом-дворец, что расположен был в центре гигантского поместья. Семья наша никогда не интересовалась его участью при Советах и после них: мы отрубили от себя ту, прежнюю, российскую жизнь. И что же оказалось по приезде? При Союзе из усадьбы сделали многопрофильную межрайонную детскую больницу со стационаром на сто койко-мест, и до сих пор она функционирует в этом качестве. Поразившись, насколько дикие советские люди не уважали частную собственность, я решил немедля лететь обратно в цивилизованную Францию. Пока мой личный бизнес-джет с форсированными пропеллерами (мы посадили его на ближайшем аэродромчике), заправлялся, я, скучая и прогуливаясь по бывшим владениям нашей семьи, заглянул в сельский продуктовый магазинчик, оценить, так сказать, аутентичную атмосферу. И – о, волшебство! – только увидев продавщицу, мгновенно понял, что если она не будет моей графиней, то никто уж не будет.

Пораженный, я молча глядел на нее. Она сначала не замечала меня, потому что, повернув голову, кричала кому-то вглубь магазина:

- Вася, мудила, давай быстрее! Сейчас коробки с тушняком привезут, а ты еще водяру не разгрузил. Увижу, что опять бухаешь втихаря – второе яйцо оторву.

Потом она обернулась и увидела меня:

- Ой, здрасьте. Напугали-то. Надо же, какой вы модный. Из города, что ль? Вы бы поаккуратней ходили, у нас тут за такую – хе-хе – педиковскую одежду и побить могут. Вам чего?

Помню, как меня поразило тонкое восприятие моды, проявленное ею (вот пример, что эстетическое чувство не всегда зависит от происхождения). Ведь, действительно, мой личный портной Франсуа был геем. Как точно она, лишь взглянув на мои зауженные кюлоты с подворотами, батистовыми бантиками и поролоновым гульфиком a la Kanye West, определила, что одежда шита «педиком». Чувство в моей груди все росло, я не мог дышать, говорить.

- Чего молчите-то? Ишь, как раскраснелся-то, хе-хе. Продавщиц раньше не видели?

А я и не видел. Молчание, меж тем, становилось неприличным. Прочистив горло кашлем, я решился:

- Здравствуйте, - не своим голосом сказал я, - а как вас зовут?

Ах, как хохотали бы сейчас мои французские друзья по светским увеселениям. Я, известный на Франции ловелас, пред мужской харизмою которого не могли устоять фотомодели, актрисы и аристократки, мямлю что-то сельской продавщице в Богом забытой Оренбургской области.

- Меня-то? Катя я. А вас? Гонсало? Жан-Пьер? Венцеслав?

Я опомнился. Воспитание и манеры – фундамент благородной личности.

- Прощу прощения, сударыня. Разумеется, мне надлежало представиться первому. Граф Антуан Антуанович Сидоров, к вашим услугам. Мои предки жили здесь до революции. Знаете детскую больницу? Там раньше был наш особняк. Теперь я живу во Франции.

- Ого. Прям граф? Из Франции? То-то, смотрю, акцент картавый. Приехали историческую родину повидать, Антон Антоныч?

- Да, прикоснуться, так сказать, к корням.

-А в магазине нашем чего забыли? У нас для аристократов ничего нету. Разве что вот водка «Царская» - правда, то еще говно.

Мы разговорились. С каждой минутой нашей светской беседы, перемежаемой лишь громкими, гневными и, увы, не вполне цензурными указаниями, что время от времени давала Катя не видимому мной грузчику Васе, я все более очаровывался ею. Наверное, роль сыграл контраст. Во Франции я привык, что женщины, с которыми я имею дело, все как одна стройны, безупречно красивы, с прямыми носами, высокими линиями скул, манеры их утонченны. Не такова была Катя! Фигурой она несколько напоминала медведицу, нос картошкою, румяные щеки, зеленые ехидные глаза. При едином взгляде на Катю становилось ясно, что горящие избы и скачущие кони не составят для нее никакой проблемы. С такой боевой подругой можно бросить вызов целому миру!

Из магазинчика я вышел преображенным. Впервые в жизни я по-настоящему влюбился. Чавкая по грязи в туфлях ценою с половину этой деревеньки, я шел и улыбался голубенькому небу, которое наконец-то показалось мне родным.

Отменив полет во Францию, я тем же днем купил небольшую и убогую придорожную гостиницу неподалеку и обосновался там, распорядившись лишь выкинуть и сжечь всю мебель и отрядив камердинера Николя в Оренбург за новой. Я решил пока что остаться тут и добиваться благосклонности роковой продавщицы.

К сожалению, Катя не проявила особого интереса ко мне как к кавалеру. Это было странно и оскорбительно. В разговоре я как бы невзначай упомянул о своем замке во Франции, частных самолетах, элитном автопарке сплошь из «Рено» и «Пежо», но она лишь покривилась в ответ. Складывалось впечатление, что она настороженно относится к богатым людям. Простолюдинам вечно вбивают в голову всякий вздор, что мы-де капиталисты высокомерно к ним относимся. Верно, это все происходит от зависти и являет собой некую форму психологической защиты. Ведь они понимают, что никогда не смогут жить подобно нам, и обращают бессилье в гнев и сатиру.

Что ж, мне не привыкать брать самые неприступные женские бастионы. Вся Франция помнит, как высокомерная маркиза де Просте-Люден, этот Аламут среди светских дам страны, пала к моим ногам. Да, пришлось подарить ей бесценный бриллиант «Троцкий» весом в пять тысяч карат, но, право, это стоило того.

Той ночью, когда я ворочался на жестком диване производства «ОренбургМебель», мне приснились родители. Они скорбно смотрели на меня.

- Опомнись, сын, - властно произнес отец. – Ты хочешь связать жизнь с крестьянкою? 

- Но я люблю ее, papa!

- Это наваждение, морок, голос презренной черной крови. Я не рассказывал тебе, но наша семья мужицкого происхождения, поднявшаяся при Петре Первом на рецепте фирменного горячего сбитня со специями, полюбившегося царю-императору и, следовательно, всему приближенному дворянству. Тебе тяжело будет это услышать, но Сидоров – изначально вовсе не дворянская фамилия, как ты всю жизнь полагал.

Я молчал, пораженный.

- И вот теперь тебя потянуло к корням. Но сын, это путь туда, назад, в средневековье.

- И чем тебе нехороша маркиза де Просте-Люден? Вот уж где кровная французская аристократия! – добавила маменька.

- В любом случае, сын, мы не даем тебе благословения.

- Что ж, - ответил я, вскинув голову, как благородный принц Чарминг, - тогда мне придется обойтись без вашего благословения.

С криком я проснулся.

Утреннее солнце било в глаза. Мне предстоял любовный штурм.

Продолжение следует