Картина Репина -« Не ждали» одно слово, но эти все сказано⁠⁠

«Не ждали» — одна из картин народнического цикла, посвящённого судьбам первых русских революционеров. В 1870-е годы народническое движение в России переживало подъём — молодые интеллигенты «ходили в народ», просвещали, учительствовали и врачевали, самые радикальные пропагандировали «крестьянскую революцию».

Первое время среди народников было немного сторонников вооруженного сопротивления власти, но жёсткое подавление государством даже мирных инициатив, спровоцировало волну экстремизма.

Репин, как и многие его современники, сначала идеализировал народников, проводя параллели между их судьбой (многие из них были осуждены совершенно несправедливо) и мученичеством Христа.

Картины народнического цикла имеют композиционное сходство с религиозными сюжетами: «Арест пропагандиста» — с «Осмеянием Христа», «Сходка» — с «Тайной вечерей», «Перед исповедью» — с «Христос перед Пилатом».

В «Не ждали» современники увидели два противоположных смысла: критик Алексей Суворин проводил аналогию с «Возвращением блудного сына», а Владимир Стасов — с «Явлением Христа народу». Общество разделилось на тех, кто считал народников героями, мучениками и даже святыми, и тех, кто называл их убийцами и палачами. Репин же изобразил возвращение ссыльного так, что в глазах родных его приход был равнозначен воскресению.

Кто этот человек в мужицком армяке, откуда и вследствие каких причин он возвращается в семью и отчего его возвращение оказывается сюрпризом для домашних? По общепринятой версии, ссыльный — революционер (возможно, народник), и тогда вроде бы счастливо замкнулся круг жития: жертвенный подвиг, расплата, возврат домой, к родным. Но почему тогда они не ждали? Ведь им — в соответствии с такой примиряющей схемой — полагалось бы как раз ждать? Если освобожденный узник отбыл полный срок наказания, семейство не может не знать, когда этот срок заканчивается; но точно так же трудно представить их неведение в случае амнистии — о ней, как правило, оповещали. Фотография убитого Александра II в гробу висит на стене комнаты, точно указывая на время действия, так что речь, видимо, идет не об амнистии как таковой, а о частичном пересмотре административных дел, предпринятом министром внутренних дел Михаилом Лорис-Меликовым, а затем продолженном по инициативе Александра III. Это не было амнистией в юридическом смысле, однако практика смягчения (после того как стало ясно, что революционное движение идет на убыль) привела к возвращению многих ссыльных, осужденных по административным статьям. Но Репин, как будет сказано далее, писал вовсе не конкретную ситуацию, в которой внезапность появления героя не могла быть объяснена историческими обстоятельствами.

Репинский герой, вероятно, отсутствовал несколько лет, о чем косвенно свидетельствует реакция детей на его появление: они, как можно предположить, не помнят своего отца.

Впрочем, отца ли? Родственные связи персонажей вызывали у современников разночтения. Дети или, может быть, младшие брат и сестра? Жена, сестра или просто знакомая семейства? Мать или гувернантка? (Экзотическую версию с гувернанткой предлагал издатель и журналист Алексей Суворин.) И по поводу того, как отзывается семья на появление героя, аудитория не сходилась в оценках. Ведь, будучи прирожденным портретистом, Репин обычно и в сюжетных построениях шел от психологически ясных характеристик действующих лиц; он умел форсировать мимическое состояние своих моделей, доводя его до той внятности, которая может быть легко сформулирована, переведена в слова. А здесь живая, импрессионистическая летучесть взглядов и гримас как бы не подытожена, не забрана в формулу законченной портретной концепции — в лицах обозначена ровно та динамика, какая и бывает выражена в непозирующих, захваченных внезапной жизнью лицах. Девочка скорее насторожена, мальчик скорее возбужден, горничная невозмутима, дама у рояля будто грезит наяву — а лица той, на кого смотрит ссыльный, мы не видим. Просвещенные зрители замечали неопределенную тональность рассказа, и им, воспитанным на внятных изобразительных «сообщениях», это казалось просчетом художника; восхищенному критику Владимиру Стасову оставалось только отрицать неопределенность, домысливая повествовательные мотивировки. Между тем некая дребезжащая нота неузнавания в картине есть, и вполне вероятно, что она каким-то образом входила в авторскую задачу, не будучи самим автором вполне осознана и артикулирована.