31

Детки - это мило

Детки - это мило Ночь, Потустороннее, Страшно, Дети, Длиннопост
Детки - это мило Ночь, Потустороннее, Страшно, Дети, Длиннопост
Детки - это мило Ночь, Потустороннее, Страшно, Дети, Длиннопост

Дочка встает ночью попить. Ходит на кухню с фонарём. Пока пьёт, катается, на качелях, которые у нас подвешаны на турник в проёме... Вот решила запечатлеть. Не зная, можно и... Фоткала на пузырёк корвалола.

Найдены возможные дубликаты

+3
Иллюстрация к комментарию
+2

"На пузырек корвалола"

раскрыть ветку 1
+1
Иллюстрация к комментарию
0
И тоненьким детским голосочком:

Встаньте, дети, встаньте в круг,
Темнота и боль вокруг,
Потерпи ещё, вот-вот
Смерть нас вместе соберёт.

(стишки из WoW)
0
Я бы на реанимобиль сразу сфоткался
0

Вот музыка, чтоб стало еще атмосфернее

YouTube1:48
раскрыть ветку 2
0

100%

0
У меня кажется есть кое-что для вашей девочки.
Иллюстрация к комментарию
-1

Крипово однако

Похожие посты
692

Дети на все готовы...

Дочка, 5 лет. Укладываю ее спать, выключила свет. За окном темнота и огни панельных девятиэтажек нашего провинциального городишки. Дочь, усаживаясь на подоконник, с придыханием в голосе: "мама, наш мир прекрасен, смотри, как за окном все мерцает, давай всю ночь любоваться!"


Я слегка подохренела, от пятилетки такое услышать.


Потом взяла себя в руки: "Марш в постель!" - на что только дети не идут, чтоб не ложиться спать!

71

Самолет на бычьих ногах. Страшилка из пионерского лагеря (по просьбам к посту Как октябрята на кладбище ходили)

Обещанная история о самолете с бычьими ногами (по просьбам желающих из этого поста Как октябрята на кладбище ходили).


Ребят, история, которую я обещал вам рассказать – несколько коротковата, поэтому, для начала я вам выдам фантазию на данную тему в некоторых традициях те самые страшилки, а уж в финале дам саму страшилку.


Поехали!



Жил рядом с аэропортом, буквально в двух шагах, от него, мальчик Витя. Законопослушный пионер, отличник, да и вообще – мальчишка верный идеалам коммунизма, вечно жалеющий о том, что родился он не в героические времена революции, или же еще более героические времена Великой Отечественной войны. Аэропорт, маленький, уездный, с парой лишь взлетных полос был от него лишь через дорогу, за высоким сетчатым забором с колючей проволокой поверх него, забора, намотанной.

Витя, каждое утро, как только просыпался, смотрел в окно, и видел тот самый забор сетки рабицы, а за ним бетонку взлетно-посадочной полосы, после которой на высоком шесте чулок матерчатый белый в красную полоску, что в ветреные дни надувался, и торчал в сторону колом, указуя силу ветра, а еще дальше, через широкую бетонку, на которой разворачивались самолеты, высоким, корябающим небо шпилем, торчала башня то ли диспетчерской, то ли наблюдения.

Он наскоро делал зарядку, чистил зубы, завтракал, одевался и бежал в школу, а после, на обратном уже пути, после уроков, всегда неспешно брел вдоль забора, и все думал – как бы ему пробраться на сам аэропорт. Даже как то перелезть пробовал через забор, да только порвал свою темно-синюю школьную форму об острые шипы колючки, да едва шелковый красный галстук на той самой колючке не оставил – зацепился неудобно, едва-едва его с шипа снял, чтобы не разорвать.

Пацаны одноклассники ему завидовали. Как никак каждый день видит он самолеты, из окна на них смотрит, даже вместе с ним к забору ходили, хоть и крюк потом делать приходилось немалый, и тоже вздыхали, и тоже хотели пробраться на летное поле, чтобы самолеты поближе разглядеть. Те хоть и небольшие были, не Ту какие, а все больше кукурузники, но все же интересно. Вот только не знали пацаны одноклассники, что Вите хочется перемахнуть через забор с колючкой не по этой причине, а всего лишь из-за одного самолета, который он никогда днем не видел, да и по ночам не мог разглядеть – ночью только один фонарь у башни и светился, до взлетной полосы недосвечивая.

В особенно темные, безлунные ночи, раздавался далекий стрекот и гул самолета. Витя прижимался к темному окну носом, вглядывался, но едва-едва мог различить темный силуэт на фоне черного неба, и вдруг, резко, мимо света фонаря вышки проносилась черная крылатая тень, и потом, вместо визга колес о бетон полосы, через открытую форточку окна, слышался… цокот быстро несущихся копыт.

И ближе к утру снова звук – громкий, чихающий, нарастающий рокот раскручивающегося винта, звонкий цокот копыт, и та же тень, то первых проблесков рассвета, уносилась ввысь. Витя вглядывался в нее до рези в глазах, но не мог разглядеть. И только стоило ей скрытся, как тут же красились несмелым багрянцем облака, показывался в далеком-далеке вниз по склону край светло желтого, восходящего солнца.

Именно для того, чтобы хоть одним глазком глянуть на этот самолет, Витя и хотел попасть на аэродором.



Однажды, когда он несся домой со школы особенно быстро, спешил, чтобы влететь в дом и с порога закричать: «я пятерку по контрольной получил!» - он споткнулся об незаметный в траве камень, и растянулся вдоль забора аэродрома. Тут же и мысль: «мать заругает за пузо грязное», но эта мысль лишь промелькнула, потому как узрел он прямо под носом нечто.

Это нечто – была небольшая ложбинка, неглубокая, уходящая прямо под забор аэродрома, и если просто идти, проходить мимо, то ничего не различить из-за травы, но теперь.

Витя скинул портфель, и, как был, в школьной форме, при галстуке, пополз в ложбинку. Спина, конечно же, уперлась в трубу, но он все упирался, отталкивался ногами, тянулся, цеплялся руками. Послышался треск материи, и вот уже он, Витя, по ту сторону извечного препятствия. Оглянулся, сквозь сетку рабицу увидел и портфель свой, валяющийся в траве, и дальше, в отдалении, дом свой – вот он и внутри.

Скинул пиджачок школьной формы, глянул на его спину – шов разошелся. Ничего – это быстро подлатается, вот только синюю рубаху не стоит травяным соком пачкать. Снова пиждак многострадальный накинул, застегнулся, пополз обратно.

Ночи он ждал с нетерпением. Луну он не отслеживал, но верилось ему, раз нашел он лазейку, значит и шанс у него появится сразу, и значит ночь будет темная, безлунная, черная-пречерная, такая, что хоть глаз коли.


Стемнело, Витя припал к окну, вглядывался в ночной небосвод. Темно – ни звезд, ни луны не видать. Как был, в одних трусах да майке, подошел к двери детской, приложил ухо к крашеной ее ровной поверхности, затаил дыхание, прислушался. Ни звука не доносилось из-за двери. Тишина. Может быть мама с папой спят уже?

Не торопился, стоял так долго, что уже замерз, но так ничего и не расслышал. Тогда, как мог тихо, оделся в повседневную уличную одежду: штаны вельветовые штопанные перештопанные, футболку старую, и тихо приоткрыл дверь. Темно, шел по памяти, выставив руки вперед, пробирался к выходу. Нащупал дверь, ботинки, тихонько, чтоб не скрипнула, открыл ее и выскользнул в сени, а после и на улицу, где и обулся.

Уже через пять минут он брел вдоль забора, ногой прощупывая траву, чтобы найти ту самую ложбинку. Нога провалилась в шелестящую траву почти по колено – вот оно!

Он улегся на землю и пополз под забор. На этот раз не зацепился, не порвал ничего, и вот уже перебрался на ту сторону. Вдруг стало ему немного страшно. Он на запретной территории. А вдруг сторож, а вдруг заловят, а вдруг…

Но что теперь думать. Он пошел на свет единственного фонаря, а вокруг шепталась трава, изредка подвывал ветер и в окружающей темноте чудилось ему какое-то движение, будто следуют за ним, на грани слуха, на грани видимости некие некто. Он и сам не заметил, как сначала пошел быстрее, а после и вовсе – побежал, да так, что ветер в ушах свистел. Добежал почти до границы света, туда, где на летном поле стоял одинокий дощатый кукурузник, остановился, переводя дух. Огляделся. Все было спокойно. На фоне темно синего небо бултыхался и хлопал чулок ветроуказателя, едва слышно шелестела высокая трава. Ночь, глухая, темная ночь.

Он залез под крыло кукурузника, уселся прямо на бетонку, обхватил озябшие плечи руками и стал ждать. Время тянулось долго, и снова стало все вокруг таинственным, пугающим, да еще и кукурузник этот древний то крылом скрипнет, то струнным низким голосом понесет от его растяжек меж крыльями, то особенно громко и заполошно хлопнет трепыхающийся ветроуказатель, да так, что Витя вздрогнет, да по сторонам заозирается испуганно.

Он уже едва ли не зубами стучал от ночной прохлады, а может быть и стучал бы, если бы страх его не сдерживал, под стук зубовный особо и не расслышишь ничего, вот и держался. И снова гул низкий и тихий, на грани слуха, наверное по растяжке кукурузника пришелся особо хороший порыв ветра, но… нет – гул нарастал, приближался, и вот он уже разбился на скорый перестук-стрекот, и на холсте темного неба появилась сплетенная из мрака тень.

Гул нарастал, Витя соскочил с места, перебежал за невысокий бетонный блок, что стоял чуть в отдалении, присел за ним на корточки, выглянул.

Самолет уже было видно: широкий размах черных крыл, длинное, акулье тело его вырисовывалось чернильным мраком на темно-синем фоне, и вот он уже закладывает вираж, заходит на посадку, вот сейчас коснется взлетной полосы и… стук копыт, быстрый, скорый, дробный, далеко разносящийся в ночной тиши.

Самолет пробежал скоро пробежал по полосе, и замер в отдалении. Всего то метров пятнадцать отделяло его от спрятавшегося, замершего Вити. Видно было плохо, что там у него за шасси такие стучащие, но вот то как он стоял, вздымая то одно крыло, то другое, было похоже на то, будто с ноги на ногу переминается.

Витя даже забыл, как дышать. Только сердце его бухало в ушах, да похлопывал чулок ветроуказателя за спиной. Что же это? Что? Он и хотел, и боялся, выползти из своего укрытия, и в обход, по траве, подползти поближе, когда…

В ночи громко фыркнуло, как лошади фыркают, - Витя ойкнул громко. Заскрипело что-то, и он увидел как от самолета потянулись тени, как фигуры – черные, бесшумные, на поводках столь же черных нитей за ними, что как пуповины тянулись от них к самолету.

Тени шли на его «ой», он еще думал, что может просто в его сторону, но нет – к нему, явно к нему, и тогда он соскочил, и помчался со всех ног прочь – к свету, под фонарный столб у вышки.

Позади не раздавалось ни звука, тишина, но он знал, что тени следуют – летят по-над бетоном летного поля, прямо за ним, а может его уже и догоняют, и еще чуть-чуть – схватят, сцапают!

Влетел в круг желтого света на всем ходу, прямо на столб, обхватил его руками на бегу, и ноги вылетели из под него вперед и он бухнулся на землю, мгновенно перевернулся на четвереньки и уставился назад.

Вот они – тени за кругом очерченным светом, встали, замерли, и то ли это трава шелестит, то ли сердце бухает, но будто шепот от них исходит, шуршание, зовущее, негромкое, тянущееся.

- …витя…витя…витя… - слышал он едва-едва, и меж именем его, как шорохом присыпанные паузы, будто и тогда говорят что-то, да только не разобрать ничего. Да и то как звали его – может и в голове, от страха, у него рождалось, а может и…

Теней все больше и больше было на краю круга света, они как водой растекались вокруг, обступали, заслоняя от него далекие огоньки города, и наползала с ними тишина ватная и непроницаемая. Вот уже и едва слышно как хлопает ветроуказатель, а вот и вовсе неслышно, а вот и пропал отдаленный гул дороги, что далеко-далеко отсюда, и чей звук был так привычен, что Витя его даже и не замечал, а заметил лишь теперь, когда он стих. И шепот зовущий был все громче, и вот он уже в коконе темноты, что и вокруг света, и над фонарем нависла – замурован во мраке.

А после мрак, будто туман, вдруг развеялся, пропал и все снова стало как и было, и даже силуэта самолета того странного, что должен быть на летном поле – не видно. А видно забор вдалеке, видно горящее окно их дома, и у забора стоит кто-то, а после:

- Витя, - голос явственный, знакомый, злой и зовущий издали – мамин голос, - А ну сюда! Тоже, надумал ночью из дома сбегать! Витька! Я тебе ремня всыплю! Быстро домой!

Витя вздрогнул, соскочил было, шаг сделал, и замер. Показалось ему, что проплывают за светом какие то струйки туманные, черные, как дымок легкий, курящийся.

- Что замер! Я тебя вижу, паскудник, а ну – марш домой! – мама кричала громко, а Витя стоял недвижно. Боялся.

- ИДИ СЮДА! – рявкнуло так, что у него уши заложило, зазвенело в мозгах, - Мелкий паскудник! ИДИ СЮДА!

И он сделал шаг назад, почувствовал, как прикоснулся спиной к столбу и медленно сполз на землю, выпростал из под себя ноги, уселся. И снова мрак окружил его, закупорил все звуки, огоньки свата города вдалеке, снова тишина, снова мрак за светом повсюду.

Сколько он так просидел, он не знал. Может час, а может и все пять, но все это время он слышал тихий призывный шепот, видел как тьма кружит вокруг света, сидел и ждал. И вдруг, резко, с шипением сотен тысяч змей мрак стал плавиться, выгорать красными искристыми точками, и он увидал сквозь эту пелену распадающейся тьмы свет рассвета. Вставало солнце там, в отдалении, за горизонтом, увидел он облака на небе подсвеченные красным рассветным заревом, соскочил с места радостно, улыбаясь.

Мрак распадался, рвался, не хотел уходить – истлевал, но вот от него уже и ничего не осталось. И Витя смело шагнул вперед, и еще шаг, и еще… черный хлыст тьмы рванулся к нему, Витя резко отпрянул, повалился на спину, и хлыст, как об щит, ударился об яркий фонарный свет, зашипело, завыло в ушах, полыхнуло ярко пламенем и снова тьма. Кругом тьма – нет рассвета, чернота кругом и мрак – ночь непроглядная.

Тьма…


Он сидел у столба, обхватив руками колени, сидел и плакал. Уже и папа его звал, и злой сторож наставлял на него черные жерла двустволки, и собака злая, сторожевая, огромная, как медведь, мчалась на него из темноты – он не двигался, все эти мороки разбивались о желтый фонарный свет. Лишь бы только он, фонарь, не погас, лишь бы…

И он погас. Погас и тьма, торжествуя, ринулась к Вите, ринулась, обняла его со всех сторон, присосалась к нему холодом своим колючим, зашептала прямо внутри головы непонятное, и вдруг распалась – завизжала резко, страшно, так что все пропало – мысли, страх, воспоминания – такой был это визг.

И свет зари хлынул, пролился на летное поле. Витя увидел, как черные тени на огромной скорости впитывались, втягивались обратно в самолет, что в рассветном свете был хорошо видим. Огромный, тоже черный, на крупных – бычьих ногах, и будто живой, играющий мышцами, сплетенными из темноты. И даже не дожидаясь, когда последние тени втянутся в него, он, цокая черными копытами, об бетон, развернулся, поскакал по полосе прочь, затарахтел заводящийся на бегу двигатель, и он взмыл ввысь, закладывая свечку – прочь от солнца!

Но то разгоралось ярче и ярче, и уже не скрыться, не убежать, и Витя видел, как заполыхал самолет на бычьих ногах огнем, полыхнул ярким, белым светом, как сварка, и растворился в рассветном небе, истлел легким темным, едва заметным, дымком.

- Все, - тихо сказал он сам себе, но с места не двинулся, а все так же сидел, обхватив колени руками, и ждал. Чего он ждал – не знал и сам. Просто сидел и сидел, никому и ничему больше не веря.



Его нашел диспетчер, когда утром шел на работу. Мальчуган, холодный как лед, замерзший, но недвижимый, сидел под давно погасшим фонарем. Сидел обхватив колени, смотрящий в одну точку.

- Мальчик, ты кто? – спросил диспетчер, но тот не ответил, не шелохнулся.

- Мальчик, - он подошел ближе, присел напротив него на корточки, - мальчик. Ты меня слышишь?

Тот молчал. Диспетчер протянул руку, потряс мальчугана за плечо, никакой реакции. Разве что почувствовал диспетчер, какой этот мальчуган холодный, будто мертвец, да и только сейчас он понял, что это не белобрысые выгоревшие на солнце волосы у мальчугана, а то что он сед – сед как лунь, как древний старец.

- Малыш, - вкрадчиво спросил он, - ты откуда?

Мальчик посмотрел на него, и у диспетчера захолонуло сердце, взгляд мальчишки был пустой и прозрачный, как у размороженной рыбы.

- Самолет, - тихо прошептал он, - самолет на бычьих ногах.

Диспетчер накинул на него свой пиджак, обхватил, взял на руки, и понес его в диспетчерскую. Там быстренько заварил чай для малыша, позвонил в милицию. Участковый приехал быстро, соскочил с мотоцикла, скорым шагом вошел в диспетчерскую. Витя сидел за столом в накинутом пиджаке диспетчера, перед ним остывал нетронутый чай.

Вскоре и шум поднялся там – за забором, это мама с папой искали его, на шум выскочил милиционер – позвал родителей. Те тормошили Витю, звали по имени, ругались, умоляли. Но он их будто не видел.

В себя он пришел только ближе к ночи, когда его укладывали спать. И не очнулся, не пришел в себя по нормальному, а дико завизжал, когда папа выключил свет в его комнате.

- Свет! Свет! Включите свет! – орал он не своим голосом, и папа щелкнул выключателем. А после успокаивал сына, который будто только-только очнулся от жуткого кошмара.


Теперь уже Витя стал большим, вырос, стал уважаемым человеком на хорошей должности, все же хорошо учился. Обращаются к нему не иначе, как Виктор Николаевич. Виктор Николаевич женат, у него двое детей, но и по сей день он никогда не выключает свет, и по сей день ему вдруг кажется, что он все так же сидит у столба, все так же охватывает руками свои тощие, мальчишеские коленки, и ждет рассвета.



А теперь и история в том формате, в каком она звучала в пионерском лагере:


Диспетчер устроился работа на аэродром. Ему сказали, чтобы, если он вдруг задержится до темна, никогда не выходил встречать самолет, который прилетит ночью. И вот он задержался на работе, уже стемнело и слышит – летит самолет. Он к окошку – и правда, подлетает. Садится. Не вышел тогда диспетчер его встречать, только удивился.

В следующий раз задержался, и снова прилетел самолет, и видит тогда диспетчер, что самолет то не простой, а как то садится странно – цокает, а не скрипит шасси. Но и во второй раз он не вышел его встречать.

И задержался он в третий раз, и снова прилетел самолет, и не удержался тогда он, вышел посмотреть, что это за странность такая, и видит что самолет полностью черный, а стоит он не на шасси, а на бычьих ногах. Побежал он от него, а самолет за ним…

Пришли другие работники утром, а диспетчера и нет – пропал. И с милицией его искали, и у родственников спрашивали – так и не нашли его. И если ты видишь ночью самолет летящий, то знай – это самолет на бычьих ногах летит, чтобы забрать кого-то.

Показать полностью
235

Как октябрята на кладбище ходили

И снова здравствуйте!

Расскажу вам историю из моего детства, из тех стародавних времен, когда деревья были большие, трава высокая, солнце яркое, а ремень отцовский – болючий.

Был я по той поре может второклассником, может и вообще салабоном – первоклашкой, этого уж я не упомню. А так как все сие действо происходило еще в советскую эпоху, был сослан на смену в пионерский лагерь. Ну начало истории вполне стандартно и банально для каждого советского ребятенка.

Попал я не в пионерский отряд, по выслуге лет жизни еще не дослужился, а в группу (что несколько обидно, потому как все же уже не детсадовец был), но нахождение в группе ничем не отличалось от прохождения срока в том же отряде. Был у нас такой же барак, как у отрядовцев, был тот же самый общественный кирпичный нужник, типа сортир, в который ходили и мы и отрядовцы, ну и прочее и прочее и прочее. Ну и традиции, конечно же, были вполне себе пионерлагерные, а если конкретнее – страшные истории на ночь, что мы друг дружке травили.

Набор историй вполне стандартный был. Синяя простыня, черное пятно, самолет на бычьих ногах, красная рука и так далее в том же духе, ах, да, звезду всех подобных историй забыл упомянуть – гроб на колесиках (куда ж без него).

Барак наш находился в тени высоких берез, которые мешали подвести к нему нормальное освещение, то есть если рядом с другими бараками стояли фонарные столбы, то у нас – шиш на рыло. Поначалу это конечно бесило, потому как по ночной поре как то ссыкотно в тот же нужник типа сортир по темноте скакать (особенно после страшных историй), но вот после…

После мы просекли, что темнота вокруг барака не только скрывает от нас подкрадывающихся во мраке ночи бабаек, но и может нас скрыть от всевидящего ока большого брата – пионер вожатого. То есть шанс свалить по-тихому через окно становился просто нереально доступным и исполнимым.

В отряде, простите, в группе, был у нас пацан с весьма необычным именем для того времени – Артур. Этот самый Артур строил из себя этакого прожженного Дартаньяна (с инфой о Рембо на ту пору была напряженка), который прошел огонь и воду и медные трубы. Мол не боюсь я ничего, а вы все сосунки.

То что он не боится ничего он нам в какой-то мере даже доказал. Если всей прочей пацанве по ночи в одного до срачельника бежать было весьма ссыкотно, поэтому ссыкарь должен был найти себе компаньона для забега, то Артур ходил до означенного места вполне себе вольготно и в одного. Да и после всеобщих страшных историй он не дрожал под легким одеяльцем, как все прочие, а вполне себе сразу отрубался.

Причина его храбрости выяснилась неделе на второй. Жил он, как оказалось, в небольшой деревушке, и прямо за окошком, через невысокий заборчик, что по пояс высотой, да через дорогу – было кладбище. Поэтому ко всяким ужастям он был едва ли не с рождения приучен и подготовлен.

После этого его откровения торкнуло и нас: «А мы чем хуже?». И созрел тогда в моей непутевой башке идея. А чего нет то? Ходили мы всем лагерем на местный, хорошо поросший ряской, водоем на купание, и по дороге проходили мимо… да-да, вы правильно догадались – мимо кладбища! А чего бы нам, таким бесстрашным малолетним отморозкам, не провести ночь в обители смерти? Толкнул идею в массы, народ подхватил, и уже буквально на следующий вечер был готов ВЕЛИКО-ХИТРЫЙ ПЛАН ночного посещения последнего приюта человеческого.

План, конечно же, прямой и простой, как гвоздь: валим через окно, крадемся мимо летнего холодильника (кто не знает – это здоровенная такая куча опилок, под которой сокрыт полуврытый ледник, уже в недрах которого хранятся продукты) к забору, форсируем препятствие и уже не скрываясь рвем когти в сторону кладбища. Так же у старшеотрядников взамен на обещание отдачи сосисок из обедов, на время были реквизированы фонарики с динамомашинками (те еще трещетки) в количестве двух штук.

Конечно на руку сыграла тьма вокруг нашего барака – свалить удалось легко, но не в полном составе. Буквально перед самым побегом вдруг у трети группы разболелись животы, кто то прям до смерти захотел давануть храпака, ну и прочее в том же духе. Мы культурно промолчали, мол типа не понимаем причин их болезненности и усталости, но на прощание, когда уже все из окна повыскакивали, самый мелкорослый из нас бросил обидное: «трусы» - оставшимся. Ну а что, так и есть же.

Шли мы под предводительством того самого Артура. Страху натерпелись, пока шли: ночь темная, сосны скрипят, легкий ветерок шуршит там чем-то, появляющаяся изредка сквозь завесу облаков луна тени плодит, а как фонариками жужжать начинаем, а они же шумные, собаки, все кажется, что крадется кто за нами, а мы из за шума этого не слышим. А вот и та самая своротка за холмик, а за тем холмиком – кресты, могилы – кладбище!

Вот тут то и реально страшно стало. Тут же появились новые запуганные (ну и я среди них, куда ж без родителя идеи) кто вот ни в какую дальше идти не мог. И таковых было ой как мало!

И хоть ныли мы и скулили, как мелкие щенки, но все же дошли мы до могил, и таки шагнули на землю мертвых…

Шагнули и замерли. Ну вот реально, остановились как вкопанные, потому как… ну должно же что-то сейчас произойти? Ну мертвецы там лезть должны начать, или призраки из-за надгробий повыскакивать – хоть что-то должно было произойти! А ничего не происходило… Ну вот совсем ничего.

Посветили этими трескучими фонариками – страшнее только от них стало. Тени длинные вытянулись, да еще и рученки с фонариками трясутся, оттого тени те вприпрыжку вытанцовывали, плюнули на подсветку, решили так побродить.

Ходим, бродим, луна как раз из за облаков вышла во всей своей красе, светло все – серебром полито, трава блестит, могилы да кресты четкими белыми обрисами над землей торчат. И все спокойно так. Нет, ну реально, ну не поверите – спокойно. Никаких ужасов, как в чаще леса, через которую мы шли, никаких страхов – спокойно.

Пообвыклись мы, на стайки конечно не разбредались, всем скопом ходили, но уже без всякого мандража. Бояться реально нечего.

Ну и доковыляли мы нашей гурьбой до будки сторожки. Покосившаяся она была, темная, света в окошке не горело – самое страшное по сути, что на кладбище было – это и была сторожка. И, судя по виду, ощущение складывалось, что в сторожке той давно-давно никто не появлялся. И стало нам, а если точнее, Артуру, очень интересно: «Что же там внутри?».

Сказано – сделано. Подошли, ручку двери подергали – заперто, в окошки своими фонариками посветить решили – во внутрь заглянуть и… Короче затрещала динамомашинка, вспыхнул свет и прямо за стеклом узрели мы страшную, бородатую рожу с воооот такими глазищами!

Крики, визги, ломимся мы обратно мимо могилок, мимо березок скорбных, сверху нас от лунного света серебром припорошило, а позади, от сторожки то ли вой, то ли рык дикий – видать та страхолюдина в сторожке верещит. Несемся так, что ног не чуем, а тут еще бахнуло что-то в отдалении, так мы еще быстрее припустились.

Неслись до самого лагеря, тут же раз паника захлестнула, то уже и не остановишься, пока в теплом, уютном да безопасном месте не окажешься. Как через забор перемахнули – даже не заметили, а после в окно быстро – нырк, и по койкам. Лежим, зуб на зуб не попадает, а наши трусливые согрупники, те что с нами не пошли, ржут.

- Что, струханули? Зассали? Не дошли небось даже? – ну и прочие оскорбительные реплики. И ведь же хрен докажешь, что были мы на кладбище, на все один ответ: - Брешете.

Обидно, а сделать ничего нельзя.

Наступило утро, вожатый нас, бедных сонных, кое как распинал, отправились мы всей гурьбой к общему умывальнику (там вода только холодная была, так что хочешь не хочешь, а проснешься), ну и на построение перед завтраком.

Выстроили нас, да вот только в столовку не повели, а держат и держат, а мы стоим и стоим. Чего ждем – не понятно. И появляется директриса лагеря в сопровождении дедка какого-то, и идут так мимо выстроенных они неторопливо, дедок в лица вглядывается, щурится – рассматривает. Дошел до нас, остановился и говорит:

- Они!

Влетело нам конечно по первое число. Перед всем лагерем, перед всеми отрядами стыдили нас за не ленинское поведение, рассказывали о том, какие мы не хорошие, сбежали, сторожа до усрачки напугали, и вообще со всех сторон мы хулиганы и обормоты. Еще пугали тем, что все будет сообщено родителям (было – сообщили, мамка меня ремешком за это отходила, а папка руку пожал и сказал, что я молодец, хоть и обормот), и даже может в милицию сообщат, дабы нас, юродивых и не коммунистично-проникнутых, на учет в детскую комнату поставили. Ну еще дежурствами вне очереди нас наградили (подметать аллеи, дежурства по кухне и прочие трудовые гнобления).

Потом все же на завтрак повели. Вот только старшеотрядники у нас за фонарики сосиски не взяли – зауважали, да и вообще – до конца смены королями ходили, почти как живые легенды.

Все таки – хорошее это время было – детство. Так хочется иногда и чтобы деревья большие, и трава высокая, и ветер ласковый… вот только не вернуть ничего, только вспоминать остается.

Показать полностью
279

И снова седая ночь... или снова о 30 летнем мужчине

Доброй ночи, дорогие пикабушники!

Кто то из Вас уже возможно читал мой предыдущий пост https://pikabu.ru/story/chem_mozhet_zanimatsya_30ti_letniy_m... ну а кто не читал, то самое время почитать)

Ну и снова: ночь, улица, фонарь, аптека..., хотя нет это из другого произведения, а у меня: ночь, кухня, ножницы и тусклый свет. Зная, что моя старшая дочка очень любит кошечек, решил её порадовать и сделать приятный сюрприз. Конечно можно было бы придумать, что нибудь получше, тем более руки у меня есть и растут почти из нужного места, но работая в офисе не всегда есть время и возможности, поэтому пришлось импровизировать в обеденный перерыв. Ну а что у меня есть на рабочем месте.., это лазерное МФУ, интернет и самоклеющаяся бумага и немного фантазии, и вот спустя 10 минут:

И снова седая ночь... или снова о 30 летнем мужчине Папа может, Семья, Поделки, Ночь, Длиннопост, Папа, Своими руками, Дети
И снова седая ночь... или снова о 30 летнем мужчине Папа может, Семья, Поделки, Ночь, Длиннопост, Папа, Своими руками, Дети

Ну вот рабочий день наконец-то закончен, спешу домой и жду наступления ночи, вооружаюсь ножницами и кофе, и спустя 50 минут всё готово:

И снова седая ночь... или снова о 30 летнем мужчине Папа может, Семья, Поделки, Ночь, Длиннопост, Папа, Своими руками, Дети
И снова седая ночь... или снова о 30 летнем мужчине Папа может, Семья, Поделки, Ночь, Длиннопост, Папа, Своими руками, Дети

Теперь осталось дождаться утра и показать свою работу самому честному и объективному критику.

Как видно, дверь имеет перегородки из матового оргстекла, поэтому, если маленького критика всё устроит, то к концу недели на каждом уровне двери будет пушистый засранец не похожий на предыдущего)))

Всем спокойной ночи, любви и мира в Ваш дом!))))

Показать полностью 3
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: