Не бойся.Мама здесь...
Синее стекло
Фремине не помнил ее лица. Сколько бы он ни вглядывался в темноту за закрытыми веками, черты расплывались, словно намокший акварельный рисунок. Но он помнил ощущения. Теплые, шероховатые ладони, которые пахли высушенной на солнце морской травой и мятой. Тихий, чуть хриповатый голос, напевавший простую мелодию без слов, когда за окном их маленькой лачуги у побережья Фонтейна бушевал шторм.
Тогда ему было чуть больше двух лет. Мир для крошечного Фремине казался огромным, пугающим, но абсолютно безопасным, пока эти ладони держали его.
В то утро море было спокойным, как зеркало. Мама взяла его на руки, завернув в старую, но мягкую шерстяную шаль, и вынесла на песчаный берег. Солнце только вставало, окрашивая воду в нежно-розовые и золотистые тона. Фремине, пухлый, светловолосый ребенок, сонно щурился на блики и прятал нос в мамино плечо.
—Смотри, Фреми, — тихо прошептала она, опуская его ножками на влажный, прохладный песок у самой кромки воды. — Это море. Оно живое. Если слушать его правильно, оно никогда не сделает тебе больно.
Маленький Фремине испуганно подожал пальцы ног, когда первая, совсем крошечная волна лизнула его ступни. Вода показалась холодной, и он тихонько пискнул, потянувшись обратно к маме. Но она лишь мягко рассмеялась — этот смех Фремине потом будет слышать во снах долгие годы. Она опустилась на колени прямо в мокрый песок, обнимая его сзади и согревая своим теплом.
—Не бойся. Мама здесь.
Она протянула руку и подняла с песка гладкий, обточенный волнами кусочек синего стекла — должно быть, осколок разбитой бутылки, который море превратило в драгоценный камень. Мама вложила его в маленькую ладошку Фремине. Осколок был прохладным, но, согретый солнцем и мамиными пальцами, быстро стал теплым. Через него утренний свет казался волшебным, глубоким, как само море.
Фремине завороженно смотрел на стеклышко, крепко сжимая его в кулачке. В тот момент у них не было долгов, не было страха перед завтрашним днем, не было тех хмурых людей, которые позже станут приходить к их дому и громко кричать. Было только солнце, шелест прибоя и бескрайнее, абсолютное чувство того, что его любят.
Вечером, когда в камине трещали сухие ветки, мама расчесывала его мягкие светлые волосы. Фремине сидел у нее на коленях, баюкая в руках того самого тряпичного пингвина, которого она сшила ему из обрезков старой одежды. Пингвин еще не был Персиком, у него не было заводного механизма, но он уже тогда был самым главным сокровищем мальчика.
—Мам, — картавя, пролепетал малыш, указывая пальчиком на окно, за которым сгущалась темнота. — Там темно. Вода тоже спит?
—Спит, маленький мой, — тихо ответила она, целуя его в макушку. — И вода спит, и рыбки спят. И тебе пора. А если тебе станет страшно или одиноко, просто вспомни наше синее стеклышко. Море хранит все наши секреты, и оно обязательно принесет мне твою весточку, где бы я ни была.
Она уложила его в маленькую кровать, укрыв одеялом до самого подбородка. Фремине засыпал под мерный стук ее швейной машинки и тихое пение. Ему казалось, что этот защитный кокон из маминого голоса и запаха мяты будет окружать его всегда.
...Много лет спустя, уже будучи лучшим водолазом Кур-де-Фонтейна и безмолвным исполнителем миссий Дома Очага, Фремине сидел на том же самом берегу. Взрослый, закрытый ото всех, прячущий взгляд за густой челкой. В его кармане лежал Персик, а на дне походной сумки — старое, потускневшее синее стеклышко, которое он чудом сохранил, уберег от чужих глаз в приюте.
Официально у него не было родителей. Ни имени, ни фамилии, ни могилы, на которую можно принести цветы. Но каждый раз, когда он опускался на глубину, где царила абсолютная, леденящая тишина, Фремине закрывал глаза и слышал не свист давления в шлеме, а далекий, едва уловимый шепот:
«Не бойся. Мама здесь.»
И эта хрупкая, детская память была тем единственным, что не позволяло океану забрать его навсегда.
///на фикбуке :