Гаражная метафизика
На «Базе-135» творился кромешный ад. Не метафизический, а сугубо технический — тот, где грохот рвущегося в клочья металла и визг перегруза сливались в единую, сокрушающую всё на своём пути симфонию. Два комбика, давно перешедшие все красные линии, хрипели и плевались искажённым сигналом, выжимая из своих потных транзисторов последние соки.
Вася, титан мысли с тремя высшими,чье лицо обычно выражало лишь лёгкую грусть по поводу неидеальности мироздания, в этот миг был дирижёром этого хаоса. Его палочки выписывали между барабанами и тарелками нечеловечески сложные ритмические фигуры — математически безупречные и физически сокрушительные.
Большой, с лицом, перекошенным в немом крике, просто пИздил по струнам. Никаких нот, никакой тональности — только животная ярость, мышечная память и чудовищное чутьё, отточенное годами кайфов, дешёвого пива и прочих радостей бытия. Он не играл аккорды — он вызывал их из небытия силой своего кривого, но неукротимого духа. И каким-то ебанутым, мистическим образом это пиздец как работало.
Конан, непробиваемый, как скала, вбивал в основу этого ада свои басовые риффы — тяжёлые, мрачные, простые и неумолимые, как приговор. Они были тем фундаментом, о который разбивалась вся эта летящая в тартарары хуйня. И, как всегда, его было много: басовая партия была не просто саундтреком к агонии — она насиловала всё окружающее пространство, включая и самого Конана, и он, сука, явно кайфовал с этого.
А Мойша, вцепившись в микрофон, как в спасательный круг, выл. Он выл на своём уникальном англо-хуй-пойми-каком наречии, рождённом в похмельных бреднях и медитациях на тему Ра. Это был не вокал — это был акт звукового террора. Коллективный выплёск всей накопленной за жизнь хуеты в форме, отдалённо напоминающей трэш-метал.
И вот, сквозь этот шумовой шторм, начали пробиваться первые признаки внешнего мира. Сначала за воротами замер мужик лет пятидесяти с торчащей из кармана чекушкой. Он собрался было ругнуться, но вместо этого застыл с полуоткрытым ртом, а потом его лицо медленно расплылось в ухмылке узнавания.
— Да ёбаный насос... — прохрипел он сам себе. — Да это ж «Чёрный Кофе»! Самый первый альбом, когда они ещё на всю катушку жгли!
К нему присоединились двое помоложе, с сединой в бородах и ностальгией в глазах. —Охуеть! — крикнул один другому, перекрывая грохот. — Это же «Коррозия», блять! Прям как в девяносто третьем, помнишь, в ДК Железнодорожников? Мы там с «Оборотнем» бухали
Толпа росла на глазах. К ним подтянулся дед с армейской выправкой, который, послушав секунду, снял картуз и вытер лоб. —Твою мать... «Круиз»... «Круиз» ебаный! Я им на первом концерте дверь на руках держал, чтоб ментов не пущать!
Для каждого в этой толпе этот немыслимый грохот был ключом к его личному прошлому. К тому времени, когда волосы были длиннее, а проблемы — проще. Это был их саундтрек, их молодость, вывернутая наизнанку в виде звуковой атаки.
Мойша, увидев зрителей, окончательно поехал крышей и завёл новую партию: нечленораздельный вой, понятный только ему, но со стороны складывавшийся во что-то заранее продуманное и несущее в себе огромный тайный смысл.
Вася, не меняя лица, вколотил в барабаны такое сложное соло, что у стоящих рядом заложило уши. Большой, вдохновлённый адовым экстазом, рванул такой дребезжащий диссонансный аккорд, что за него бы убили в любой музыкальной школе, но здесь он прозвучал как гимн. Конан лишь глубже вжал голову в плечи и сделал ритм ещё тяжелее.
Они играли, пока комбики не начали дымиться, а у толпы не сели аккумуляторы на телефонах, пытавшихся это запечатлеть.
Когда грохот стих, наступила оглушительная тишина, которую через секунду разорвали дикие овации и матерные одобрительные крики. —БЛЯДЬ, ДАВАЙ ЕЩЁ! — орал дед с чекушкой. — Я ТОЧНО ГДЕ-ТО ТАКУЮ ПЛАСТИНКУ НАЙДУ