Вильнюсу вместо прощания
Пережить в городе смену сезонов, все равно, что увидеть как взрослеет и старится любимый человек.
Все знают: для меня Вильнюс — это не по любви. Для меня это «получите-распишитесь» три года назад — языки в МГИМО не выбирают. Мечты, конечно, сбываются, но по-своему. В начале года приходит время: стажировка, переезд, пакую чемоданы. Маленькая война, на которую я не хочу идти.
Потом спускаюсь по трапу, февраль бьет холодным ветром, мокрым снегом, аэропорт тонет во тьме. Стою на границе и наваливается липкое понимание, что дверца обратно откроется только через полгода. В моей голове пять месяцев — безумный срок.
Первые две недели в горле стоит комом беззвучный вой — тоскливая утробная сирена.
Просыпаешься — несколько секунд расфокуса — кажется, что ты дома, в своей постели.
Потом открываешь глаза, вплываешь в сознание и завязывается внутри узелок. А на улице шумит-шуршит сосновый бор, лежит скрипучий белый снег — обманчиво знакомая картина. Будто я дома, будто мое — только это не правда. Ты узнаешь город, а он не узнает тебя, подсовывает чужой язык, ведет неправильными дорогами, дразнит чужой дружбой, чужой любовью.
Потом в дебрях общаги встречаю Кристину, она своя, сибирская. Приходит вечером в комнату, рассказывает про Абаканского богатыря, который превратился в огромную гору над местным озером. Быт налаживается, завариваем чай с калиновым листом, поем на два голоса по вечерам — город обрастает людьми, я привыкаю. Присматриваюсь к новому месту учебы: маленькие дворики университета, заснеженные, с бесконечными переходами, поворотами, фонтанчиками. Огромная колокольня университетского храма высовывается из университетского окна. Дышу сначала морозным, а после подтаявшим воздухом.
Пережить в городе смену сезонов, все равно, что увидеть, как взрослеет и старится любимый человек.
Привыкнуть, притереться, срастись корнями. Закрыть глаза, наизусть провести ладонью от локтя к плечу — изгиб, родинка, впадинка. Пробежать по улице — поворот, арка, порожек.
Проходит пару месяцев, и я знаю: если идти вверх и чуть влево от центра, вырастет двухэтажная кирпичная кофейня с камином в подвале. Андрей за прилавком улыбается, произносит «как обычно?», не глядя льёт молоко в картонный стаканчик и берется рассказывать веселую чепуху.
Как-то в феврале жена Андрея, Полина, тёплая грузная женщина, сказала мне: «В воскресенье до открытия выбираем новый сорт кофе, это только для своих, приходи». Забытое слово «свои» оказалось таким сладким на языке, что в воскресенье я неслась по заснеженным улицам и чувствовала себя абсолютно счастливой.
Дальше, на потаённой улице, мой друг Франческо каждый день переплывает от столика к столику, чтобы налить рубиновый пино нуар в чужие бокалы. Я прихожу по вторникам и сажусь в углу возле кухни. Если посетителей немного, он тяжело опускается рядом, устало потирает глаза и мы болтаем на литовском — он с угловатым итальянским акцентом, а я с мягким русским.
Иногда он рассказывает про Корсику, иногда про вражду с известным литовским шеф-поваром. Когда я ухожу, он неизменно, прислонившись к двери, выдыхает в темноту «buona notte».
В апреле падает еще один занавес. В сердце города стоит высокая белая церковь, светлая, в псевдовизантийском стиле. Там я провожу первую Пасху вне Родины. Полупустой храм, синие густые сумерки, мерцание свечей, ровный чистый голос летит с амвона. Вильнюс спит, когда мы совершаем крестный ход, спит, когда весенним громом над ним раздаётся «Христос Воскресе», спит, когда мы лавиной вторим «Воистину Воскресе!». Под утро, когда я выбираюсь из цепких сетей старого города, Вильнюс кажется мне таинственным, мерцающим в рассветном покое.
Потом все катится к лету, целыми аллеями взрываются яблони, стреляет трава по берегам Няриса, жужжат истребители-шмели. Ко мне приходит любимое «ощущение захолустья».
http://rusfinder.ru/catalog/put/anja-edet/vilnjusu-vmesto-pr...