Спектакль на Семёновском плацу: как Николай I лечил интеллигенцию от социализма⁠⁠1

22 декабря 1849 года в Петербурге состоялась одна прелюбопытнейшая история, ныне известная нам как «инсценировка казни петрашевцев». И она, в сущности, и подарила нам того Фёдора Достоевского, которого мы знаем.

Вообще, а кто такие петрашевцы? Если перевести реалии XIX века на язык века XXI, это были типичные «сетевые хомячки» и «диванные эксперты» своего времени. Они собирались по пятницам у Михаила Буташевича-Петрашевского, известного светского «тролля» и «пранкера» (например, он мог выйти на Невский в женском платье), и поговорить о том, «как нам обустроить Россию». Главным их «преступлением» была любовь к французским утопиям. Они зачитывались Шарлем Фурье и всерьёз обсуждали строительство фаланстеров — идеальных общежитий для счастливых людей. Сам Петрашевский даже попытался построить такой фаланстер для своих крестьян. А те, будучи людьми простыми и консервативными, барской заботы не оценили и «дворец будущего» попросту сожгли. Это, впрочем, мечтателя ничему не научило. Среди гостей был и молодой инженер Фёдор Достоевский, и поэт Алексей Плещеев. Самое страшное, что они сделали с точки зрения закона — читали вслух запрещённое письмо Белинского к Гоголю. Это была обычная интеллигентская фронда: поругать цензуру, помечтать о свободе, выпить чаю и разойтись по домам.

Однако на дворе стоял 1849 год. Европа пылала в огне революций, троны шатались, а монархи нервно паковали чемоданы. Николай I, недругами прозванный Палкиным, но бывший, безусловно, блестящим администратором, прекрасно понимал, что пожар легче тушить в зародыше. Он не был параноиком, он был реалистом. В кружке Петрашевского уже завёлся Николай Спешнев — настоящий «демон революции» (прототип Ставрогина из «Бесов»), который говорил не о фаланстерах, а о бунте и крови. Император решил преподать урок. Арестовали всех скопом. Следствие шло долго, приговор прозвучал как удар грома: смертная казнь. Расстрел. За чтение писем и разговоры о Фурье? Да, именно так. Государство не собиралось разбираться в сортах утопистов, оно хотело показать, что бывает за игры с огнём.

22 декабря 1849 года их вывезли на Семёновский плац. Мороз стоял под минус двадцать. Осужденных одели в белые саваны, над их головами сломали шпаги (символ гражданской смерти), после чего первую тройку привязали к столбам. Достоевский стоял во второй очереди. Жить оставалось — на пару вздохов. То, что происходило дальше, Достоевский потом назовёт «десятью ужасными, безмерно страшными минутами». Николай Григорьев, офицер, стоявший у столба, сошёл с ума — его рассудок просто не выдержал напряжения. Сам Достоевский успел сказать другу: «Мы будем с Христом», на что тот, будучи атеистом, горько ответил: «Горсткой праха».

И вот, когда солдаты уже прицелились, ударил отбой. Примчался флигель-адъютант с царским помилованием. И это был не спонтанный акт милосердия, а продуманный заранее ход. Николай I с самого начала знал, что никого не убьёт. Он хотел не уничтожить этих людей физически, а сломать их морально, выбить из голов дурь «французских идей». Смерть заменили каторгой. Петрашевский поехал на вечное поселение (где и сгинул, так и не поняв, что его утопии никому не нужны), Достоевский получил 4 года каторги.

Был ли жестоким поступок царя? Безусловно. Но это была жестокость хирурга, который режет гангрену, чтобы спасти пациента. И, как показала история, «терапия» сработала блестяще — по крайней мере, в одном случае. На эшафот взошёл молодой, самовлюблённый либерал, мечтавший о славе и переустройстве мира. Сошёл с него (а позже вернулся из Сибири) глубокий религиозный мыслитель, монархист и русский националист Фёдор Михайлович Достоевский. Те минуты в очереди к столбам вымарали из него поверхностный социализм и заставила заглянуть в такие бездны человеческой души, которые не снились никакому Фурье.

***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.