Режиссер наш — парень отчаянный.
Придумал спектакль под названием «Утятишна». И вот в чем там фишка, сейчас расскажу, только не смейтесь. На сцену выносят огромный, длинный-предлинный стол. На столе стоит еда, много, очень много всякой еды (берем из столовой, на самом деле там остается после банкетов куча всего). Актеры — человек 25 — выходят на сцену, кланяются, усаживаются за стол и начинают есть, пить, произносить тосты и рассказывать анекдоты, в общем, ведут себя раскованно, кто во что горазд. Гениальность в том, что никакого сценария вообще не нужно — чего там сценарить. Когда хавчика полно, бухла полно, всем весело, короче, риалити-шоу. Полная импровизация и новая волна.
Дальше становится интереснее. Кроме тех, кто за столом, на сцене есть еще Утятишна. Это такая провинциальная баба в переднике, которая подает на стол еду, напитки, уносит объедки и вылавливает окурки. Ей все это дело, понятно, не нравится, она злая очень на всех, ей домой уже надо, а они тут сидят, жрут, блюют, страну разграбили и вообще охуели. В общем, на уме у нее то же самое, что у любого официанта или менеджера по работе с клиентами, только она не улыбается натужно, а прямо, без сублимаций, в полный голос всех хуячит матюками почем зря. Ну, актеры над ней, ясен пень, смеются и продолжают жрать, веселятся и кидают в нее кости. Так проходит два часа, все уже в жопу, публика ржет, актеры валяются. Утятишна бесится, вытирает блевотину, громко причитает, грохочет ведром и так далее.
Здесь начинается катарсис. Тут, по замыслу режиссера, значит, нашего, Утятишна выходит на сцену в последний раз — с огромной жареной уткой. Ковыляет она, стало быть, с румяною птицей, и, собираясь уже было швырнуть ее на стол, на полпути внезапно передумывает, разворачивается, становится лицом к залу, снимает с себя грязный передник, опрокидывает блюдо с уткой прямо в VIP-ложу и начинает крыть гласом народа почтенную публику. Потому как актеры все под столом и уже все равно ни на что не реагируют.
Кроет громко, долго и с пронзительным визгом. Режиссер говорит, что в этом главный замысел представления, потому как зритель начинает постепенно врубаться, что Утятишна обращается непосредственно к нему, и им всем становится сначала не по себе, а потом они все как одни бросаются на сцену и начинают ее, горемычную, пинать и швырять, в общем, заваривается настоящий интерактив.
Утятишна с криками носится по сцене и отмахивается от зрителей ведрами, но тут поспевает подмога — все актеры, кто еще в состоянии передвигаться, а также служебный персонал театра натурально врубаются за несчастную женщину. В ход идут стулья, столы, бутылки, блюда, чайники, лестницы, ветродуйная машина и прочий театральный реквизит. Зрительская куча-мала грамотно рассекается на квадраты, после чего их добивают работники сцены — электрики, грузчики, дирекция, повара, режиссер, кассиры, массажисты, гардеробщицы и гримировщицы, а также актеры, которые еще в состоянии передвигаться.
Задумка, объясняет нам режиссер наш, в том, что пафос спектакля — вскрыть кровоточащие язвы противостояния художника и зрителя, потому как, считает он, это и есть самая наимоднейшая телега. И что главный виновник эстетической катастрофы современности это как раз сам зритель и есть.
Это нам, актерам, не совсем понятно, но режиссер наш, как я уже писал выше, парень умный и отчаянный. Мы ему верим.
Дальше становится интереснее. Кроме тех, кто за столом, на сцене есть еще Утятишна. Это такая провинциальная баба в переднике, которая подает на стол еду, напитки, уносит объедки и вылавливает окурки. Ей все это дело, понятно, не нравится, она злая очень на всех, ей домой уже надо, а они тут сидят, жрут, блюют, страну разграбили и вообще охуели. В общем, на уме у нее то же самое, что у любого официанта или менеджера по работе с клиентами, только она не улыбается натужно, а прямо, без сублимаций, в полный голос всех хуячит матюками почем зря. Ну, актеры над ней, ясен пень, смеются и продолжают жрать, веселятся и кидают в нее кости. Так проходит два часа, все уже в жопу, публика ржет, актеры валяются. Утятишна бесится, вытирает блевотину, громко причитает, грохочет ведром и так далее.
Здесь начинается катарсис. Тут, по замыслу режиссера, значит, нашего, Утятишна выходит на сцену в последний раз — с огромной жареной уткой. Ковыляет она, стало быть, с румяною птицей, и, собираясь уже было швырнуть ее на стол, на полпути внезапно передумывает, разворачивается, становится лицом к залу, снимает с себя грязный передник, опрокидывает блюдо с уткой прямо в VIP-ложу и начинает крыть гласом народа почтенную публику. Потому как актеры все под столом и уже все равно ни на что не реагируют.
Кроет громко, долго и с пронзительным визгом. Режиссер говорит, что в этом главный замысел представления, потому как зритель начинает постепенно врубаться, что Утятишна обращается непосредственно к нему, и им всем становится сначала не по себе, а потом они все как одни бросаются на сцену и начинают ее, горемычную, пинать и швырять, в общем, заваривается настоящий интерактив.
Утятишна с криками носится по сцене и отмахивается от зрителей ведрами, но тут поспевает подмога — все актеры, кто еще в состоянии передвигаться, а также служебный персонал театра натурально врубаются за несчастную женщину. В ход идут стулья, столы, бутылки, блюда, чайники, лестницы, ветродуйная машина и прочий театральный реквизит. Зрительская куча-мала грамотно рассекается на квадраты, после чего их добивают работники сцены — электрики, грузчики, дирекция, повара, режиссер, кассиры, массажисты, гардеробщицы и гримировщицы, а также актеры, которые еще в состоянии передвигаться.
Задумка, объясняет нам режиссер наш, в том, что пафос спектакля — вскрыть кровоточащие язвы противостояния художника и зрителя, потому как, считает он, это и есть самая наимоднейшая телега. И что главный виновник эстетической катастрофы современности это как раз сам зритель и есть.
Это нам, актерам, не совсем понятно, но режиссер наш, как я уже писал выше, парень умный и отчаянный. Мы ему верим.