Пока живу — помню. Каширин Н.А. 7. НЫРОБЛАГ часть 2⁠⁠

Глава из 2х частей!

Автор мемуаров: Каширин Николай Аристархович 1918-1994

Озаглавлено: Пока живу — помню

1. АРЕСТ ч.1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_1arest...

1. АРЕСТ ч.2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_1arest...

2. СПЕЦКОРПУС №1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_2spets...

3. ТЮРЬМА http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_3_tyur...

4. СМЕРТНЫЕ КАМЕРЫ http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_4_smer...

5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_5_karg...

5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_5_karg...

6. УДМУРТИЯ часть 1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

6. УДМУРТИЯ часть 2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

6. УДМУРТИЯ часть 3 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

6. УДМУРТИЯ часть 4 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

7. НЫРОБЛАГ часть 1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_7_nyir...

7. НЫРОБЛАГ часть 2

Когда снег стал таять, промоченные за день ноги стали болеть. Я подумал, и решил не выходить на работу. Что мне сделают? В худшем случае посадят в карцер, в лучшем — переведут в бригаду на лесобиржу. Правда, на последнее рассчитывать было трудно, но через две недели снег сойдет, и я снова выйду в лес. Но человек предполагает, а Бог располагает. На другой день я не вышел на работу. После развода в барак пришел нарядчик:

— Отдохнуть решил сегодня?

— Я буду отдыхать, пока в лесу не сойдет снег, так и доложи начальнику ОЛПа, — сказал я. Начальнику так и доложили, и он определил мне на отдых 12 дней.

Весна 47-го года была затяжной, и через 12 дней лесорубы возвращались из леса промокшие до нитки — хоть выжимай.

— Ну, как там, — спрашивал я.

— Плохо, Снег сырой, под ним вода стоит.

Вечером я сказал нарядчику, что на работу не выхожу, хотя 12 дней и прошли. Начальник выделил мне на отдых еще три дня, но пригрозил, что если я и через это время не пойду в лес, меня ожидает карцер. Можно было попроситься в какую-нибудь нелесорубную бригаду, но я знал, что никуда меня из лесорубов не переведут. Так прошли еще три дня. Что делать? В лесу снег. Если выйти на работу, я совсем кончаю ноги. Лучше сесть в карцер. Иду по зоне, опустив голову.

— Каширин, что голову повесил? — стоит передо мной какой-то начальник. Только позднее я узнал, что это был начальник лагпункта Александр Иванович Горбачев. Я все ему рассказал. Подумав немного, он говорит:

— Ну-ка, пошли со мной.

Привел меня в нашу санчасть. Главврачам там работала заключенная-женщина: то ли доктор, то ли кандидат медицинских наук. Горбачев вежливо опросил:

— Вас познакомить?

Она ответила, что знает меня, я же ее увидел впервые.

— Этому лесорубу нужен дней на 10 больничный лист, — говорит Горбачев.

— А чем он болен? — спрашивает врач.

— Он не болен, — и рассказал врачу то, что услышал от меня.

— Снимите рубашку, я вас послушаю, — говорит мне главврач. Прослушав, тихо оказала: — Хронический застарелый бронхит, десять дней можете не выходить на работу, будет освобождение.

Поблагодарив, я ушел. Но за десять дней ничего в лесу не изменилось. Лесорубы жаловались на то, что снег по-прежнему лежит. Дня за три до окончания больничного в наш барак зашел бригадир воровской бригады:

— Что, Николай, болеешь, что ли? Давно тебя на разводе не видать. — Присел рядом, мы закурили, и я рассказал ему все.

Послушай, — говорит, — пока снег в лесу не сошел, выходи в мою бригаду.

— Да разве меня из лесу выпустят?

— Это не твое дело. Ты мне скажи: согласен или нет?

Я согласился.

— Сиди, жди меня.

Справедливости ради замечу, Варлаам Шаламов в своей повести «Битера» хорошо описал законы воров, их привычки, психологию, но всего он описать не мог. Нужно сказать, что к «работягам» воры относились с большим вниманием и уважением.

Минут через сорок бригадир воров пришел и говорит:

— Кончится освобождение, выходи в мою бригаду. Тебя перевели, временно, конечно.

Я был удивлен: то, что не удавалось сделать мне, сделал вор в короткое время — как ему это удалось, осталось тайной. Воровская бригада работала рядом с зоной —разгружала автомашины с лесом. Дня три я пробыл в этой бригаде, а на четвертый, в обеденный перерыв, нарядчик вызвал меня к начальнику лагпункта. Ну, думаю, это уж точно на лесоповал.

Зашли вместе с нарядчиком в кабинет. Горбачев отпустил нарядчика, а мне говорит:

— Есть для тебя, Каширин, работа.

— Какая?

— В ОЛПе нет начальника КБЧ — коммунально-бытовой части. На этой должности обычно работает вольный человек, офицер. Но где мы такого возьмем? Вот ты и будешь начальником КБЧ. Будешь координировать работу всех трах лагпунктов.

— Но ведь для этого мне нужен пропуск бесконвойного хождения...

— Завтра я буду в Ныробе и привезу тебе пропуск — пообещал Горбачев.

Пропуска мне не дали. Пришлось по телефону связаться с начальниками КБЧ Восточного и Верхнего Байдача, вызывать их для знакомства на Нижний Байдач. В папке, которую дал мне начальник ОЛПа Горбачев, были лишь планы застройки всех трех лагпунктов. Так и пошла эта моя работа, как говорится, «не бей лежачего».

Наступила настоящая весна. Вольные жители Н. Бай-дача начали готовить огороды. Однажды утром Горбачев мне сказал:

— Давай-ка, Николай, займемся огородом у меня. А то дом новый, нет огорода: надо пни выкорчевать, а потам сажать.

После развода мы пошли, к нему домой. На вахте он сказал, что я — с ним. После трех-четырех таких выходов за вахту, меня стали выпускать и одного: знали уже, что до освобождения мне оставалось несколько месяцев, и в побег я не пойду.

За три дня мы раскорчевали большую площадь, огородили и вскопали ее. Теща Александра Ивановича стала сажать всякую мелочь: лук, чеснок, морковь, горох. Остальную площадь мы засадили картофелем.

— Ну Николай, забирай себе половину огорода, — говорит Горбачев.

— Вы что, Александр Иванович! Для чего мне картошка? Скорей бы время летело — и до свидания!

К самому сенокосу Горбачеву дали отпуск, и он с тещей уехал на свою родину. Дома осталась его жена Клавдия Ивановна — она работала в ОЛП бухгалтером. Перед поездкой Александр Иванович попросил меня организовать заготовку сена для коровы. Собрал я бесконвойных, накосили травы, начальник ОЛПа в один из выходных дал мне коней. Мы привезли десять возов сена, сложили в омет. Клавдия Николаевна рассчиталась с бесконвойными заключенными.

Вскоре вместо Горбачева прислали из Ныроба майора, участника войны. Грубоватый и властный это был человек. Не помню, по какому случаю он напустился как-то раз на меня в своем кабинете. Раскричался, — а я сел.

— Встать!

Я — встал, достал папиросу и закурил.

— Брось курить!

Я затушил папиросу в пепельнице перед его носом, сел напротив и спокойно говорю:

— Кричать на меня бесполезно. Если я вам не подхожу, так и скажите, я вам помогу человека подыскать на эту должность более полезного.

Утих начальник:

— Подбери мне человека со строительным образованием. А сам ты куда?

— Я на этой должности по приказу начальника ОЛПа. Думаю, и снимать тоже по приказу будут. А уж куда — он сам знает.

Откровенно говоря, мне надоело сидеть в зоне. Хотелось в лес, на лесоповал. Подобрал себе на замену техника-строителя и определился к лесорубам. Известность лучшего лесоруба мне больше не была нужна, решил работать просто на большую пайку хлеба. Дело в том, что хоть десять норм дай — а хлеба получишь всего 1200 граммов. А за это достаточно план выполнять на 120—130 процентов. В лес стал ходить с книжкой — в КБЧ была неплохая библиотека. Поработаю часа 2—3, остальное время читаю.

Однажды после обеда по лесорубным бригадам проходил майор. Проходил мимо-меня и, понятно, увидел, что я еще не начал работать. Вечером он напустился на десятника и бригадира, обвинив их в том, что потакают: я не работаю, а они мне приписывают норму. Ему объяснили, что за 2—3 часа я выполняю норму на 120—130 процентов. Не поверил и решил проверить.

В один из дней бригадир предупредил меня, что майор, выбрав укромное местечко на горе, следит за мной. Это было после обеда, я еще не брался за лучок. Ну, думаю, гражданин майор, долго тебе придется ожидать. И сижу, читаю. Когда до конца работы осталось 2—2,5 часа, отложил книгу, стал валить лес. Навалил, разделал, сложил в штабеля, успел умыться в ручье. Подошел майор:

— Где ты так научился работать?

— Я в заключении десятый год, времени достаточно было.

— Почему же ты лежишь, — ведь для тебя ничего не стоит сделать четыре—пять норм?

— А вы мне за это выдадите четыре—пять паек хлеба? Нет. Так зачем я буду работать на износ — мне скоро освобождаться.

Вечером бригадир говорит:

— Иди к майору, вызывает.

Бывший заведующий кухней-столовой армянин Семен к тому времени с работы был снят, кому бы после ни доверяли эту работу — не справляется, хлеба не хватает. Майор предложил эту должность мне: мол, воры не рискнут отнимать у меня хлеб. Я согласился.

И зачем я так легко согласился? Для чего мне это понадобилось? Правда, однажды один из воров попробовал у меня поживиться, но был сброшен с крыльца, а в качестве трофея я приобрел отличный финский нож. Больше покушений со стороны воров не было. Опасность ожидала меня с другой стороны.

На Нижнем Байдаче была единственная заключенная — молодая женщина, фельдшер медсанчасти Валентина. На лагпункте она считалась лагерной женой бухгалтера продстола. И нужно же ему было приревновать ко мне Валентину. В ее обязанности входило брать на кухне пробу с пищи, так что она часто бывала здесь. Бухгалтер продстола в лагере имеет влияние не только на заключенных, — вольные находились под его контролем. И пошло на меня гонение.

Однажды Валентина, пришла ко мне на кухню и попросила пайку хлеба, что ей положена на завтра мол, приехала подруга с В. Байдача, тоже фельдшер, а хлеба мало. У меня же всегда был запас хлеба: пекарь, тоже, заключенный, всегда выдавал мне лишних 4—5 булок. Я отрезал половину и дал ей. Валентина ушла. Только она вернулась в санчасть, как туда направились бухгалтер продстола, нарядчик и майор. Я знал, что нарядчик и бухгалтер — друзья. Но то, что начальник лагпункта пользуется подачками бухгалтера, стало ясно лишь теперь.

Я понял, что за мной и Валентиной следили: им была нужна какая-то хоть малейшая зацепка для того, чтобы снять меня с заведования. Через десять минут они были у меня с отобранной у Валентины пайкой. Я подтвердил, что выдал хлеб в счет завтрашнего дня. Этого было достаточно, чтобы снять меня с работы, что майор и сделал.

Я снова ушел в лес, в лесорубную бригаду А спустя немного времени меня вызвал начальник ОЛПа и предложил стать экспедитором Восточного лагпункта. К моему несчастью, я легко поддавался па уговоры тем более, что вновь пообещали выдать бесконвойный пропуск.

Утром другого дня меня этапировали в Восточный лагпункт, а к вечеру вернулись из Ныроба и сообщили, что пропуска мне вновь не дали. Я стал требовать вернуть меня обратно на Нижний Байдач, но начальник Восточного лагпункта Палкин ответил:

— Нет, я тебя назад не отправлю. Вот приказ — принимай здешнюю кухню-столовую. Опыт у тебя есть. Заведующим здесь работал тот самый Семен, что раньше был на Нижнем Байдаче.

— А как же Семен? — спрашиваю.

— Его этим же приказом этапируют на Верхний Байдач.

Я тут же пошел к Семену и спросил, за что его снимают с работы.

— Дело серьезное, — ответил он. — Нарядчик и его команда получают продовольствие сухим пайком, но почти ежедневно берут продукты со склада. Затем все списывают на общий котел. Нарядчик живет в свое удовольствие за счет, заключенных: видишь, какие они здесь слабые против заключенных Нижнего Байдача. Сколько это может продолжаться? Я отказался покрывать их, потому и снимают. И ты долго здесь не задержишься.

Утром я принял кухню-столовую у Семена, а в обед пришел начальник работ и потребовал еду. Я решил сделать так, чтобы он забыл дорогу к кухне. Спрашиваю:

— Вы из какой бригады?

Он покраснел, решив, что я принял его за заключенного:

— Я начальник работ лагпункта!

— Простите, — говорю, получилась какая-то неувязка, продукты на вас я не получил. Наверное, бухгалтер забыл выписать на вас довольствие. Я справлюсь о вас обязательно.

Разговор происходил в присутствии нескольких заключенных и начальник работ ответил:

— Не надо справляться.

Он ушел, и несколько дней я работал спокойно: из склада получал по накладным продукты полностью — и заключенные заметили, что довольствие улучшилось. Где-то через неделю кладовщик мне заявил, что некоторые продукты он выдал Фрикенбергу и их нужно списать за счет общего котла.

— Я самому Господу Богу не позволю жить за счет заключенных, — разозлился я. Если не выдашь продукты полностью по накладной, никакого обеда не будет, — и ушел со склада. Через полчаса кладовщик пришел в столовую и предложил мне получить продукты. Я понял, что за это время он связался с нарядчиком Фрикенбергом, и тот, во избежание большого скандала, приказал выдать продукты полностью. Через два дня вечером во время ужина заключенных в столовую пришел старший строевик Фрикенберга и в приказном порядке велел старшему повару вылить растительного масла в объемистую посудину, которую принес с собой: мол, Фрикенбергу бесконвойные принесли грибов, а пожарить их не на чем. Этот строевик брал продовольствие также сухим пайком, питался вместе с Фрикенбергом и в «деликатных случаях» вроде этого был у него на побегушках. Повар доложил мне суть дела. Я не сдержался и грубо выгнал «посланца». Это происходило на глазах заключенных, при полном зале. Они поддерживали меня одобрительными возгласами. Нарядчик ушел, прошипев напоследок, что я еще пожалею обо всем.

На другой день после завтрака меня вызвали к Палкину.

— Ознакомься с приказом, Каширин, и принимай другую работу, — сразу сказал он. По этому приказу я должен был сдать кухню-столовую тому самому строевику, а сам заступить на должность коменданта лагпункта. Я на собственном опыте убедился, что начальник лагпункта действительно «куплен» Фрикенбергом.

Этапируйте, меня на Нижний Байдач, гражданин начальник, — попросил я его.

— Ну что ты, Каширин, я не могу раскидываться такими работниками, как ты, — ответил Палкин. — Поработаешь комендантом, нынешний-то слабоват, он у тебя будет помощником.

Я разгадал его замысел. В штабе ОЛПа меня знали все: от начальника до последнего работяги, если меня вернуть в Нижний Байдач, начальнику ОЛПа станет известным, что творится в этом лагпункте, и у Палкина и Фрикенберга будет много неприятностей. Отсюда же я ничего не мог сообщить в ОЛП. Бесконвойные были зависимы от Фрикенберга, и я подозревал, что многие работали где-то на стороне и заработком делились с нарядчиком. Главбух и главврач тоже были подчиненными Фрикенберга, и явно чувствовалось, что пользовались его милостями. Ничего не оставалось делать, как принять комендатуру лагпункта.

Комендантом я работал недели две. За это время с Нижнего Байдача был переведен На Восточный лучший мастер леса ОЛПа Александр Иванович Попов. Посмотрел мое житье-бытье, на то, как в столовой наливают мне мутную водичку (мой преемник, завстоловой, как мог мстил мне), и сказал:

— Переходи-ка ты ко мне в лес десятником или бригадиром. И ответственности меньше, и на глазах у них будешь меньше. У Палкина я тебя отпрошу.

И я вышел в лес десятником одной из лесорубных бригад. Опыт у лесорубов был мал. Вскоре случилось следующее. Палкин был инвалидом войны, с тех пор его мучила незаживающая рана. Говорили, что его дважды отправляли на юг лечиться, но доезжал он только до Соликамска, где пропивал все деньги. На этот раз его направили на лечение вместе с женой, и деньги выдали ей.

Александр Иванович предложил мне остаться работать в ело ОЛПе по вольному найму — начальником работ. Я мог съездить домой в отпуск, получал бы приличный оклад плюс «северные». Забегая наперед, скажу, что, если бы остался, то набежал бы второго ареста. Но после десяти лет мне так сильно хотелось пожить дома, в Верхнеуральске, что мягко, но настойчиво я отказался от предложения.

— Смотри, Николай, если там, дома у тебя будет плохо с работой, — приезжай, здесь тебе работа будет всегда, — сказал мне Александр Иванович на прощание.

Утром я вместе с ним отправился в деревню Демино, которая была в трех километрах от Восточного лагпункта. Там после освобождения жил Александр Иванович Попов, у него находились кое-какие мои вещи.

Переночевав у Полова, утром я направился в Красновишерск. Там крупный бумкомбинат, и машины часто ходят в Соликамск — зимой возят бумагу на машинах. Прошел у подножия одной из высот Северного Урала— Помот-горы, вечером был в Красновишерске. Здесь вновь заночевал, расспросил о дороге на Соликамск и снова утром направился по ней в расчете на то, что какая-нибудь машина нагонит и возьмет до Соликамска. Прошагал 16 километров, но — ни одной машины. Наконец, появилась попутка. Шофер, остановившись, подозрительно меня осмотрел и покрутил пальцем у виска:

— У тебя что, не хватает? Ты утром радио слушал?

— Война снова, что ли? — засмеялся я,

— Откуда ты такой притопал?

— Освободился из Ныроблага, — отвечаю.

— А! Тогда понятно. Скоро начнется пурга — мою машину выпустили только по необходимости — на твое счастье, а то б замерз — до ближайшей деревни километров 50. Лезь в кузов.

В кабине рядом с шофером сидел еще пассажир. В Соликамск мы приехали поздно вечером, шофер доставил меня прямо к вокзалу — иначе я мог бы опоздать на поезд. В Магнитогорск я приехал часов в 11 вечера. Закусил в буфете. Что делать? Ждать утра? До Верхнеуральска всего-то километров 50. Здесь я узнал, что зима на Южном Урале снежная, и машины из Верхнеуральска идут колонной. Загружаются в Магнитогорске и также колонной возвращаются обратно. Если встретятся две колонны — невозможно разъехаться. В общем, надо ждать утра, прихода и погрузки машин. С ними я попаду домой завтра к вечеру. Это не устраивало меня — да я пешком дойду, думаю.

Вышел из вокзала. Ночь, вокруг темно, к тому же давно забыл, какими улицами выбираться из Магнитогорска. Правда, есть ориентир — элеватор, помню, что дорога на Верхнеуральск проходит мимо него. И пошел, я напрямую к элеватору. Перепрыгивал какие-то заборы, ограды из колючей проволоки — как меня не задержали сторожа и не порвали сторожевые собаки? Наконец, вот он, элеватор. Возле поставлен шлагбаум, у шлагбаума избушка, из трубы идет дым. За шлагбаумом две дороги, по которой идти — не знаю. Постучался в избушку. Женщина, что там находилась, посмотрела подозрительно, но дорогу указала. Сразу взял быстрый темп. Дошел до МОСа и ничего не узнаю. Ну, думаю, обманула меня баба, в Башкирию попал.

Началась пурга, впереди замелькали огоньки. Слава Богу, деревня. Нет, смотрю — огоньки перемещаются. Неужели волки? Обидно стало после десяти страшных лет быть разорванным чуть ли не у порога родного дома. Ну, серые, дорого же я продам свою жизнь! Из рюкзака вынул большой складной нож, переложил его в карман телогрейки, иду на сближение. И нервное напряжение спало — навстречу двигалась колонна автомашин. Спросил у шофера первой машины:

— Скажи, добрый человек, куда я иду?

— Через 5—6 километров будет Спасск, а дальше Верхнеуральск.

— Спасибо.

В Спасске разыскал дом двоюродного брата Александра Андреевича Чудова, и рано утром он доставил меня на коне в Верхнеуральск, домой. Забегаю в кухню — никого нет. Заглянул в горницу — мать убирает постель.

— Мама!

Она оглянулась и стала падать. Я успел подхватить ее, положил на кровать...

Примечание моё: не расходитесь, это не конец. В понедельник будет последняя глава + дополнение.