Пока живу — помню. Каширин Н.А. 7. НЫРОБЛАГ часть 1⁠⁠

Глава из 2х частей!

Автор мемуаров: Каширин Николай Аристархович 1918-1994

Озаглавлено: Пока живу — помню

1. АРЕСТ ч.1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_1arest...

1. АРЕСТ ч.2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_1arest...

2. СПЕЦКОРПУС №1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_2spets...

3. ТЮРЬМА http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_3_tyur...

4. СМЕРТНЫЕ КАМЕРЫ http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_4_smer...

5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_5_karg...

5. КАРГОПОЛЬЛАГ часть 2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_5_karg...

6. УДМУРТИЯ часть 1 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

6. УДМУРТИЯ часть 2 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

6. УДМУРТИЯ часть 3 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

6. УДМУРТИЯ часть 4 http://pikabu.ru/story/poka_zhivu__pomnyu_kashirin_na_6_udmu...

7. НЫРОБЛАГ

В Ижевск мы — четверо заключенных и четыре вооруженных пистолетами конвоира — приехали в вагоне, загруженном мясом. Здесь нас переселили в пассажирский поезд, выделив два купе, и повезли в сторону Казани до станции Можга, где располагалась пересыльная тюрьма. В ней мы жили в смешанных камерах вместе с уголовниками. По 58-й статье я был один.

Только вошли в камеру, как из переднего угла меня позвали:

— Иди сюда, Николай!

Это оказался удмуртский вор-рецидивист по кличке Окунь. С ним судьба свела нас во второй колонии Ижевска, когда я зимой 45—46 года водил бригаду на ТЭЦ. Дело было так: однажды, проводив бригаду к месту работы, сам я направился в больницу за аспирином. Зима была снежная, но снег очищали только с тротуаров — на обочине его было столько, что за сугробом человека не увидишь. И вот, повернув за угол одного из сугробов, прямо у своих ног я увидел абсолютно голого человека. Он лежал на снегу с разрезанным животом, а рядом дымились его розовые кишки.

Я заскочил в больницу, позвал дежурного врача. На операционном столе раненому вправили кишки, зашили живот. Этим раненым был Окунь. И вот теперь мы встретились в пересыльной тюрьме. Он предложил мне располагаться рядом с собой:

— Возле меня тебя никто не посмеет тронуть.

Однажды на прогулке Окунь тихо сказал:

— И как это Мишка не перехватил тебе горло? Он ведь «в законе» — еще тот характерец!

— Не знаю, — говорю — может пожалел?

Окунь рассмеялся:

— Легче в пустом кармане деньги найти, чем у Мишки жалость.

Дня через три с Можги отправляли большой этап, в который попал и я вместе со своей «охраной». Окунь остался на пересылке. Эшелон шел на Пермь той же дорогой: через Огрыз и Ижевск. В Перми, как обычно, последовала санобработка с баней и дезкамерой, затем отвезли нас в Соликамск. Здесь тоже находилась пересыльная тюрьма. Она была переполнена, и часть заключенных, в том числе и меня, поместили в гараж. В гараже уже были жильцы, доставленные предыдущими этапами. Все располагались на нарах, разделенных поперек гаража контрафорсами.

Между уголовниками постоянно вспыхивали конфликты: те, кто посильнее, «экспроприировали» имущество у более слабых. Вскоре после нас в гараж поступили заключенные, этапированные из Астрахани. Воры всех этапов объединились, и началась «экспроприация» всех остальных заключенных, не принадлежащих к их группе. К политическим, а нас к тому времени набралось шесть человек, воры подступаться не решались. Мы же не могли помочь тем, кого обижали, — слишком малочисленной была наша группа.

Рядом с гаражом разместился небольшой деревянный домик: раньше в нем, видимо, была диспетчерская. Сейчас в домике жили старший лейтенант Шламов и конвой. Через несколько дней Шламов вызвал меня в свой домик — наверное, познакомился со мной заочно по документам и чем-то я ему приглянулся.

— Думаю, что в гараже нужно организовать комендатуру, — сказал мне старший лейтенант. — Нужно навести порядок, прекратить грабежи, произвол воров. Я вижу, ты парень сильный, да и твои друзья — крепкие ребята. Подбери еще десятка два таких и наводите в гараже порядок. Скоро к нам придет новый этап — из Риги, в нем много уголовников, если дать им волю, то они всех разденут и подомнут под свою власть.

Я попросил вызвать в домик своего друга Бориса Полтурина, мы ещё раз поговорили обо всем и сошлись на том, что Шламов прав. Даже ради собственной безопасности надо немедленно образовать в гараже комендатуру — с прибытием этапа из Риги будет уже поздно.

Подбор парней Борис взял на себя, а я занялся подготовкой места для комендатуры в гараже: то есть спилил два контрафорса. Вся работа была выполнена в один день. Комендатура в количестве 43 заключенных переселилась на освобожденное место, и сразу начала действовать. Главная задача была — прекратить грабежи.

Всех воров мы переселили в противоположный угол гаража, чтобы они были у нас на виду. На другой день мы с Борисом начали принимать жалобы обиженных, отбирать у воров чужие вещи, в качестве компенсации выдавая им «фонарь» под глаз...

И вот прибыл этап из Риги. «Местные» воры сразу же пригласили вновь прибывших в свой угол. Здесь было на что посмотреть! У многих — золотые, фиксы, кольца, перстни, женщины-воровки — а в гараже и прежде было немало женщин — в нарядных платьях, на руках — браслеты, хоть картину с них пиши. Непонятно было только: почему все это с них никто не снял. Хорошо были одеты и все остальные заключенные этого этапа: везли их раздельно, а здесь поселили в один гараж.

Через несколько минут после расселения ко мне подошел один из заключенных и тихо сказал: что за ближайшим контрафорсом два приезжих вора раздевают латыша. Сделав Борису знак приготовиться, сам я шагнул за контрафорс.

— А ну-ка, прекратить! — резко сказал я ворам.

Они оставили латыша, и спрыгнули с нар ко мне. Я успел вовремя отступить в сторону, чтобы быть на глазах своих парней. Воры окружили меня с двух сторон, но тут же сами оказались в окружении моей команды. Это подействовало на них отрезвляюще.

— Если еще раз увижу вас за подобным занятием, — сказал я, — вы будете иметь бледный - вид. А теперь — марш отсюда, сволочи.

Воры убрались в свой угол. Все это видели заключенные, находившиеся в гараже. Стало тихо: воры совещались, а мы приготовились к большой драке. Но победило благоразумие — они поняли, что такие здоровые парни, как мы, побьют их,

Этапы приходили в гараж и уходили в Ныроблаг, но спокойствие оставалось. Однажды по ходу разговора старший лейтенант Шламов сказал мне:

— Я хочу, чтобы ты был у меня старшим нарядчиком, мне в Ныроблаге должны дать.

Говорю ему:

— Вряд ли это возможно, у меня ж 58-я статья.

— Чепуха, все сделаем. Главное — этапировать тебя, но с теми, кто в гараже, я тебя отправлять опасаюсь, — в дороге все может случиться.

И Шламов решил этапировать меня с женщинами. Через два дня отправляли в этап 300 женщин — я был среди них единственным мужчиной. На пристани нас заключили в трюм баржи и несколько дней тащили на буксире за катером. На пристани Рябинино маня встретил нарядчик местного лагпункта, я поселился у него и недели две отдыхал.

В Ныроблаг меня отправили с последним этапом из Соликамска. Шли пешком. По улице старинного русского города Чердынь нас вели под конвоем. К ночи прибыли на пристань Лобаниха, где должны были заночевать. Лагпункт здесь был переполнен, в бараках даже на полу не было места. Нас, человек двадцать, поместили в баню, где тоже уже было полно заключенных. Здесь мне и пришлось заплатить «по векселям» воровскому племени. В раздевалке-предбаннике топилась железная, лечь, вокруг неё пригрелись, человек пятнадцать воров. Я хотел пройти в мойку, выбросить чемодан в окно и выбраться сам, чтобы отнести свои вещи на вахту, где остановился на ночь старший конвоя. Но окна оказались настолько маленькими, что пролезть в них было невозможно. Я оказался в западне.

Делать нечего: воры чемодан заметили, прятаться бессмысленно. Я сел на первую лавку против двери, поставил рядом чемодан, рюкзак бросил под лавку. Они не заставили себя ждать. Подошли двое:

— Ну-ка, фрайер, отдай «угол».

Кровь прилила у меня к голове. Неужели, думаю, не справлюсь с двумя? Я вскочил, схватил их обоих за шиворот, резко дернул на себя и с силой бросил их в дверь. Столкнувшись в дверях лбами, они упали в развалке. Воры стали готовиться к штурму. Подбрасывали дрова в железную печь, от этого в мойке стало светлее. Здесь вместе со мной сидело примерно сто двадцать заключенных, но никто не решайся вступиться за меня, все боялись. Кто-то подал мне скол половой доски с метр длиной. Я встал и сбросил с себя телогрейку:

— Ну, заходите, кому жизнь не дорога!

А сам думаю: дверь узкая, протиснуться в нее можно только по одному, если, я ударю первого, задние будут падать вместе с ним. Воры тоже, видимо, это поняли. Вскоре в раздевалку зашел один из воров, здоровый парень по кличке Чума:

— Что это туту вас происходит?

Ему рассказали, в чем дело, и Чума велел показать меня. Поднесли лучину, и мы с ним обменялись взглядами. Чума говорит:

— А может этому фрайеру скоро на волю выходить — вот и приготовил, во что одеться. Не трогайте его.

Я не поверил в благородные помыслы Чумы — слишком хорошо уже знал психологию воровского племени. Они сели играть в карты, я тоже сел на лавку, облокотился на чемодан, поставив между ног дубинку. К утру задремал. Проснулся оттого, что кто-то дернул - за плечо. Смотрю: в мойке светло от горящих лучин, возле меня трое, двое направили мне в грудь финки — один из них Чума:

— Ну как, - говорят, — будем драться?

— Уберите, — отвечаю, — перья, возьмите мои чемодан. Надоело мне его таскать, - и бросил чемодан к их ногам. Они изъяли из чемодана содержимое, а пустой бросили мне назад.

— Держи, пригодится еще.

А тут я заметил, что исчез рюкзак: его явно взяли те, кто был со мной в мойке. Наутро я с пустым чемоданом направился в этап. К нашему этапу присоединили прибывших ранее, и я встретился со своими парнями и с Борисом Полтуриным. Рассказал им все, что со мной, произошло ночью.

— Давай, Николай, договоримся с конвоем и сделаем обыск, — предложил Борис.

— Нет, — говорю. — Не уверен, что вещи находятся в этапе, может, они в Лобанихе остались. Да и после драки кулаками не машут.

Осень, дождь, грязь. Топаем в промокшей насквозь дороге, ночуем в брошенных лагпунктах, оставшихся после амнистии 45-го года нежилыми. Наконец, добрались до места. Лагпункт Нижний Байдач, ОЛГП того же названия. До нас здесь сидели власовцы. Теперь их освободили, вручив винтовки, и сделали нашими конвоирами. В трех лагпунктах: Верхнем, Нижнем и Восточном Байдаче — собралось около 7,5 тысячи заключенных.

Старшему лейтенанту Шлымову ОЛП не дали, он стал работать где-то при штабе лагеря в Ныробе. Мне ничего не оставалось делать, как брать лучковую пилу и идти в лесорубную бригаду.

С первых же дней я стал приобретать известность, как лучший лесоруб. Было мне это нетрудно, тем более, что большинство заключенных впервые видели лучковую пилу. Доходило до смешного. Вечером десятник примет заготовленный лес у бригады, а в ней 30—35 человек, и получается, что половину леса сделал я один.

Борис Полтурин хотел научиться так же работать лучковой пилой. Но не выдержал, заболел. Дней через десять зашел в барак нарядчик:

— Идем, Каширин, тебя начальник ОЛП вызывает.

Я еще и не видел его. Зашел в кабинет: сидит мужчина лет 50-ти, одна нога деревянная — инвалид войны.

— Здравствуй, Каширин, — отвечает на мое приветствие. — Садись, закуривай. Кстати, как там у тебя с табаком?

— Плохо, гражданин начальник, — отвечаю.

— Ну, это дело поправимое, — говорит, и к нарядчику: — Скажи кладовщику, чтобы выдавал Каширину по пачке махорки на два дня.

Я обрадовался — табак в лагерях всегда был в дефиците.

— Ну, а теперь расскажи, где ты так мастерски научился работать лучковой пилой? — продолжил, расспросы начальник.

Я вкратце рассказал о работе в Каргопольлаге, в Удмуртии. Он внимательно выслушал и говорит:

— Хочу предложить тебе работу инструктора лучковой пилы и техники безопасности в лагпункте. Будешь ходить из бригады в бригаду и учить других.

— Вы, гражданин начальник, довольны моей работой сейчас? — спросил я.

— Очень.

— Ну, — говорю, — и оставьте меня просто лесорубом — мне до окончания срока всего год остался, хочу отработать его спокойно. Да и, нервы у меня сдавать стали.

— Сколько тебе лет? — опрашивает.

— 28, гражданин начальник.

— Да-а! — протянул он. — Ну, не буду настаивать, иди работай лесорубом, — и снова повернулся к нарядчику: — Пусть с завтрашнего дня бухгалтерия выпишет ему двойное довольствие. Начальник вынул из ящика стола пачку папирос, подал мне.

— Возьми пока.

На этом мой визит был окончен. На другой день в столовой я уже получил два супа, две каши, у кладовщика — пачку махорки и был доволен. Две—три лагерные нормы в лесу не составляли для меня великого труда. Раза четыре за день я покуривал — в то время мне действительно требовался покой, и я им пользовался. Ни один лесоруб в лагпункте не мог сравниться со мной в выработке, и я достойно считался лучшим работником.

Клуба на Нижнем Байдаче не было, если проходили какие-нибудь мероприятия, то в большой столовой. Зимой 47-го года прошло, совещание начальников лагпунктов, работ, отделов ОЛПа, мастеров леса. Вопрос был один: невыполнение плана лесозаготовки. О том, что на этом совещании зашел разговор обо мне, я узнал от старшего повара, дежурившего в ту ночь на кухне.

— Нам бы на ОЛП 500 Кашириных: кормить бы их и голова о плане бы не болела. Остальных куда? Да разогнать по тайге, пусть замерзают. Кстати, почему вы не используете его в качестве инструктора? Не хочет? Как это не хочет? Нужно заставить. Дайте его мне на Верхний Байдач. У меня он хоть-хлеба, досыта наестся.

Но тут в столовую зашел заведующий столовой армянин Семен и сказал, что с завтрашнего дня он будет отдавать мне свою пайку, хлеба. На том и порешили. Уже на следующий день я получил свои законные 1200 граммов хлеба и 700 граммов, что пожертвовал в мою пользу Семен. Так продолжалось до весны.