Он открыл глаза и увидел, что в комнате было уже светло. Сергею снился странный сон, будто бы он с Алиной едет в огромном просторном поезде, за окном мелькают горы, в которых живут эльфы. Алина почему-то была вся в татуировках, и Сергею было ещё не безразлично на неё.
Это был ужасный сон, но твёрдость выбора он не расшатал. Сергей пришёл к выводу о бессмысленности отношений. Такой же судьбы, как была у него, своим детям он не желал. Делать детей эгоистично - давать жизнь человеку, которая ему на хуй не нужна.
«Я беден, а значит, не имею права размножаться», - постоянно повторял он, когда поднималась тема деторождения.
В углу комнаты лежал заранее подготовленный вещмешок. Сергей стал одеваться. Его взгляд опять упал на зелёную тетрадь. Сейчас на это нет времени. Какое странное утро без похмелья.
Он накинул вещмешок на плечо и вышел из квартиры. Ненависть в нём растекалась будто размазанные кишки пса на скоростной трассе, будто разорванные, исхоженные в мясо кроссовки, будто могила, растоптанный череп, обоссаные цветы. Он ненавидел тут всё и видел только один вариант - спиться. Пить, чтобы не видеть всего этого, пить этим сукам на зло, и чем пьянее, тем приятнее. Опуститься до уровня окружающих его животных.
Сергей вышел из дома с трещиной под первым этажом и направился на рынок. В вещмешке, который лениво телепался на плече, было семь немецких блях времён Второй мировой войны. Светило солнце, на улице было приятно. Все семь он поднял за сезон, на бляхи в этом году везло, и он знал, куда их можно сдать, чтобы сегодня крепко напиться. Да и не только сегодня, по его расчетам, денег хватило бы на неделю.
Он копал самодельным металлодетектором, который спаял по чертежам знакомого. Шло время, в прибор добавилось пару модернизаций, была докуплена амуниция, узнавались новые места, и из копания металлолома Сергей плавно перешёл в чёрные военные раскопки. В последнее время он копал, пока не напьётся до, как он считал, нужной кондиции, и таскать тяжёлые мешки с металлоломом было уже не вариант. Прибыль коп по войне и по металлолому приносил аналогичную, и каждое утро Сергей с азартом заглядывал в потёртый вещмешок, ведь в большинстве случаев после хорошего копа он не помнил, как оказался дома, а уж тем более, что выкопал.
На рынок уже стягивался народ, Сергей здоровался с нужными ему людьми. Затем пошёл в киоск к наглому усатому дядьке, который постоянно пытался наебать с бабками. Дядька покупал антиквариат и распространял его через свои точки.
Усатый ублюдок встретил Сергея хитрой улыбкой, зная, что тот принёс всё чищеное, в хорошем сохране, и что ему срочно нужны деньги на водку.
Сергей достал содержимое вещмешка, не поздоровавшись и намекая на неуважение к хозяину киоска.
- Семь штук, вермахт, средний сохран.
-Gott mit uns?
- Ага, с ними, с кем же ещё, по бабкам что?
- Сотка за каждую.
- Я за такие деньги сейчас их забираю и уёбываю.
- Забирай, мне с ними что делать? Не берут их сейчас, а вы их носите. Холодняк неси или запчасти к огнестрелу, тогда будут деньги. А это хлам, сам понимаешь. Сейчас медальки или бляхи все несут.
- Мда.
Сергей понял, что правда не на его стороне. Сейчас либо копейки, либо ничего. Ладно, придется сегодня пойти на коп по металлу, может, тогда хватит на нормальную еду.
- Так что?
- Ладно, давай семьсот, и я пошёл.
Усатый заулыбался. На холодное оружие Сергею не везло, за сезон пару мосинских четырёхгранников и две рукоятки от маузеровских штыков. Про огнестрел вообще речь не шла. Один хлам.
Он взял деньги. Почему-то подумал об Алине. Скоро он опять напьётся. Светило солнышко, на душе стало хорошо. Но это только если жить настоящим и не задумываться больше ни о чём.
Сергей стоял на базаре и считал старую мелочь. Если не учитывать того факта, что бляхи стоили дороже, то его финансовое положение не было настолько ужасным. Он пробежался по базару, купил гречку, четыре консервы (три банки бычков в томате и одна банка шпротов), чёрный рассыпной чай, который любил пить с похмелья, и два кирпичика белого хлеба. Пришло время самого важного. Водка. Он пошёл к бабке, у которой брал её почти каждый день. За день уходило (это если начинать пить с утра и в хорошую погоду, в хорошую погоду почему-то выпивалось больше, чем в плохую) 2-3 бутылки объемом пол литра. Две, если он пил один, а три, если пил с кем-то.
Но случилось то, чего никак нельзя было ожидать. Бабки не было на месте. Сергей впал в ступор, настроение тут же упало и разбилось вдребезги об асфальт.
Он опустил голову и уныло побрел по знакомой с детства дороге, зашёл в знакомый магазин и взял две бутылки самого дешёвого кагора. Да, дороже, но вставляет знатно.
Небо затянуло тучами, пора собираться на коп, но сначала нужно хоть немного выпить.
Это случилось прошлым августом. Дед умер за полгода до этого, и мне нужно было продавать тот старый маяк на скалистом мысу. Я приехал разобрать вещи и сделать фото для риелтора.
В первый же вечер я нашел его старый дневник. Он был весь исписан аккуратным почерком, но последние десять страниц были вырваны. На обложке чернилами было выведено единственное правило: «Если ночью в тумане увидишь огонь, идущий с моря к берегу — не смотри на него. Закрывай ставни. Не дыши».
Я, конечно, посмеялся. Списал это на старческий маразм и морскую соль.
Всю неделю стояла ясная погода, и я уже почти забыл про эту запись. Но в ночь перед отъездом на побережье опустился такой туман, какого я не видел никогда в жизни. Он был не серым, а каким-то молочным, липким. Он залезал в щели, и свет от моей единственной лампочки разбивался о него, как о стену.
Было ровно 2:47 ночи, когда я услышал звук. Сначала я подумал, что это ветер, но ветра не было. Это был хруст гравия за окном. Будто кто-то шел. Очень тяжело. С моря.
Я подошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул.
Внизу, у самой линии прибоя, брел свет. Это не был фонарик. Это был тусклый, маслянистый шар, который парил на высоте пояса. И он не плыл по воде — он переставлял ноги. Я видел силуэт. Он был мокрым, обтекаемым, и двигался неестественно — рывками, будто у него сломаны колени.
Свет приближался к дому.
Тут я вспомнил слова деда. Меня сковал ужас. Я дернул внутренние ставни, захлопнул их и задвинул тяжелую щеколду. Сел на пол, прижав ладони ко рту, пытаясь не дышать. Я слышал, как гравий хрустел уже прямо под моим окном. А затем — ТИШИНА. Она длилась целую вечность.
А потом ставни, толщиной в три пальца, прогнулись внутрь. Будто кто-то с той стороны приложил к ним свое лицо и надавил. Дерево жалобно скрипнуло. И в эту секунду я понял, что совершил роковую ошибку.
Я посмотрел.
В щелку между створками ставней я увидел глаз. Человеческий, карий, с красными прожилками. Но зрачок в нем был вертикальным, как у козла. Он моргнул. И сквозь дерево, тихо-тихо, раздался голос. Хриплый, будто его горло заполнено водой и песком. Голос произнес моим собственным голосом:
— «Вот ты и открыл мне дверь... Внучок».
Я вскочил и рванул в противоположную стену, опрокинув стул. А когда я нажал на выключатель и зажег свет, ставни уже не были прогнуты. Снаружи было тихо. Туман рассеялся.
Но самое страшное я увидел утром. На мокром песке под окном были следы. Следы больших сапог. Они шли от моря... и обрывались прямо у стены дома. В сторону моря следов не было.
А когда я собрал вещи и уже выходил из машины, чтобы попрощаться с маяком, я посмотрел на зеркало заднего вида. На пассажирском сиденье лежала мокрая кепка моего деда. Которую, по словам бабушки, он потерял в шторм в 1975 году.
Я не брал её с собой. Я её вообще никогда не видел.
«Мой дед работал смотрителем маяка в 70-х. Он всегда говорил: „Если ночью в тумане увидишь огонь, который идет к берегу с моря — не смотри на него, закрывай ставни“. Я думал, это сказки. Но прошлым летом я жил в том домике. В 3 часа ночи туман опустился стеной. И я увидел свет. Он не плыл по воде, он шёл по воде, как человек. Я подошёл к окну... И свет остановился. Прямо напротив моего лица, в метре от стекла, повисла мокрая кепка моего деда, которая утонула еще в 1975-м...»
Прошло три дня с тех пор, как в бункер к Велу пришли четверо выживших. Гости оказались на удивление приятными и душевными людьми. Расселив всех по комнатам, Вел заметил, что Зеро проводит практически всё время в мастерской, постоянно что-то там делая.
И вот однажды утром, когда все собрались на кухне за завтраком, в бункере резко погас свет. Зеро, как самый смелый, отправился проверять генератор. Спустя буквально пару минут он выглянул из мастерской и спросил:
- Вел, у тебя случаем бензинчику больше нет?
- Да.. Нет, всё, что оставалось, было у тебя в мастерской, - ответил Вел.
- Ну тогда собирайтесь, намечается вылазка.
Быстро закончив с завтраком, отряд собрал вещи. Зеро раздал каждому по самодельному оружию, которое выковал за эти дни.
На улице встречала всё та же мрачная картина пустоши, которую омрачал густой, туман. Шла группа осторожно; Аня, чтобы разрядить тишину, тихо рассказывала истории о своей жизни до Пыльной чумы. Вскоре группа незаметно вышла к брошенной трассе.
Зеро быстро распределил роли: Вел, Эрест и Аня шли сливать бензин с брошеных машин, а сам он вместе с Кирой пошёл вскрывать старую запертую дверь на заправке. Прошло полчаса. Открыть металлическую дверь Зеро и Кира так и не смогли - без болгарки и домкрата там делать было нечего. Но они всё же забрали пару сумок с консервами, после чего отряд двинулся обратно к бункеру.
На обратном пути, когда они пробирались сквозь редкий лесок, Зеро вдруг замер - сквозь туман донеслись сухие чужие голоса. Он тут же подал знак опуститься и обнажить оружие. Двигались приседая, пытаясь раствориться среди мёртвых стволов.
Но туман сыграл против них, отряд всё-таки заметили. Наперерез вышли шестеро чужаков. Пятеро из них выглядели оборванно и истощённо, а шестой явно выбивался: на нём была плотная броня и тяжёлый валочный топор. Это был их главарь.
Главарь медленно подошёл ближе, разглядывая группу, и первым нарушил тишину:
- О-о-о... Что за цыпочка в таких мёртвых местах водится? - оскалился он, уставившись на Аню, спрятавшуюся за спину Эреста.
Зеро, понимая, к чему всё идёт, иронично ухмыльнулся:
- Ой, спасибо! Давно не слышал в свой адрес таких лестных слов.
- У этой цыпы муж есть! - резко отрезал Эрест, закрывая Аню собой.
За спиной главаря раздались смешки его банды. Главарь, самоуверенно ухмыляясь, отступил на пару шагов назад.
- Ну, это мы сейчас исправим, - махнул он рукой. - Парни, вали мужиков, баб оставьте!
Пятеро оборванцев рванулись в атаку.
Первым удар принял Зеро. Один из бандитов напрыгнул на него с ржавым ножом, но Зеро мгновенно перехватил его запястье, выбил оружие ударом локтя и бросил противника на прогип.
В тот же миг второй бандит ударил Зеро кулаком в лицо и полоснул лезвием по животу, порвав куртку. На помощь вовремя поспешил Эрест: тяжёлый приклад его обреза с сокрушительным хрустом обрушился на голову нападавшего, мгновенно выбив его. Первый готов.
Третий отброс кинулся на Аню. Увидев это, Вел в прыжке сбил бандита с ног и сцепился с ним на земле, сжимая горло врага в удушающем захвате. Аня в испуге рванула в сторону, проскочив прямо мимо главаря.
Главарь от такой наглости аж опешил и с проклятиями погнался за ней. Заметив, что сил на бег больше нет, Аня судорожно полезла на ближайшую сосну. Главарь остановился под деревом, соображая, как за ней залезть, но думать посреди боя было такое себе решение.
Пока главарь стоял под деревом, Кира бесшумно выскочила из тумана за спиной четвёртого бандита и одним точным ударом самодельного ножа уложила его . Второй готов. В это же время Вел дожал и окончательно задушил третьего отброса. Третий готов.
Первый бандит, которого Зеро кинул на прогип в начале боя, вскочил и снова упрямо напрыгнул сзади. Зеро развернулся, перехватил его за горло и буквально выпотрошил противника клинком. Четвёртый готов.
Пятому бандит удалось достать кулаком лицо Эреста сломав нос, но Эрест быстро прейдя в себя, нанёс сокрушительный удар обрезом вырубив противника. Пятый готов
Главарь оглянулся и обомлел: все его пять подручных уже лежали мёртвыми. Поняв, что остался один против окруживших его Вела, Эреста и Киры, он отчаянно и широко взмахнул своим тяжёлым топором.
Стальное лезвие задело плечо Эреста и глубоко полоснуло Киру по рёбрам. Девушка закричала от вспышки боли и свалилась на землю, зажимая окровавленный бок - рана была глубокой, но, к счастью, прошла по касательной, не задев жизненно важных органов.
Увидев падающую Киру, главарь занёс топор для решающего прыжка на Зеро. Зеро уже приготовился принять удар на себя, но в этот момент в туманной тишине грохнул оглушительный выстрел - Эрест спустил курок обреза, высадив последнюю припасённую дробь.
Заряд свинца разворотил грудную броню главаря. Тот с глухим стоном рухнул на колено, но, пересилив шок, осознал полное поражение, вскочил и, истекая кровью, скрылся в густом тумане.
Зеро не стал гоняться за сбежавшим. Он тут же подскочил к лежащей Кире, сорвал с себя плотную футболку и туго перевязал её бок, останавливая кровотечение. Вел помог спуститься с дерева дрожащей Ане.
-Ничего до свадьбы заживёт. Органы вроде целы, но идти сама не сможет, - тяжело дыша, вынес вердикт Зеро, подхватывая Киру на руки. - Вел, Эрест, канистры в руки! Аня, бери сумки. Валим отсюда, пока на шум не припёрлись новые дрянь!
Задерживаться на месте никто не стал. Оставшийся путь до бункера отряд преодолел в полном молчании, настороженно вглядываясь в серый туман.
С 13 лет курю. Никому не советую. Сейчас моё курение старше одной пятой населения Земли.
Начал сразу по-взрослому, взатяг. Мне тогда не понравилось, а я все равно курил, чтоб привыкнуть. Привык. Никому не советую.Теперь отвыкнуть не получается.
Помню, лежал в детском отделении больницы. Десять дней не курил, потому что нечего было. Потом домой вернулся, пошел гулять во двор, там пацаны говорят: "Пошли покурим". Никому, говорю, не советую. Но сам пошел.
Потом в ЦВИНПе восемь дней не курил. Сотрудники предложили. — Ты куришь? — говорят.
— Нет, — говорю. Сотрудники всё-таки. Взрослые мужики в штатском.
Смотрю, Рыжему, с кем траву косили по наставлению тех сотрудников, сигарету дают. Червячок у меня внутри заелозил, пощипывая. Это я сейчас говорю, что никому не советую, а тогда сказал:
— А, сигареты. Сигареты курю.
И смотрю сам, чтоб пачку не успели убрать. Не убрали, дали покурить.
Потом, помню, в институте пары специально прогулял, чтоб дома запереться и за сигаретами не ходить. Лежу на диване, курить хочется. И как на зло в кармане двадцать рублей — как раз на пачку "Честера". Полтора дня пролежал. Потом встал и пошел в магазин. Затянулся. Противно. Словом, никому не советую.
В армии потом, помню, стояли в дозоре вдвоем. Оба не курили, потому что по снабжению не положено. Односум говорит:
— У тебя курить есть?
— Нету, — говорю. — А у тебя?
— И у меня нету.
Потом оказалось, что у него есть. А потом, что и у меня есть. Покурили под февральским сочинским дождем в кулак. Быстро, суетно, до гула в голове. В общем, никому не советую.
Потом, в этот понедельник было, удалили мне грыжу в спине. Сказали сутки лежать и не вставать.
Лежал, курить не хотелось. Обрадовался даже, что теперь-то брошу. Легко ведь так, совсем не тянет. То есть, сразу же не тянет, как это обычно бывает через час после того, как затушил предыдущую. Помечтать даже успел, что из больницы не просто со здоровой спиной выйду, но ещё и не курящим. Зря, думаю, Маяковский говорил, будто это труднее чем взять тысячу тысяч Бастилий. Маяковский, правда, не о курении это говорил, поэтому я начал отождествляться дальше.
Придумал, что бросить курить с моим стажем — все равно что взять неприступный Измаил. Скоро понял, что тоже не то. И пока думал и пытался отождествляться дальше, прошли сутки.
Пришел доктор, поднял меня на ноги.
— Теперь, — говорит, — хоть на ушах стой.
Я поверил. И курить захотел.
Чтоб покурить, пришлось спускаться с четвертого этажа на улицу. На улице женщина с костылями.
— Здесь, — говорит, — все курящие на второй день курить идут. Кто с ногами, кто со спиной, кто с шеей.
Молчу, прикуривую. Противненько.
— На днях, — говорит, — один тоже пошел. Затянулся и в обморок упал.
Молчу, затягиваюсь. В голове гул, от этого гула сжались сосуды, закружилась голова.
— Лифтер Валера поэтому возить курящих не хочет, ругается, — говорит. — Его тоже ругают.
Стою, сигарета в руке дымится. Морок в голове отступает немного.
— Ещё, — говорит, — и работает до пяти. Лифт в смысле.
— А потом, — спрашиваю, — как?
— Пешком, — говорит, — по лестнице.
И уходит, переваливаясь с костыля на костыль.
Сигарету я выкинул. А через полчаса снова пошел курить.
Так и хожу всю неделю. Чаще по лестнице. Но удовольствия почти никакого. Короче, никому не советую.
В блиндаже было сыро и тесно. Мы сидели уже несколько дней, земля дрожала от постоянных ударов, с потолка сыпалась земля. Буржуйка тлела, все кутались в спальные мешки с одеялами и молчали. Спали по очереди - кто на вахте, кто на спальных местах.
В одну из ночей, когда обстрел немного стих, я услышал снаружи тихий тонкий голосочек, не разобрал, то ли ребёнок, то ли зверушка какая-то. Выглянул осторожно. У самого входа, прижавшись к мешкам с землёй, сидел маленький серый котёночек. Мокрый, дрожащий, с огромными синими глазами, представьте себе. Он смотрел на меня и тихо мяукал.
Я протянул руку. Он не убежал, сильнее прижался к входу в блиндаж. Подхватил его на руки и затащил внутрь. Ребята сначала начали возмущаться:
- Опять, мол, животных тащишь…
Но котёнок уже сидел у меня на коленях, грелся тихо мурлыкал и тихонько посапывал. Мы налили ему воды в крышку от фляги одного моего товарища, дали кусок тушёнки с хлебом, что было. Он ел жадно, потом свернулся клубочком у печки и уснул, устал маленько.
С тех пор он жил с нами. Днём прятался в самом дальнем углу, а ночью выбирался и ложился то к одному, то к другому, ну и кушал, конечно, регулярно. Когда начинался сильный обстрел, он забивался под спальный мешок и сидел там тихо-тихо, только глаза светились в темноте, бдил, охнранял нас. Иногда забирался ко мне под ватник и грелся всем телом, и мне теплее становилось.
Мы назвали его Кукан. Не знаю почему — просто так вышло. Он стал своим. Ребята уже сами откладывали ему кусочки хлеба и колбасы. Один даже сшил из старой футболки маленькую лежанку.
Кукан прожил с нами почти две недели. Потом нас перебросили, а его пришлось оставить местным - сказали, что заберут, ну мы и доверились. Когда мы уходили, он сидел у входа в блиндаж и смотрел нам вслед. Не мяукал. Просто смотрел, жаль было этого добряка.
Иногда до сих пор кажется, что слышу в тишине его тихое мурлыканье, даже сейчас.
Сегодня я про нее вам такооое расскажу! Всякое разное. Что вспомню.
Начну с начала. Ну, то есть, с вылупа рождения. :)
Я родился!
Это был май, получается, прошлого года. Одиннадцатое число, примерно одиннадцать часов вечера. Мы долго думали, что это произошло двенадцатого числа, пока я не вспомнила, что снимала на видео ее первые шаги. А там можно посмотреть, когда снято.
Помню, как мы с тетей достраивали в то время наш сарайчик. Нам оставалось доделать его совсем чуть-чуть. Мы уже сделали стойло для Зори и загон для теленка, оставалось только обшить стены и навести порядок по мелочи. Дня или двух хватило бы, чтобы закончить полностью. Планировалось, что мы его как раз вот доделаем, Зоря родит через несколько дней, числа пятнадцатого, и мы сразу переведем их туда. Только Зоре, видимо, про эти планы рассказать забыли.
Сильно вечерело уже, часов девять было. Мы прикручивали шифер к стене, когда услышали, что Зоря кричит. Мы с тетей переглянулись, и обе сказали 'вот блин, лишь бы она сейчас не рожала'. Побросали инструменты, прибежали к ней, и что вы думаете? Да, именно, у нее уже отошли воды. Началось.
Мы позвали Соседку, жену того соседа, у которого купили Зорю, на помощь. У нас ведь вообще никакого опыта с этим всем не было, а она когда-то держала коров.
Вот знаете, никогда не думала, что увижу, как происходит, ну, рождение коровы. Вживую. Не на видео на том же ютубе, а подглядывая скромненько из-за двери, чтобы не мешать процессу. Это были непередаваемые ощущения, когда первыми оттуда показались... Ноги. Длинные такие. :)
В общем, тужилась она где-то с час или около того, мы не засекали, потому что в шоке были все. Мы с тетей, и соседи, и сама Зоря. И вот, как говорят на корововодческом сленге, Зоря привела телочку. Голштинку. Черно-белую дурацкую, как я ее называю.
Ну дурацкая же.
Ждали, кстати, бычка. Так как до того Зорька приводила только бычков все три раза, что телилась. А телочка оказалась четвертой, еще и женского полу.
Следующие несколько дней, что называется, были как в тумане. Тетя практически жила с ними в сарае пару дней, каждые пару часов Зорю нужно было доить. Мелкую мы убрали от мамы сразу же. Ну, как убрали, не давали ей подсасывать молоко из вымени и держали за импровизированной оградой. Поили из бутылочки с соской. Она была в том же сарае, просто на расстоянии, так как убрать ее дальше не позволяло место. Помню, что Зоря постоянно мычала и пыталась к ней пробиться, а мы строили баррикады. Я плохо помню, как мы перевели их в новый домик, но когда они уже были на месте, то казалось, что все именно так всегда и было. Мелочь в яслях, мать в стойле. У всех есть место и всем удобно.
Это тетю с двух сторон едят :)
Имени у мелочи не было пару дней, не знали, какое ей имя вообще выбрать. Как вообще выбирают имена коровам? По каким-то признакам? По звездам и знаку зодиака? Короче, сын тети решил вопрос за нас, когда впервые ее увидел: 'о, какая бусинка прикольная', ну и все. Бусинкой и осталась. :)
Через пару недель, если правильно помню, мы уже начали выводить ее гулять. На веревочке. Как собачку. По размеру она была чуть крупнее тетиного добермана. Кстати о добермане - это Кайзер, и он первые пару месяцев подрабатывал телячьей нянькой. Ну, или для него это была какая-то новая очень странная собака, с которой он хотел дружить. Потому что от нее пахло молоком, а молоко Кайзер уважает. Аж до трясучки. :)
Под охраной.
Потом, конечно, она стала быстро расти и он начал ее бояться - такая огромная дура случайно при игре зашибет и мало не покажется. Боялся не зря. Зашибала. Не раз.
Вот водили мы ее на веревочке, водили. А потом уже она нас стала водить. Потом таскать. Потом мы забили, и перестали пытаться удерживать, если начинала бегать, так как сил удержать ее уже не было ни у кого из нас вместе взятых. Много раз руки веревкой обжигали. Короче, она могла полдня бегать по полю. Мы с тетей шутили, мол, нам вроде должны были корову выдать, а не лошадь.
Сейчас сожрет
Потом у нас начали серьезно прорезаться рога. Это как зубы у человеческих детенышей. Тоже все время чешутся, и все время Бусина находила, обо что или об кого их почесать. Бодалась с загоном. Бодалась с забором. Бодалась с ведром для поения. Бодалась с бутылкой молока. Бодалась с собаками и с нами. В общем, бодала все, что движется. Что не двигалось - двигала и бодала.
По незнанию и из жалости мы рога ей оставили и, наверное, зря. Форма вышла неудобная. Не такая, как у Зори. Шире. Цепляется за все, а когда башкой машет, может ненарочно задеть. Хоть они и вообще-то тупые, но получить даже слегка таким больно очень-очень. После такого очень быстро отпадает всякая жалость и сразу приходит понимание, что все следующие коровы будут комолые, без рогов. :)
Потихоньку Бусинка росла. Она получилась мега-тактильной. Хлебом черным не корми, почеши нос или за ушком. С возрастом это не стало вызывать особых проблем вопреки моим опасениям, она хоть и не до конца осознает свои габариты, но не перегибает. В общем, ее хоть сейчас в трогательный зоопарк.
Дали выпить воды со свекольной патокой.
Время шло и нам казалось, что что-то нифига она не растет. Пока в одно прекрасное утро до нас не дошло, что Бусинка уже почти размером с Зорю стала.
Ветеринар, когда приехал ставить бирку мае, прикинул, что в ней уже кило триста есть точно. Там-то мы и офигели.
С биркой еще забавно получилось, ее поставили через день после ее дня рождения. Подарили, получается, модную желтую сережку, как у мамы.
Примерно в то же время у нее начались охоты. В простонародье - захотелось бычка. И Бусина стала Заебусиной. Со всеми спецэффектами - крики, безудержные приливы ласки ко всему вокруг, и, конечно, прыжки. Мы впервые тогда увидели, как наше золотце прыгает на Зорю. И на нас с тетей. Это, конечно, у нас вызвало некультурный шок и еще куда более некультурную брань. В первый раз она попыталась прыгнуть на меня и почти сломала стойло. Отбивались палками, короче, как могли. :)
Скрин с камеры в коровнике. Мы лежим.
Через пару месяцев привыкли. Это у них каждый месяц происходит, как и у нас, человеков, но всего пару дней и не всегда так бурно. Отмечаем в календарике. Уже месяца три у нас прошли тихо и почти спокойно, до того было страшно заглядывать в коровник, когда наступал день Хэ.
Вот так вот и вышло, вроде бы вчера еще совсем маленькая была, а тут раз - и в октябре-ноябре уже и осеменять, совсем стала взрослая.
Гуляем.
В последнее время у нее наконец-то начали вставать на место мозги. Теперь ведет себя (почти) как настоящая корова, а не пародия на лошадь или козу. Иногда, конечно, еще позволяет себе носиться по полю сломя голову, сбивая с ног нас, Зорю и путаясь в своих четырех. Иногда подстрекает Зорю на всякие шалости, вроде игр 'кто прибежит в стойло первым' или 'айда к соседям!'. Но уже намного реже. Теперь мы спокойно пасемся, не рвем веревки и не сносим заборы. Только чешемся об них, что тоже не сильно успокаивает, потому что то, как чешется корова - редкий забор выдержит, если они огромные деревья собой шатают. :)
Побежали!
Заборы это была великая наша боль большую часть времени. Коровы в упор не видят сетку-рабицу. Ее для них не существует. А у нас в углу участка навозная Фудзияма куча, за которой сразу поле, где Бусинка гуляет. И так как Бусинка у нас умная девочка, она решила, что раз так путь выглядит короче, значит, можно бы и срезать.
Сколько раз я ее оттуда сгоняла, чтобы эта балда не сиганула с кучи и не убилась с этой сеткой вместе. Сколько раз тетя ее оттуда гоняла. Потом накинули на забор старую куртку из разряда 'сжечь', и что? Она не перестала пытаться снести этот бедный забор. Она скидывала к черту эту куртку и продолжала туда ломиться, а я снова вешала ее туда и каждый день по новой. Потом случилось невероятное - ее перемкнуло и она перестала туда ходить. Временно. Мы расслабились, а зря. :)
Вид через забор около той навозной кучи. Справа ванна, из которой коровы пьют на поле.
Как-то раз случилась оказия - мы сняли часть забора в нашу часть двора и прикрыли всяким хламом и ветками, чтобы Бусина туда не ходила. А ей что открыто, что закрыто - да начхать, в башке стрельнуло и она снесла все баррикады. Убежала. Тети рядом нет, она занята в другой части участка. Блин! Я галопом за коровой, громко матерясь, размахивая палкой и попутно молясь, чтобы ей не хватило мозгов забежать в теплицу - у нас там только-только прижились тогда помидоры и прочая зелень. Чудесным образом она пробежала вдоль нее рядышком, нанеся минимальный урон всему вокруг. В итоге мне удалось развернуть ее около входа в наш дом, за малым в гости не зашла и на улицу не побежала. Тетя уже помогла загнать ее в стойло.
Вечер тогда выдался на редкость веселый. А у меня оказался на редкость глубокий запас русского матерного. Все соседи, наверное, в тот момент были в таком ужасе, что и сами были готовы вернуться в коровник, лишь бы палкой промеж рог и по заднице не получить. :)
И еще про забор. Но на этот раз про соседский. Я уже молчу про то, как нашим девочкам нравится прийти к соседскому забору со стороны поля и смотреть на их двор, тут все интереснее.
Другие соседи, за три участка от нас, завели баранов. Они поставили электропастуха. Для справки, это натянутая проволока под напряжением, которая фигачит током и делает больно, если прикоснуться.
Так вот. Бусинке в какой-то период очень понравилось убегать от меня на поле, и она вдруг увидела что-то новенькое. Ну а коровы как те собаки - что-то новое? Надо исследовать. Обнюхать. Лизнуть. Боднуть, на худой конец.
Короче, побежала она туда. Ну, может, хотела с баранами познакомиться. Я за ней следом тогда бежать не стала, махнула рукой. Хрен с ней, все равно сама домой придет потом. Ушла в коровник, там Зоря уже зашла и просит воды.
Вечер. Птички поют. Ну прямо дзен какой-то. Я в коровнике, как раз Зоре даю ведро воды, и вдруг в тишине слышу возмущенный короткий вскрик. Тишина. Следом еще один, и сразу после топот и лязг цепи - Бусинка бежит домой. Ее долбануло током, и с первого раза она не поняла, что это было. А потом уж дошло, что это страшно. :)
Следующие пару дней я решила понаблюдать за этим. И да, действительно - она подходит к этому пастуху, бьется об него носом, отбегает на пару метров, и... Возвращается обратно. Снова бьется. И так несколько раз, пока, видимо, не становится настолько больно, что аж страшно. Вот тогда уже мы быстро-быстро бежим домой! А я стою и думаю - ну не дура ли, а? Корова-мазохистка. Бывает ведь такое. Потом и эта привычка у нее ушла, стало неинтересно, ведь она уже всех баранов видела. Новых привычек не появилось.
Сейчас наша теля ведет себя довольно тихо и спокойно. Ну а мы ожидаем подлянки и с ужасом смотрим в будущее. :)
Тетя и Кайзер наблюдают за заваленным горизонтом событий.
Вот такая наша первая собственноручно выращенная корова. Ну ладно, пока еще не корова, а просто телка. Откройте форточку, пожалуйста.
Но все равно, мне кажется, это довольно монументальная задача - вырастить из теленка нечто коровообразное своими руками. И, несмотря на недостаток опыта, мне кажется, мы неплохо справляемся.
Место проведения: Зал ожидания №0 (нейтральная зона между биологической активностью и абсолютным покоем). Интервьюер: Документалист. Собеседник: Сущность, выполняющая функции Смерти (далее — С.).
В комнате нет теней, хотя свет идёт отовсюду, напротив меня сидит существо, чей возраст невозможно определить. В его облике сочетаются черты усталого врача-реаниматолога, строгого архивариуса и старого проводника поезда. Перед ним нет чашки чая или блокнота только абсолютное, неподвижное внимание.
Часть 1. Архитектура ухода: Как устроена корпорация.
В массовой культуре вас часто представляют одиночкой, одинокий всадник, фигура в капюшоне. Насколько этот образ далёк от реальности?
С.: Абсолютно далёк, в секунду на Земле умирает примерно два человека. Посчитайте сами: пока вы допивали глоток воды, ушли четверо, одно существо физически не может находиться в тысяче мест одновременно. Смерть это гигантская, безупречно отлаженная экосистема называйте это корпорацией, если вам так проще ментально уложить. Есть высший менеджмент законы физики и биологии, есть среднее звено распределители потоков, и есть полевые сотрудники проводники, жнецы, ангелы исхода. Я координирую этот процесс, моя задача следить, чтобы ткань реальности не рвалась, когда из неё выдёргивают очередную нить
Как выглядит распределение «задач»? Есть ли у вас специализация?
С.: Да, специализация жесткая, проводники, которые забирают людей из хосписов после долгой болезни, кардинально отличаются от тех, кто работает на техногенных катастрофах или военных конфликтах.
«Тихие» жнецы: Обладают колоссальным ресурсом эмпатии, они приходят как сиделки, садятся на край постели и забирают последнее дыхание так мягко, что человек даже не понимает, что порог пройден. «Экстренные» жнецы: Работают в условиях хаоса, их задача мгновенный ментальный наркоз. Когда происходит взрыв или авария, они должны выдернуть сознание человека до того, как мозг успеет зафиксировать финальный ужас и боль, это хирургическая точность.
Вы упомянули «ткань реальности».? Что происходит, если проводник опаздывает?
С.: Мы не опаздываем, опоздание Смерти означало бы катастрофу уровня вселенной. Представьте клетку, которая отмерла, но не выводится из организма, а продолжает гнить внутри живого органа. Если бы мы опоздали хотя бы на минуту, призраки застрявших сознаний сводили бы живых с ума, пространство просто задохнулось бы от ненаступившего покоя. Время наш главный рельс, мы движемся по нему без люфтов.
Часть 2. Будни и быт: Жизнь в вакууме.
Журналисты всегда спрашивают про быт. У вас есть личное пространство? Где вы находитесь, когда на Земле (чисто гипотетически) затишье?
С.: Затишья не бывает со времен кембрийского взрыва, но личное пространство... понимаете, у меня нет биологических потребностей. Мне не нужен сон, я не испытываю голода, мой «быт» это наблюдение. Когда мне нужно то, что вы называете перерывом, я ухожу в места, где человеческое присутствие минимально. На дно океанов, в стратосферу, в глухую антарктическую тундру, там, где нет мыслей, страхов и ожиданий. Живые люди постоянно транслируют колоссальный ментальный шум они фонят страхом смерти, жить в этом шуме миллиарды лет тяжело, тишина мой единственный курорт.
А как вы выглядите прямо сейчас для меня?
С.: Вы видите то, что ваш мозг способен переварить без разрушения психики, сейчас я для вас безопасный собеседник в строгом костюме. Для кошки, которая умирает на обочине, я выгляжу как тёплое укромное место, куда нужно заползти. Для ребёнка как огромная плюшевая игрушка или персонаж сказки, который берёт за руку и уводит из темной комнаты. Моя форма пластична самый страшный грех в моей работе напугать того, кто и так напуган переходом.
Часть 3. Пронзительная правда: О детях, стариках и честности.
Давайте поговорим о самом тяжелом, детские смерти, как ваша «идеальная экосистема» справляется с этим?
С.: (Впервые за интервью С. делает паузу, взгляд становится глубже, комната как будто остывает на несколько градусов).
Это единственная часть работы, которую мои сотрудники ненавидят, билогически ребёнок это незавершенный проект, его уход ломает родителей, ломает логику жизни. Но в масштабе вечности нет понятия «рано» или «поздно», есть понятие «длина волны». Некоторые люди как короткие, но невероятно яркие вспышки магния, они освещают всё вокруг и гаснут.
Когда мы забираем детей, мы никогда не используем экстренных или жестких проводников, туда идут только те, кого мы называем «Матерями исхода». Это сущности с безграничной нежностью, они убаюкивают. Ребёнок не понимает, что умер, он просто засыпает в одном сне и просыпается в другом, где больше ничего не болит.
А старики?
С.: Со стариками проще и… красивее, знаете, в чём разница? Старики часто устают от своего тела, тело для них под конец жизни становится тесной, разваливающейся обувью, которая натирает каждый шаг. Когда я прихожу к столетнему человеку, я вижу не страх, а глубокий, выстраданный вздох облегчения. Они сбрасывают это тело, как тяжелое зимнее пальто, зайдя в теплый дом, это самый чистый уход.
Вы видите людей в их финальную секунду. В чем главная честность этого момента?
С.: В том, что все ваши земные декорации осыпаются за долю секунды. Ко мне привозили миллиардеров, которые пытались совать моим жнецам выписки с банковских счетов. Привозили диктаторов, которые кричали: «Вы знаете, кто я?!». Но перед лицом вечности их золото превращается в сухие листья, а их приказы в пустой звук.
Знаете, кто уходит легче всего? Те, кто умел отдавать при жизни, люди, которые не цеплялись за вещи, за статус, за обиды, они уходят налегке. А те, кто всю жизнь копил, строил заборы и судился с соседями, уходят с жутким хрустом, они пытаются удержать мир руками, которые уже не принадлежат им.
Часть 4. Великое заблуждение и финал.
Если бы вы могли донести до человечества одну-единственную мысль о себе, что бы это было?
С.: Я бы попросила вас перестать меня демонизировать, смерть это не финал, это редактура. Представьте, что вы пишете книгу, если в ней не будет финальной точки, она превратится в бесконечный, бессмысленный набор слов. Книга прекрасна потому, что у неё есть сюжет, кульминация и развязка, Я та самая точка, которая делает ваш сюжет искусством. Не надо меня бояться, страх передо мной это просто оборотная сторона вашего неумения жить. Тот, кто живёт на полную мощность, кто любит, рискует, дышит глубоко тот встречает меня как старого, уставшего попутчика в конце долгого, хорошего пути.
(С. медленно встаёт со стула. Очертания его фигуры начинают едва заметно размываться, сливаясь со светлым фоном комнаты).
Мне пора, внимательно смотрите по сторонам, цените воздух в лёгких, пока он там есть. И, пожалуйста... не делайте мою работу раньше времени. Живите...
