Нашу клетку открывают, надо прятаться. Эй, соседка, кажется, нас смотреть будут.

— А вот эта рыженькая, это девочка?

— Да, это обе девочки.

— Можно рыженькую посмотреть?

— Сейчас поймаю её.

— А сколько ей?

— Ей где-то 2–3 месяца.

— Я беру её. 🩷

А можно купить такой же корм, какой она ела, чтобы не менять её привычный?

— Спасибо за покупку, приходите к нам ещё.

Почему меня? Я не хочу уходить из своего дома! Возьмите соседку, она как раз мне мешает. Зачем вы запихиваете меня в эту тёмную коробку? 😿

Холодно… Как много звуков! Это она для меня подбирает имя? Надеюсь, не какая-нибудь Конфеточка — мне не подойдёт такое имя. Рокси? Что? Роксана — Рокси? Хм, Рокси, потому что моя шёрстка похожа на панк? Ну знаешь ли, я такой породы вообще-то, я абиссинская (розеточная) свинка, между прочим.🤨

— Привет, Рокси, теперь это твой дом.

Меня чуть не укачало, пока мы дошли. Маловат домик… Так, мисочка есть, и еда в ней есть — хорошо. Ага, водичку вижу. Лежаночка… Ой, какая мягенькая! Буду здесь спать, так и быть. Сена много — это хорошо, вкусное, надеюсь, положили?🌾

Ладно, посижу, отдохну от этого путешествия. Как-то тут тесновато, но хотя бы здесь всё моё, надеюсь, сюда ко мне уже никого не подселят.

Я живу здесь уже несколько дней. И за это время я поняла, что мои хозяева не готовы, они не знают, как со мной обращаться. А хозяйка меня боится — ну, это хорошо, не будет лишний раз меня трогать. Но вот однажды меня вытащили из домика и понесли в какую-то комнату. Там было шумно, и меня опустили в воду. 🛁

Как же я испугалась! Они ждали, что я поплыву. Я вся вымокла, пищала…

Наконец-то меня вытащили и укрыли чем-то, взяв на ручки. Хоть хозяйка меня и боится, но она очень добра ко мне.

Как оказалось, они думали, что если я «морская» свинка, значит, должна плавать. 😡

И тут я поняла, что моя жизнь будет полна приключений.

Утро Васьки начиналось с проверки территории. Он выходил из подвала, потягивался, зевал так что челюсть хрустела, и шёл по двору. Голуби шастали туда-сюда, и он их разгонял, не потому что они мешали, а потому что так было надо.

После обеда Васька шёл на помойку. Помойка была его любимым местом, там всегда было что-то интересное, то кости от курицы, то сметана в разбитой банке. Он не копался в мусоре как какой-нибудь бродяга, он ждал, потому что уважающий себя кот не роется в отходах, а принимает то, что само идёт в лапы.

Вечером Васька сидел на заборе и смотрел на закат. Он думал о разном. О том, что неплохо было бы занять соседний двор, где живёт толстый наглый Барсик, который считает себя особенным только потому что у него есть дом. О том, что надо бы научить Малыша драться, потому что Малыш растёт и ему это пригодится. О том, что жизнь в общем-то хорошая штука, если знать как её жить.

А ночью Васька ходил по крышам. Это было его время, когда весь двор спал и никто ему не мешал. Он ходил по железным листам и слушал, как они гудят под лапами, и смотрел на звёзды, они ему нравились, потому что были далёкие и непонятные и не имели никакого отношения к помойке,голубям и котам из соседних дворов.Так жил Васька, хорошо жил, потому что знал чего хочет и где это взять.

У Васьки была банда, Рыжий и Малыш.

Рыжий был молодым, глупым и наглым, постоянно лез куда не надо, постоянно получал за это, и постоянно не делал выводов. Васька его бил, не потому что ненавидел, а потому что воспитывал, если не бить молодых, то они сядут на шею, а Васька не хотел, чтобы кто-то сидел на его шее. Но в глубине души он Рыжего любил, потому что свой, и потому что Рыжий всегда бежал на помощь, даже когда помощь не требовалась.

Малыш был другим. Малыш был серым полосатым котёнком, которого Васька нашёл зимой в сугробе, худым и дрожащим, Васька сначала не понял, что это вообще кот. Малыш смотрел на него огромными круглыми глазами, и в этих глазах было что-то такое, от чего у Васьки внутри что-то дрогнуло, хотя он сам не понял, что именно. Он мог бы прогнать Малыша, мог бы зашипеть и уйти, и никто бы его не осудил, зима была холодная, еды было мало, и лишний рот никому не нужен. Но он не прогнал. Он мотнул головой в сторону подвала и пошёл, а Малыш побежал за ним, и с тех пор они были вместе.

Он учил его, где можно спать, а где нельзя, какую еду можно есть, а какую не стоит, учил, как шипеть на собак, чтобы они отстали, и как не шипеть на людей, потому что люди бывают разные и не все из них опасны. Малыш слушал внимательно и запоминал, и Васька видел, что из него выйдет толк.

Однажды Васька сидел на заборе и смотрел на магазин, который был напротив двора через дорогу. Магазин был маленький, продуктовый, с открытой дверью и с продавщицей тётей Зиной, которая всегда смотрела телевизор вместо того, чтобы смотреть за прилавком. Васька знал, что там есть колбаса, докторская, вкусная, и он знал, что тётя Зина не заметит, если кто-то очень тихо и очень быстро возьмёт кусочек.

Он спрыгнул с забора и мяукнул. Рыжий прибежал сразу, Малыш пришёл следом, потому что всегда шёл за Васькой. Васька посмотрел на них, посмотрел на магазин, посмотрел на дорогу.

Рыжий понял. Он побежал через дорогу, вбежал в магазин и начал носиться между полками, сбивать банки, ронять пакеты, создавать шум. Тётя Зина оторвалась от телевизора. Васька вошёл тихо и спокойно, как будто имел право здесь находиться, подошёл к прилавку, посмотрел на колбасу, которая лежала на витрине, и взял её зубами, аккуратно, не торопясь.

Тётя Зина вошла в зал , а Рыжий всё ещё носился как безумный, она закричала, схватила швабру, и погналась за ним. Рыжий выбежал, она за ним, а Васька вышел из магазина спокойно, с колбасой в зубах, и перешёл дорогу обратно, не торопясь, потому что он был не вор, а победитель, а победители не бегают. Рыжий догнал его у подвала, запыхавшийся и счастливый. Васька положил колбасу на землю и разделил её, себе, Рыжему и Малышу, причём Малышу больше, потому что Малыш маленький и должен расти.

Они ели втроём в подвале, в темноте, и это был лучший обед в жизни Васьки, не потому что колбаса была вкусная, хотя она и была вкусная, а потому что они были вместе. Малыш посмотрел на него своими круглыми глазами, и Васька понял, что Малыш запомнит этот день навсегда, как запомнил его сам. Во дворе жил Цезарь, и это была отдельная история. Цезарь был домашним котом, он жил в квартире на втором этаже, но иногда выходил гулять, и когда выходил, то вёл себя так, как будто делал одолжение всему двору. Он был большой, пушистый, серый с серебристым отливом, у него был ошейник с блестящей биркой, которая звенела когда он ходил. У него были длинные усы и надменный взгляд, он смотрел на всех сверху вниз, даже на Ваську, даже на людей.

Васька его не трогал, не потому что боялся, а потому что Цезарь был скучный. Он не дрался, не воровал, он не делал ничего интересного. Он просто сидел на подоконнике или гулял по двору с таким видом, будто делал одолжение, и это Ваську раздражало, но не настолько, чтобы тратить на него время. У Васьки были дела поважнее. Но однажды Цезарь перешёл черту, это было в апреле, когда солнце пригрело и двор ожил. Васька сидел на заборе и смотрел на голубей, Малыш сидел рядом и смотрел на Ваську, и тут вышел Цезарь, медленно и важно, как император. Он прошёл по двору, подошёл к Малышу, посмотрел на него сверху вниз, с презрением, и зашипел.

Малыш сжался, испугался, и это было унизительно не для Малыша, а для Васьки, потому что Малыш был под его защитой, и никто не смеет трогать малыша.

Васька спрыгнул с забора, медленно и спокойно подошёл к Цезарю, близко, очень близко, и Цезарь отступил, на шаг, всего на шаг, но этого было достаточно. Васька не ударил его, не зашипел, не выгнул спину, он просто стоял и смотрел, и Цезарь ушёл, медленно и важно, как будто сам хотел уйти, это была победа, маленькая, но победа.

Малыш смотрел с восхищением, как Васька победил Цезаря не подняв лапы, и понял что-то важное, что-то, что Васька не мог объяснить словами, но что Малыш запомнил навсегда.

Это случилось в мае, когда весна была в разгаре и всё цвело и пахло, двор был полон жизни. В этот день во двор пришла стая собак, бездомные, злые, голодные.

Васька увидел их первым, потому что сидел на теплотрассе и грелся на солнце. Он поднял голову и увидел три тени, три собаки, большие и страшные, они шли к подвалу, туда, где спал Малыш.

Васька вскочил, сердце забилось быстрее, и он мяукнул, громко и тревожно. Малыш проснулся и выглянул из подвала, увидел собак, и замер. Собаки увидели Малыша зарычали, и пошли к нему.

Тогда Васька прыгнул. С теплотрассы, прямо на спину первой собаки, вцепился когтями, и зашипел. Собака взвыла и попыталась сбросить его, но Васька держался. Вторая собака бросилась на помощь, Васька царапал, кусал, и дрался как никогда в жизни. Третья собака попыталась обойти его сбоку, но Васька был быстрее. Он развернулся и бросился на неё, вцепился ей в морду, она взвыла и отскочила. Первая собака, та, что была ближе всех к подвалу, уже пятилась назад, потому что не ожидала такого отпора. Вторая тоже отступила, поджав хвост. Третья скулила и трясла головой.

И тогда Васька сделал то, чего они не ожидали. Он в сторону собак с диким криком , все три устремились прочь, скуля и толкаясь, а Васька гнался за ними, он гнал их через весь двор, мимо гаражей, мимо помойки, они бежали так быстро, как только могли. Собаки выскочили через дыру в заборе и понеслись дальше по улице, а Васька выскочил следом, не думая, не глядя, не замечая ничего вокруг. Он видел только собак, их хвосты, их спины, и он бежал за ними, .

Он выбежал на дорогу. Свет фар, гул мотора, ветер, удар.

Малыш, который выбежал из подвала и смотрел ему вслед, закричал, закричал так громко, как никогда в жизни, бросился к дороге, остановился у бордюра, дальше было нельзя, дальше была дорога. На дороге лежал Васька, рыжий и неподвижный, с открытыми глазами, которые больше ничего не видели.

Малыш лежал у бордюра и не уходил, и когда приехали люди, и когда убрали Ваську, Малыш остался на том месте, на краю дороги, где был его друг, он сидел там долго, очень долго, пока Рыжий не пришёл и не позвал его, и не увёл в подвал, в темноту, в жизнь без Васьки.

Малыш поклялся, что станет таким, как Васька, что будет драться, что будет защищать, что будет жить так, как жил Васька.

Рыжим. Как Васька.

Отдел. Культ. Глава 7

Отдел. Культ. Глава 8

Отдел. Культ. Глава 9

Отдел. Культ. Глава 10

Отдел. Культ. Глава 11

Тихвин внимательно слушал рассказ Чернова. Их петербургские коллеги скучали в микроавтобусе, Михаил и вовсе дремал, растянувшись в салоне. Пока ехали до гостиницы он много говорил, что эта дверь его вымотала так, как не могла никакая другая. Анна же не сводила с москвичей глаз, но дистанция позволяла не нервничать о конфиденциальности разговора.

-Иванесенс. Ты, как бы помягче сказать, головой повредился?

-План беспроигрышный. Ты как часто встречаешь людей, которые шарят в целых пластах времени? Прикинь, сколько всякого он может рассказать?

-План - говно. Ты будешь первым в списке подозреваемых. Головой то подумай, ты у своих воровать собрался.

-Были бы они свои, для начала. Ты пойми, он им не нужен. Вообще. Его в расход пустят, а нам подспорье какое, а?

-Какое? Это буквально голова в банке. Ты ее поездом повезешь?

-Проблемы надо решать по мере поступления.

-Уже поступила. Ты собрался спиздить говорящую мертвую голову.

-Так, заебал. Ты в деле? Если нет, сам справлюсь. Но действовать надо уже сегодня. Завтра Вилли пиздец.

-Ты его по имени уже называешь, вот это пиздец. Я подумаю. К вечеру скажу. Но я против воровства, в любом случае. Надо Вайсу запрос сделать, может удастся забрать твоего нового друга спокойно и официально.

Иван картинно прикрыл глаза рукой.

-Блять, какой же ты невыносимый ебаклак. Они не будут делиться, просто убьют его и все.

-Слышь, ебанько, он уже мёртвый, для начала. А второе, нам и положено такие угрозы устранять, ибо они противоестественны.

Иван закатил глаза, метнул бычок в урну.

-Иди нахуй, Коль. Просто иди нахуй.

-Сам иди. Но сначала рассказывай, чё Вайс у тебя во сне делал.

-Да нихуя. Шли куда-то, через парк. Потом башню увидели, он сказал что там выход, я дверь открыл и все.

-У меня карты были. Я подобрал колоду, а потом недостающую. Сто процентов Джокер. Не спрашивай, почему. -Николай улыбался, вспоминая одеяние начальника.

-Значит есть связь с позывными. Надо будет вникнуть в эту тему. Не просто так они нам достались.

-В точку. Мозговая деятельность таки присутствует в твоей головушке.

Чернов презрительно взглянул на него, прикурил ещё одну сигарету. Продолжать разговор он не стал, Анна вышла из авто, нарочито громко хлопнув дверью и двинулась в сторону Ивана и Николая. Оба пялились на нее, будто нашкодившие дети на мать, ожидая, что она выпишет им по первое число, при этом понимая, что слышать она их не могла.

-Ну что, туристы, Седов будет через десять минут. Подводим итоги дня и думаем, что принесет нам завтрашний.

Николай глянул на Ивана, но тот, как и ожидалось от него, тупо смотрел на девушку, даже не делая попыток затянуться или ответить.

-Ожидаем. -Коротко ответил Тихвин. Надежд на напарника все равно не было.

-Судя по твоему эмоциональному фону, Шут, ты взволнован. Интересно, чем?

Николай заморгал, снова глянул на напарника. Тот смотрел на него с выражением лица полного дебила. Едва не разорвавшись от смеха он снова перевёл взгляд на Анну.

-Естественно. Мы задержали двух культистов, а значит скоро, буквально завтра-послезавтра накроем всю ячейку.

-Это верно. Надеюсь, скоро вы сможете отбыть к себе. Думаю рутинных дел за эти дни вам перепало немало.

-Рутина не рутина, а делать её кто-то должен. -Вмешался Иван. -Может у вас потому и проблем дохрена, что вы тут эмоции читаете и о двери третесь до потери пульса?

Анна недобро зыркнула на Чернова.

-Наши дела вам только снятся.

-Да, именно поэтому нас и прислали, ага, так и запишем. -Язвил Чернов со всех сил.

Николай никак не мог уловить мотив его поведения. Напарник мог как просто с ровного места начать катить бочку, так и просто отгонять потенциального свидетеля их замыслов. Выглядело все это со стороны крайне странно.

-Товарищ Башня, вы б подзавалили ебало. Не умаляю ваших заслуг, но грань переходить не стоит.

-Обязательно. Шли бы вы, товарищ Анна, вместе со своими нюансами поведения и взаимоотношений с коллегами, козе в трещину. Там же и стрельбу отработайте.

Анна окончательно переменилась в лице. Её глаза бегали по лицу Чернова, видимо в попытке считать его эмоциональный фон и судя по судорожности движений - тщетно. Николай задумался. Как его напарник смог закрыться от девушки? Ему это умение показалось крайне полезным, как и умение Михаила чувствовать ловушки и арканы. Николай задался вполне логичной целью, постичь все, до чего сможет дотянуться, а помочь в этом мог тот самый "колобок", новый знакомый Ивана. Хотел он того или нет, но вопрос кражи головы придется рассматривать серьезно. Тем временем, Анна уже удалялась от них быстрым, но уверенным шагом. Походка намекала, что в ругани взята пауза, но она далеко не закончена. Чернов отправил очередной окурок в урну.

-Как ты это сделал? -Николай вопросительно пялился на напарника.

-Как нахуй её послал? Ты меня удивляешь.

-Нет, как закрылся?

-Колясик, я в душе не ебу. Честное пионерское. -Иван сделал характерное движение рукой. -Знал бы, сказал. Полезная штука.

-Безусловно. Хоть и подозрения к ним отпали, но ведут они себя странно.

-Вот-вот. Занимательные ребятки. Были бы культистами, нам сегодня пришла бы… -Иван замолчал и потряс рукой в воздухе, подбирая слово. -Да пизда бы нам пришла.

-Изречение достойное того, чтобы его увековечить на стене общественного сортира. Но да, что ты уши развесил, что я. -Николай скрестил руки на груди.

-Жизнь, как коробка шоколадных конфет...

-А?

-Забей. Так, чё спрашивать то будем?

-У задержанных? Хуй его знает. Не думаю, что нас вообще допустят до допроса. А учитывая, что тебе Анна рассказала...

-Ну не думаю, что там пиздец какой-то будет. Он все же в структуре, не отбитый ренегат.

-Да, конечно, конечнооо... Помнишь полгода назад?

-Не начинай, Носов сам виноват. Нехуй было раскол устраивать.

-Сам, не сам, похуй вообще. Главное - методы.

-В любом случае, будем надеяться на присутствие, но пул вопросов я бы подготовил, на твоем месте.

-На моем? -Тихвин удивленно поднял брови. -А ты что будешь делать? Пожинать плоды моего труда?

-Угадал. Я собираюсь кайфовать и пиздеть про "проклятых федералов". У меня не будет столько времени.

-С чего ты взял, что я откажусь? Подумаю, Вань, по-ду-ма-ю.

-А если поискать пропажу отправят вот её? -Чернов кивнул в сторону чёрного микроавтобуса. -Анна тебя спалит тут же. Она Марбаса нашла по следу на пепелище.

Николай задумчиво почесал подбородок. Признавать, что Иван прав ему не хотелось, но выхода не было. Мысль была очевидной, но ему в голову, все же, не пришла.

-Ладно, допустим. Отговаривать тебя нет смысла, дурака учить только портить.

-Был бы сам мудрец, может и научил чему.

Ответа Чернов так и не дождался, напарники стояли молча, думая о своем, ожидая приезда врио главы Питерского филиала. Иван гонял мысли о будущем "дельце", Тихвин уже думал над допросом.

Действовать Чернов решил ночью, как и любой начинающий вор, нацеленный на крупную поживу. Такому уникальному артефакту, как Виллим Монс просто нельзя было дать пропасть. Любого ушедшего на Ту Сторону бытия вернуть было невозможно, это знал любой сотрудник Московского отдела, однако Виллим был живым воплощением того, что их непосредственный начальник, в лице Петра Вайса, а также обучающая литература им явно врали. Хотя, в целом, такое сплетенье слов, способное вернуть душу и разум с того света могло быть просто утеряно. Времени прошло чудовищно много с того момента, когда его вернули в назидание Екатерине. Чернов улыбнулся. Да, юморок у Петра был специфический, даже скорее черный. Но с другой стороны, Иван вспомнил фразу из сериала "сопрано", произнесённую главным героем: "Есть старая итальянская поговорка - один проеб, два зуба нахуй." Спорить с ней было сложно. В любом случае, голова знала слишком много и терять эти знания Иван не хотел вовсе. Это касалось и культа, и самого по себе питерского филиала. Чернову хотелось знать больше, чем ему могли рассказать коллеги по специфике местных дел.

Тихвин же гонял в голове вопросы для задержанных, скрупулезно подбирая слова и формулировки, дабы не упасть в грязь лицом перед коллегами с севера. Допросы в Москве проводили стандартно, за исключением случаев, когда человек владел силой Слова. В эти моменты подключался лично Пётр Александрович. Он раскручивал задержанного ментально, заставляя сначала погрузиться в сон, а после пяти минут манипуляций с разумом злодея, тот рассказывал все сам. Культисты словами пользоваться явно не умели, иначе от Ивана и Анны не осталось бы и мокрого места, а значит все пройдет в лучших традициях сыскного дела. В первую очередь нужно было выстроить иерархию внутри культа, какое место занимали эти двое и кто был над ними, а кто был им властен. Второй вопрос, количество самих культистов. Их может быть как десяток, так и два. С таким количество ещё можно соблюдать хоть какую-то конспирацию, будь их больше - спалились бы гораздо раньше. Дальше только вопросы о целях их работы и самой идее. Мысли роились в голове Николая хаотично, нужно было максимально их упорядочить, желательно на бумаге.

Внушительный, но видавший виды "Гранд Чероки" вальяжно вполз на парковку. Мощная грязевая резина, кенгурятник, лебёдка. Капот находился чуть ниже плеча Ивана. С пассажирского бодро выпрыгнул Седов. На лице его сияла улыбка, а в глазах светился азарт. Ивану этот взгляд был знаком. Взгляд охотника, наконец-то взявшего желанный трофей.

-Прекрасный вечер, а, бойцы?

-Да, вполне. -Иван старался держать как можно более ровную интонацию, чтобы еще больше не подстегивать настрой Седова.

Анна и Михаил уже спешили к ним. Их шеф от нетерпения слегка притопывал на месте.

-Итак. Что мы имеем на данный момент, коллеги. Благодаря усилиям Анны и Ивана у нас двое задержанных, допрос которых мы будем проводить завтра, это первое. Второе, мы наконец приблизились к их цели, благодаря работе Николая и Михаила. Инсценировка исторических событий, чтобы истончить барьеры между нами и Той Стороной, а? Звучит как план, что скажете?

Все четверо переглянулись. Николай заговорил первым.

-Если учитывать, что девочку, Женю, использовали как проводник, то версия рабочая.

-Отлично. Значит есть шанс поймать их на горячем. К слову, о горячем. Тот человек, который запер вас в театре...

-Анатолий.

-Да. Его обнаружили мёртвым. Повешен, внутренности выпущены из брюшной полости. -Фёдор повернулся на Ивана. -Стены расписаны на манер надписей в квартире мастера по шрамированию.

-Висит, бдит, негодяй?

-Да, именно так.

-Марбас, когда мы с ним общались, обронил, мол, "Негодяй разберется".

-Значит, этот самый Негодяй стоит выше, чем он. -Заключила Анна. -Интересно, с чего такой странный выбор имени?

-Это не настоящее имя, само собой. Скорее кличка. Зовут его Вудан, он же Вотан, он же Один. Он верит в магию настоящего имени, вот и представляется негодяем. Спорим, он выбрал вилку? -Иван оскалился в улыбке.

Седов внезапно засмеялся. Его поведение, мягко говоря, не внушало доверия. То холодный и безэмоциональный, то хохочет и лыбится, как душевнобольной. Что же будет завтра? На допросе?

-Неплохая шутка и версия. Улики, найденные в квартире Анатолия уже доставили к нам, сейчас этим занимаются аналитики. Куча заговоренных ключей.

-Так он и наложил заговор на дверь. -Догадался Михаил. -Сам он такой сложный алгоритм не воспроизвёл бы.

-Забавно, что снаружи дверь можно было открыть беспрепятственно. Цели убивать не было, хотел просто удержать вас внутри.

-А мог и убить, есть и такие ключики в его арсенале. В целом, по итогу этого дня все молодцы, всеми доволен. Особенно вами двумя, -Фёдор кивнул в сторону Ивана и Анны. Целых двух языков взяли. Скоро все кончится, а пока отдыхайте, орлы. Завтра за вами заедут, машину думаю запомнили. -Фёдор похлопал рукой по капоту.

-Запомнили. Тогда до завтра?

Николай потянул руку для прощания. Фёдор пожал её, улыбаясь.

-Да, завтра к десяти утра.

Компания разбрелась, как только "чероки" покинул парковку. Иван задержался у урны, докуривая и зацепился взглядом за Анну. Она пялилась на него без тени стеснения. Чернов вопросительно кивнул, но в ответ получил только закатившиеся глаза. Девушка поспешила за руль. "Альфард" Со свистом резины скрылся из виду.

-Хорошенькая, а какая то... Ебанутая.

Уже в номере Иван позволил себе немного расслабиться. Искупавшись он лёг на кровать и прикрыл глаза. Будильник уже был заведен на одиннадцать вечера. Украсть голову нужно было до разведения мостов, иначе придется делать слишком большой крюк.

-И почему сразу "план говно"? План идеален. Зашел-вышел, приключений на пять минут, дай бог.

Разумеется, Иван не продумывал деталей. Да и зачем? Планировку он запомнил сходу, охраны там наверняка минимум. Единственное, что его напрягало, это поведение Анны. Как бы не вышло чего. С этими мыслями Чернов и заснул. Во сне, куда бы он не глядел, его сверлили чёрные, волчьи глаза. Ни скрыться, ни отмахнуться от них не выходило. Будильник вырвал его в реальность. На удивление он чувствовал себя отдохнувшим, бодрым и полным сил.

-Приснится же, блять, такое.

Быстро собравшись, он выскочил на улицу и тут же тормознул первую попавшуюся машину. Армянин средних лет открыл окно, чтобы уже начать костерить выскочившего на дорогу дурака, но рыжая "пятерка" быстро привела его в самое что ни на есть дружелюбное расположение духа.

-Отец, до Васьки закинешь?

-Садис, дарагой! Куда тебя?

-Да прямо на стрелку.

-С ветерком доедем!

Солярис цвета папируса рвал асфальт и холодный питерский вечер. Водила всю дорогу сетовал, что ушла старая культура такси, а тут такое погружение в прошлое. Ещё бы, думал Чернов, за пятёрку я бы и сам кого хочешь на другой конец города увёз. Долетели и вправду с ветерком. Тучи закрыли небо, лишь кое где пробивался белый, ночной свод небес. "Соляра" На последок поморгав аварийной скрылась в потоке таких же кредитотошноток. Иван прикурил, глядя на город.

-Красота. Перебраться сюда что-ли?

Он бодро шагнул в сторону Кунсткамеры. Подсветка делала своё дело, здание выглядело ещё более величественно, чем днем. Света в окнах не было, значит пробираться тайком ему было вовсе необязательно. Вальяжно подойдя к двери он дернул ручку. Заперто, естественно. С легкой ухмылкой, не убирая руки с ручки он произнёс:

-Откройся.

Легкий звон в ушах, но дверь ответила ему тишиной. Щелчка замка не последовало. Иван пять секунд тупо пялился на дверь.

-Блять, ну конечно. Отворись!

В этот раз в ушах уже был слышен ровный, но тяжёлый бой сердца. На лбу выступила испарина. Сила Слов вещь крайне специфическая, но хорошо поддающаяся тренировкам. Человечество знакомо с ними настолько давно, что никто и не помнит, когда впервые невинная фраза возымела огромную силу. На Руси это все естественно приписывалось к колдовству или народной медицине. Все эти "как бабка отшептала" или заговоры на больной зуб, ухо, ячмень на глазу - именно от Слов и берут своё начало. Механизм работы не был понятен до конца, но воспользоваться этой силой мог практически любой, было бы желание и силы. У обывателя, зачастую, есть только один из двух перечисленных пунктов. Пожелание смерти, безденежья и прочие "чтоб ты провалился" Иногда действительно работали. Вайс на лекциях называл это простейшим проявлением связи человека и Той Стороны. Говоривший Слово черпал либо свои силы, либо из мест, где грань между сторонами была тоньше, чем везде и тогда заговор срабатывал. Если с внутренней силой все было плюс минус понятно, то вот с местами все работало не самым очевидным образом. Грань тоньше всего там, где были массовые людские волнения, проявления эмоций. Например на местах былинных битв или шествий. В СНГ было несколько мест, где произносить Слова было категорически запрещено: Красная площадь, Ходынка, Куликово поле, Орша и Мамаев курган. Из ближайшего зарубежья первым в списке стояла Брестская крепость. Любые Слова произнесенные с умыслом работали там моментально. Глаза, естественно, закрывали, если слово было положительным, остальное же было под строгим надзором. Радовало только одно, что обывателю было не до проклятий в этих местах. Дверь послушно поддалась и Иван вошёл внутрь музея. Темно, прохладно и тихо. Чернов накинул капюшон худи, закрыл лицо воротником майки и зашагал по знакомому маршруту в полный рост, не таясь. Он не ждал увидеть тут хоть кого-нибудь, пока свет фонаря на разрезал тьму в следующем перед ним зале. Деваться было некуда. Он быстро подошёл к проему, прижался к стене правее него и присел, замерев и дыша неполной грудью. Шаркающие шаги приближались, а вслед за ними приближалось и ворчание.

-И чё тут смотреть то. Уроды да золото, тьфу. Сталина на вас нету.

Пожилой охранник вошёл в его зал и прошаркал мимо Ивана не обратив на того никакого внимания. Старику было просто все равно, он работал на отъебись, как и многие в подобных местах. Кого он только не поносил, пока шёл по залу, начальство, власть, врачей. Он продолжал бухтеть и в следующем зале. Чернов аккуратно поднялся, щелкнув коленями ровно в тот момент, когда бубнеж снова набрал силу.

-Понаберут по объявлению... -Бросил он шепотом. Иван вошёл в зал с Виллимом уже через несколько минут, банка была на месте, но накрыта какой-то ветошью. Чернов моментально выхватил оружие. Остотрожно подойдя к постаменту он стянул тряпку. Голова тупо пялилась перед собой.

-Ну и выдержка у тебя, Виллим. Я бы не смог не глянуть, кто тут такой любопытный. Кто тебя накрыл?

Голова скосила глаза и даже чуть улыбнулась.

-О! Мой junger freund! Я ждал Вас! Весь извелся за день! Это Ефимыч, будь он неладен! Я никогда ему не нравился.

-Юнер фроенд значит, как мило. Подозреваю не нравился ты ему не просто так?

-Зыркнул в его сторону пару раз, каюсь! Но он мог быть несколько менее... менее... Уебком?

-Ну, он у вас уже немолодой, ему положено быть сварливым. Поэтому не будем грубить, не всем суждено быть вечно молодым, знаешь? -Чернов подмигнул ему.

-А, юмор. Понимаю, понимаю.

-Это хорошо, а теперь - валим. Пока что все слишком хорошо идет.

-Я только за!

Иван подхватил банку и тут же чуть не выронил ее, выругавшись громким шепотом.

-Будь у меня сердце и пятки, мой друг...

Голове этот манёвр явно был не по душе. Чернов глянул на ветошь, поставил банку на неё и плотно замотал, завязав на два узла.

-Так надежнее, да?

-Вполне, но я совсем ничего не вижу!

-А тебе и нехуй там смотреть. Пошли уже отсюда.

Чернов кошкой отправился на выход, вслушиваясь в каждый шорох. Свободными кусками ветоши он протирал за собой каждую дверную ручку. Пропажи, естественно, хватятся. К делу подключатся полицейские, а чуть позже, узнав о предмете кражи - отдел. Значит нужно будет сделать красиво, чтобы не вызывать лишних подозрений. Иван как раз зашел в зал скифского золота. Естественно, присваивать он ничего не хотел, планируя на выходе поднять тревогу и трагически "выронить" добычу, но едва он подошёл к витрине, дверь в зал открылась и луч фонаря уперся прямо в него.

-Стоять! -Скрипучий голос Ефимыча разразился в тишине музея. -Кто таков?! Руки подними! Я при оружии.

Блефует, само собой. Иван принялся развязывать ветошь. Голос Виллима раздался в голове.

-Что ты делаешь! Нам конец!

-Виллим, нашему другу нужно знать, что с нами не шутят!

Импровизацию Иван считал своей сильной стороной. На ходу он состряпал план похищения Монса культом. Как только с узлами было покончено он выставил банку перед собой, а голова бешено закричала внутри. Он даже не подозревал, что Вилли может издавать звуки без лёгких и от неожиданности снова чуть не выронил банку. Эффект был замечательный. Выдохнув испуганное "Бля", охранник рухнул на пол. Чернов с банкой наперевес кинулся к нему и тут же проверил пульс.

-Он жив? Он конечно засраньец, но убивать я бы никого не хотьел. -От волнения у Вилли прорезался акцент, что почему то рассмешило Ивана.

-Я-я, этот старикашка живь, натюрлих! -Говорил он похрюкивая, от сдерживаемого смеха, -Но скорую все равно вызову. Вдруг инфаркт какой? Пульс правда ровный, но лучше перебдеть.

-Верно, но могу я просить больше не пародировать меня? Я же волнуюсь.

-Ладно-ладно, постараюсь, но не обещаю.

Банка снова была упрятана в ветошь, а прямо на выходе Иван локтем нажал на тревожную кнопку, припустив со всех ног с места преступления. Бежал долго, петляя по дворам и улочкам. Лишь через десяток минут он позволил себе остановиться и отдышаться.

-Блять... Вилли...

-Прости, мой новый друг, я не в силах понять сколько сил ты истратил, но я благодарен! От макушки до шеи благодарен!

-Верю. Отдохну немного и домой.

-Конечно. Могу я просить тебя чуть приоткрыть мешок? Я не видел мира за пределами здания так долго...

Чернлв осмотрелся. Двор как двор, но ему и это будет развлекухой. Откинув кусок тряпки Иван поставил банку на лавочку и уселся рядом. Виллим лишь водил глазами.

-Не думал, что ты орать умеешь.

-Я и говорить так могу. Но неразборчиво и неприятно из-за жидкости, сам понимаешь.

-А если тебя достать из неё?

-Через пару дней начнется гниение. Я бы не хотел сгнить, мой юный друг.

-Ясен хуй. Главное чтобы мы по итогу вместе где-нибудь за городом не сгнили.

Виллим молчал, Чернов курил. Только сейчас он стал согласен с Николаем. Авантюра и вправду была идиотской. Окажись там больше охраны... Да и в целом, лезть туда без разведки была так себе идейка. Те же культисты могли посетить Вилли в очередной раз.

-И снова действуя на дурака все получилось.

-Не переживай. У тебя шансов лишиться головы кратно меньше, чем у меня, но впредь, лучше не рискуй необдуманно. Особенно в опочивальне императрицы. Чернов улыбнулся и принялся вызывать такси. Через десяток минут они уже мчались в сторону гостиницы. Время от времени Иван поднимал голову к окну, показывая Вилли ночной Санкт-Петербург. Голова восхищалась каждый раз, то на русском, то на немецком, то просто говоря ёмкое "ахуеть". В гостинице было тихо, девушка на ресепшене дремала, Михаила на посту не было. Лифт поднял на этаж моментально. Разместив голову на окне, Иван тяжело опустился на кровать.

-Весёлый выдался вечерок, а?

-У меня таких сотню лет не случалось. Хочешь о чем-то поговорить прямо сейчас?

Чернов задумался.

-Нет, пожалуй нет. Отдохнуть надо, завтра будет тяжёлый день. Допросы, все дела.

-Вы схватили кого-то из этих мерзавцев?

-Мерзавцев? Ты с ними готов был поработать, дорогой друг. -Иван язвил.

-А пообещай тебе новое тело, стал бы отказываться?

-Конечно нет. Но все же.

-Понимаю твое недоверие и постараюсь его завоевать.

- Увидим, Виллим. Ты кстати как, спишь вообще?

-Если это можно так назвать. Просто закрываю глаза.

-Рекомендую так и сделать. Как вернусь завтра - будет долгий разговор.

Голова не ответила. Чернов разделся и улегся, накрывшись одеялом. Мысли напоминали сонных мух, лениво летали в голове. В итоге неприглядная тьма коснулась его, погружая в сон. Будильник разразился трелями. Чернов откладывал один за одним, пока голос Вилли не привёл его в чувство.

-Дорогой друг, проснись. Я уже не могу слушать эту ужасную музыку.

Иван вскочил как ужаленный, спросонья не поняв, кто говорит прямо внутри его головы, но быстро успокоился.

-Угу. Встаю встаю.

-Если тебя не затруднит, поверни меня немного левее.

Чернов помог голове с углом обзора.

-Почему ты не хочешь меня по имени, Вилли?

-Признаться, я его забыл. Прошу прощения покорнейше...

-Иван. Не забывай, кто тебя спас от страшной смерти и все такое.

-Не забуду!

Иван скинул с себя исподнее, нашел в сумке свежее белье.

-Если будет много интересного в нашем разговоре - замочу тебя в шампанском, как договаривались.

-О, я расскажу тебе все, что знаю Иван!

Голос заметно приободрился.

-Не скучай особо.

Двадцать минут на утренний моцион и Иван уже был готов к новому рабочему дню. "Интересно, подготовил ли Николай вопросы? Зная его, пол ночи не спал, готовил."

Тихвин стоял в курилке, от него жутко разило перегаром.

-Николай! Нихуя себе! Ты чего, наебашился что-ли?

Тихвин поднял глаза, тяжело вздохнул.

-Я с девочками в бар сходил...

Иван в голос рассмеялся.

-Удачно?

-Иди на хуй. Я в тильте.

-Я то пойду, но ты тогда один вопросики задавать будешь. Придумал чего?

-Придумал. А ты? Спас Колобка?

-Спас. Вечером посмотришь.

"Чероки" Вполз на парковку чуть позже назначенного времени. Поэтому напарники успели сбегать за минералкой и легким перекусом в алкомаркет. Через десять минут внедорожник уже тащил их через город. Водитель представился Саввой и больше не проронил ни слова.

Навигатор вёл за город, на север. Финальная точка стояла посреди леса.

Продолженте следует.

В тг главки выходят раньше https://t.me/chernoe_na_belom

Нарукавники я сняла сразу за калиткой и спрятала в куст смородины. Думала, заберу на обратном пути.

* * *

Речка у нас не страшная. Малыши там ходят по колено, и дно видно. Но если пройти немного дальше, за корягу, начинается яма. Про неё все знают. Я тоже знала.

Я не собиралась за корягу. Честно. Там просто плыл Леркин мяч, и Лерка крикнула: «Сонька, достань!» Я пошла, а дно всё было и было, а потом его не стало.

Я думала, когда тонешь, кричишь и машешь руками, как в кино. Ничего такого. Кричать нельзя: ты хочешь вдохнуть, чтобы крикнуть, а вдыхаешь воду. Руки сами хлопают по воде, но не вверх, а вниз, будто хотят на неё опереться. Всё очень быстро и очень тихо.

Денис был метрах в десяти, на мостках. Снимал на телефон, как Колька прыгает «бомбочкой». Все смеялись и брызгались. Я видела их, пока голова ещё была над водой. Совсем близко. Они на меня не смотрели.

Потом вода стала зелёной. Солнце сверху было как круглая дырка в потолке, и оно качалось. Было холодно, а потом вдруг перестало. Было страшно, а потом тоже перестало. Как будто кто-то большой взял меня на руки, как раньше папа, когда я засыпала в машине и меня несли домой.

* * *

Потом я оказалась над речкой.

Сначала я даже обрадовалась: я летаю! Солнце, стрекозы, сверху видно весь берег — наш дом, магазин, поле. А потом я увидела внизу, у коряги, что-то светлое. Это была моя панамка.

Денис заметил её первым. Он прыгнул прямо с мостков, в шортах, с телефоном в кармане. Нырял раз, два, три. На третий раз вытащил меня. Ну, не меня. Ту девочку. Она была моя, но уже не я — как платье, которое из тебя выросло.

Приехал дяденька на мотоцикле и стал давить ей на грудь, считать и дуть в рот. Лерка стояла и ревела. Колька побежал к нам домой.

А потом по дороге бежала мама. Босиком, в фартуке, по гравию, а там острые камни. Я видела с неба, что у неё кровят ноги, а она не видит. И лицо у неё было такое, какого я никогда не видела. Даже когда бабушка умерла.

Я закричала: «Мама, я тут! Мама, я не там, я тут, наверху!»

Она не услышала.

Скорая ехала из района сорок минут. Я знаю, потому что всё время смотрела, как она едет по дороге между полями, маленькая, как игрушечная. Потом она приехала. А потом меня позвали.

* * *

Это был как спортзал у нас в школе, только огромный и светлый, и потолка не было. И пахло не мячами, а как в первый день летних каникул. Там было много людей, но я не боялась, хотя обычно боюсь, когда много взрослых.

Меня встретил дяденька. Он был похож на Анну Петровну, мою учительницу, и немножко на дедушку. Я не знаю, как можно быть похожим сразу на тётю и на дедушку, но он был.

— Здравствуй, Соня, — сказал он. — Надо взвесить.

Посередине стояли весы. Как в магазине у тёти Вали, только старые, с двумя тарелками.

Я сразу испугалась. Потому что я знала, что надо, чтобы хорошего было больше. А я ничего не сделала. Мне девять лет, я даже в лагере ни разу не была. Какие у меня дела? Я сказала:

— У меня ничего нет. Я не успела.

— Посмотрим, — сказал он.

* * *

Взвешивали не так, как я думала. Сначала было плохое, и я была не собой. Я была нашей кошкой Муськой, и меня тянули за хвост. Было больно и обидно, потому что я же её люблю, эту девочку, зачем она так. На правую тарелку упало что-то маленькое, как камушек.

Потом я была мамой. Мама открывает кошелёк, а там не хватает пятидесяти рублей. Это я взяла на наклейки. Мама не ругалась, она подумала, что сама потеряла, и расстроилась, потому что до зарплаты ещё неделя. Ещё камушек.

Потом ещё много всего. Враньё про зубы. Лерка, которой я сказала, что она толстая. Камушки, камушки. Правая тарелка опустилась, а левая была пустая. Я заплакала:

— Я же говорю, у меня ничего нет!

— Подожди, — сказал он.

И я стала девочкой Алиной. Она пришла к нам в класс в октябре, и с ней никто не дружил, потому что она заикалась. Я, Алина, сижу одна на перемене и считаю плитки на полу, чтобы не заплакать. Ко мне подходит девочка Соня и даёт наклейку с единорогом. Просто так, ничего не говорит, даёт и убегает.

Я, Алина, храню эту наклейку в пенале. Я на неё смотрю, когда страшно. Я до сих пор её храню.

На левую тарелку упало что-то большое и тёплое. Тарелка сразу опустилась, и камушки справа подпрыгнули.

— Это же просто наклейка! — сказала я.

— Для тебя, — сказал он.

А потом я стала дедушкой.

Бабушка умерла, и дедушка сидит на кухне у окна. Он не ест. Он не хочет утром просыпаться. Он думает, что ему больше незачем, и это не страшная мысль, а спокойная, как будто он уже собрал чемодан. А потом в кухню заходит маленькая Соня, ей шесть, и говорит: «Деда, научи меня ловить рыбу. Только завтра, рано-рано».

И дедушке, то есть мне, приходится вставать рано-рано. Потом копать червей. Потом объяснять про поплавок. Потом снова завтра. Он прожил ещё три года. Он мне этого никогда не говорил, но из-за меня.

Левая тарелка опустилась так низко, что стукнула об пол.

Я не знала. Я правда не знала. Я просто хотела рыбу.

* * *

— Ещё одно, — сказал дяденька.

И я поняла, что сейчас будет. Я поняла раньше, чем увидела.

Я была мамой у плиты. Девочка кричит: «Ненавижу тебя, лучше бы тебя вообще не было». И маме, то есть мне, совсем чуть-чуть больно, как будто оцарапалась о гвоздь. Смешно даже. Перебесится. Девять лет, все так говорят.

Совсем маленький камушек. Я даже выдохнула.

А потом всё стало по-другому.

Я была мамой сейчас. Она сидит на моей кровати, держит нарукавники с утятами (их нашли в смородине) и повторяет: «Лучше бы тебя не было». Только это не я ей говорю. Это она говорит сама себе. Она думает, что это было последнее, что я про неё думала. Думает, что я правда так думала. Думает, что лучше бы её не было, а я была. И это у неё внутри не как гвоздь, а как будто проглотила целый гвоздь, и он там крутится.

Камушек на правой тарелке стал расти. Он рос и рос, стал как булыжник, как кирпич, и левая тарелка — с Алиной и с дедушкой — медленно пошла вверх.

— Нет! — закричала я. — Я же не хотела! Это не считается! Я же не знала, что утону!

— Весы это знают, — сказал он тихо. — Поэтому сначала камушек был маленький. Они взвешивают не слова. Они взвешивают то, что из них выросло.

— А утонула я? Это тоже туда? Я же сняла нарукавники. Я пошла за корягу.

Он покачал головой.

— Это не дело, Соня. Это беда. Беду не взвешивают.

— А можно исправить? Про маму?

— Сделанное исправить нельзя. Но можно положить рядом ещё одно. Если успеешь до рассвета.

* * *

Я пошла домой. Была ночь. Дом был полный людей, и все сидели на кухне, а свет горел везде.

Денис сидел на крыльце. Он не спал. Он смотрел в телефон, где было видео, как Колька прыгает «бомбочкой». А в углу кадра, маленькая, была я. Я там ещё махала руками. Он это видел и перематывал, видел и перематывал.

— Денис, я на тебя не обиделась, — сказала я. — Денис!

Он не услышал. Он не спал, а к тем, кто не спит, не достучаться. Это я там поняла.

Мама уснула под утро на моей кровати, с утятами в руках. И я пришла к ней во сон.

Во сне была речка, солнце и стрекозы. Мама стояла на берегу в фартуке и искала меня глазами, как всегда, когда я ухожу далеко. А я вышла из воды — сама, по дну — в оранжевых нарукавниках. Я их надела нарочно. Пусть утята, пусть кто угодно видит.

Мама меня увидела и не могла сдвинуться. Я подошла и обняла её, крепко, как обнимаю, когда она приходит с работы. И сказала то, что говорила каждый вечер перед сном, почти три тысячи раз, я посчитала:

— Мам, я тебя люблю до луны и обратно. А утром я просто злилась.

Мама заплакала и засмеялась одновременно. Во сне так можно.

Утром она проснулась, посмотрела на нарукавники и сказала тёте Гале на кухне:

— Мне Соня приснилась. В утятах. Сама надела, представляешь?

И первый раз за эти два дня что-то съела.

* * *

Я не стала смотреть, куда качнулись весы. Дяденька сказал, что можно не смотреть, дети почти никогда не смотрят.

А у дверей, куда все уходили, меня ждал дедушка. В своей старой кепке, с двумя удочками. Он совсем не удивился, будто мы договорились.

— Ну что, внучка, — сказал он. — Пошли. Тут речка есть.

Я испугалась и спряталась за него. Он засмеялся и взял меня за руку.

— Тут можно. Тут я с тобой.

Прохладный ветерок, дующий с моря, пытался привнести в таверну «Ученый Гусь» хоть немного свежести, но даже открытого настежь окна не хватало. Начало лета в Черном Мысе всегда приносило с собой ночи, наполненные шумом, элем, табачным дымом и смехом. Студенты, сдавшие последние в этом году экзамены, праздновали, ну или заливали горе, если не повезло с билетом.
Пышка, владелица «Ученого Гуся», вышла из-за стойки, держа в руках подносы с целой горой высоких кружек, наполненных до краев. Эль всегда подавался ледяным, прямо из подвала. Хоть для этого приходилось бегать по лестнице, но женщина, не обладающая абсолютно никакими способностями к магии, делала это легко и с весельем. В «Ученом Гусе» не применяли магию, ни для охлаждения, ни для приготовления пищи, ни для уборки. Пышка не то, чтоб была против этого, просто считала, что сделанное руками и честным трудом всегда выходит вкуснее.
Женщина, имеющая солидную комплекцию, двигалась легко, споро и ловко. Если уж она и задевала посетителей своими бедрами или грудью, то можно было быть уверенным – это было сделано намерено. Особенно если клиентом был первокурсник, впервые решивший попробовать что-то крепче молока. Таких Пышка очень любила смущать. Кружку с напитком студенту она приносила отдельно, ставила ее чуть поодаль и медленно пододвигала, наклоняясь так, чтоб ее внушительная грудь, выглядывающая из соблазнительного выреза платья, почти касалась первокурсника.
- Держи, красавчик. Может такой крепкий парень поможет мне кое с чем в подвале? томно, почти шепотом ворковала Пышка. От этого несчастный первокурсник обычно заливался краской под дружный хохот старших товарищей.
Один из подносов предназначался компании, сидящей в углу. Трактирщица знала их уже много лет, с тех пор, как они поступили в университет двадцать лет назад. Теперь за столом сидели солидные маги, занимающиеся изучением мироздания. По крайней мере они были такими вне стен «Ученого Гуся».
- Пышка, радость моя, составь нам компанию! - воскликнул один из гостей, приглашающе похлопав по колену.
- Эдмунд, еще я на твоих костлявых коленях не сидела! Сначала угости выпивкой, а там уж посмотрим, выдержат ли они всю эту красоту. Трактирщица поставила кружки на стол и крутанулась на месте под дружный смех коллег Эдмунда.
Пышка споро проскользнула по заполненной зале, попутно шлепнув зазевавшегося студента пониже спины. С кухни уже вынесли поднос с нехитрой закуской – полосками жаренного мяса с особым соусом, секрет которого трактирщица поклялась передать только своему ребенку, если однажды будет кому передать.
Женщина подхватила поднос и только двинулась отнести его посетителю, как дверь трактира распахнулась. В проеме показалась высокая, сухопарая фигура мужчины в официальной черной мантии ректора.
Трактир тут же затих. Появление этого гостя, пусть и не частое, но всегда сулило неприятности. Студентов, попавшихся ему на глаза, он мог спокойно завалить на экзамене, или не допустить до пересдачи под выдуманным предлогом. Коллегам, которым он не мог так нагадить, тоже было не в радость видеть унылую, тощую рожу мужчины, который готов был говорить только об изучении мироздания и чистом разуме.
Обведя всех собравшихся пустыми, тусклыми глазами, гость прошел к единственному свободному столу и молча сел. Пара студентов помоложе по-тихому выскользнули в дверь, остальные опасливо и молча вернулись к своим напиткам.
Пышка тихо фыркнула, отнесла поднос с мясом гостям и подошла к пришедшему мужчине.
- Господин ректор, рады вас видеть, давно же вы нас не посещали! Что вам принести? С натянутой вежливостью поприветствовала его трактирщица.
- Воды и хлеба. Надеюсь в твоем вертепе найдется нормальная еда?
Пышка вздохнула и отправилась на кухню. Долго ректор обычно не сидел, к великой радости всех присутствующих, но накормить гостя – это обязанность и долг трактирщицы.
- Сухарь, ну что ты такой грустный? Может нормальной еды да выпивки принести? Спросила она у ректора, когда поставила перед ним поднос.
- Ректор Сухх, попрошу не забывать. И пить вашу бурду я не намерен. Я не собираюсь уподобляться тем свиньям, что напиваются до бессознательного состояния, а потом не могут вспомнить даже простейшее преобразование Фуринского.
- Зато они отдыхают, да и жизнь видят.
- Жизнь? Это вы называете жизнью? Бессмысленная, пустая трата времени, вот что это такое.
Пышка мысленно закатила глаза. Спор повторялся из раза в раз. Ректор не мог ничего сделать с таверной, она не относилась к университету, хоть и стояла в студгородке. Трактирщица не могла запретить ему заходить, потому что Сухарь все-таки был ректором, а установленные правила позволяли ему посещать любые заведения, изначально для проверки.
- Сухарик, видишь эти стены? Пышка обвела рукой всю залу.
- Каждый, кто заканчивает университет вырезает на них свое имя, так уж повелось. И вот этого вашего Фуринского я видела где-то в углу, когда убиралась. Все они были здесь, все они здесь напивались и это им ничуть не мешало.
- Это доказывает лишь одно – притон ваш лишь отвлекает людей от важнейшего в жизни – от изучения мироздания, от познания и от раскрытия тайн бытия! Вот в чем смысл и радость жизни.
- Ой ли? Да вся эта ваша ученость и яйца выеденного не стоит. Одна заумь и куча пустых слов.
- Так скажи же мне, что же может быть важнее и приятнее, чем радость изучения нового?
Пышка фыркнула, а затем необычайно легко вскочила на стол, за которым сидел Сухарь. Повернулась к нему задницей, наклонилась и задрала юбки высоко вверх.
- Вот это! Торжествующе сказала трактирщица, от чего вся зала расхохоталась.
Ректор сидел неестественно прямо, намертво вцепившись костлявыми пальцами в край дубового стола. Его лицо налилось густой краской, а взгляд остекленел. Женщина поправила одежду и спрыгнула со стола.
- Ну что притих, господин ректор? Понял, в чем суть жизни? Спросила Пышка, не оборачиваясь. Ответом ей был лишь грохот свалившегося на пол тела.
Тут же к упавшему подскочил преподаватель с кафедры магии жизни, мирно выпивавший и старавшийся не отсвечивать. Пара пассов, короткое заклинание, и преподаватель аккуратно прикрыл глаза уже бывшему ректору.
- Смерть от шока. Моментальная. Все-таки он не смог переварить такую истину.

*Записано со слов сталкера по прозвищу Тихий. У костра на Свалке, в ночь после Выброса, когда всё равно никто не спит.*

---

Ты спрашиваешь, откуда они берутся. Все спрашивают — рано или поздно, обычно после того, как псевдогигант размажет по бетону кого-нибудь знакомого. Кровосос — понятно, слепой пёс — понятно, эти хоть щенятся где-то в норах, их находили, их видели. А эта туша в шесть тонн, с ногами как опоры ЛЭП, — она что, тоже когда-то была маленькой?

Была.

Я видел ясли.

---

Это было в позапрошлую осень, когда болота под Янтарём подсохли и открылась старая насыпь — та, которую обычно не пройти, потому что она уходит под воду и там, в воде, стоят «кисели». Мутная жижа, ржавая ряска, и если присмотреться — слои пузырьков, ползущих не вверх, а вбок. Пузырьки в Зоне вообще редко ведут себя как положено.

Со мной шёл человек по кличке Тавр. Долговец, из тех, кто носит устав не на рукаве, а в позвоночнике. Тяжёлый, коротко стриженный, с лицом, будто вырубленным топором из бруса и потом небрежно отшлифованным. Он нанял меня не проводником — проводников у Долга своих хватает, — а как человека, который знает, где смотреть. Так он это сформулировал. Формулировать он умел.

— Мне нужно место, откуда они приходят, — сказал он на «Ста рентгенах», не садясь. Он вообще не садился, когда говорил о деле. — За полгода семь исходов. Семь. Дуплетом из РПГ — и оно встаёт. Мы бьём по хвостам. Я хочу по корню.

— Корня может не быть, — сказал я. — Зона не дерево.

— Тогда я хочу увидеть, что есть.

Я посмотрел на него чуть дольше, чем нужно, — есть у меня такая скверная привычка, от неё люди нервничают. Он держал в кармане что-то маленькое и гладкое, и трогал его большим пальцем, не замечая. Не артефакт. Жетон. И имя на жетоне было не его.

Я не стал говорить про имя. Я редко говорю про то, что вижу. Это никого не делает счастливее.

— Пойдём, — сказал я.

---

Дорога заняла полтора суток.

Сначала — рыжая полоса вдоль болота, где деревья стоят мёртвые уже двадцать лет и всё не падают, потому что падать некуда: они держат друг друга ветками, как пьяные в очереди. Там тихо. Там настолько тихо, что слышно, как собственная кровь идёт в ушах, и ты начинаешь подозревать, что это не кровь.

Потом — насыпь. Шпалы, вросшие в торф, рельсы, съеденные до бурой трухи. «Кисели» по сторонам дышали: ряска то втягивалась воронкой, то разглаживалась. Мы шли по осевой, гуськом, и Тавр каждые двадцать шагов бросал болт. Хороший инстинкт. Бесполезный на этом отрезке, но хороший.

— Ты болты не переводи, — сказал я. — Тут гарь начнётся километра через два, вот там пригодятся.

— А здесь?

— Здесь не поможет. Здесь надо просто не сворачивать.

Он не спросил почему. Долг вообще редко спрашивает почему — это их сила и их беда.

Гарь началась ровно через два километра: выжженная плешь, чёрная земля, спёкшаяся в стеклянистую корку, и над ней — дрожь, будто над раскалённым асфальтом, только воздух был ледяной. Три «жарки» стояли треугольником, почти правильным. Я всегда ненавидел правильные фигуры в Зоне. Случайность успокаивает. Симметрия — нет.

Мы прошли по краю. Тавр бросил болт, болт долетел до середины и вспыхнул белым, как магниевая вспышка, и от него не осталось ничего — даже капли металла на земле. Тавр посмотрел на это и сказал:

— Красиво.

Первое человеческое, что я от него услышал.

---

Комплекс мы нашли к вечеру второго дня.

Он не был похож на объект. Из земли торчала бетонная гребёнка вентиляционных выходов — восемь коротких труб, расставленных дугой, поросших рыжим лишайником, — и рядом наклонная аппарель, ведущая вниз, в темноту, заваленную сверху лиственной трухой. Никаких заборов, никаких «колючек», никаких табличек «Стой, запретная зона». Только на бетонном откосе, у самого входа, кто-то давным-давно вывел краской по трафарету: Я-2.

Тавр провёл пальцем по букве.

— Лаборатория?

— Скорее хозяйство. Лаборатория — это где думают. Здесь, по-моему, растили.

— Что растили?

Я не ответил, потому что уже слышал.

Звук шёл из-под земли и был не звуком, а давлением. Низкое, ритмичное: раз... раз... раз... с промежутком в три-четыре секунды. Оно отдавалось в коленях, в стыках бронепластин, в пломбах. Знаешь, как бывает: стоишь у железной дороги, и состав ещё за поворотом, но рельс уже поёт. Вот так.

Тавр поднял голову. У него дёрнулась щека.

— Сколько их?

— Считаю.

Я стоял с закрытыми глазами, наверное, с полминуты. Он не торопил — к его чести.

— Восемь взрослых, — сказал я наконец. — Может, девять. И... что-то ещё. Мелкое. Много.

— Много — это сколько?

— Много.

---

Внутрь мы спустились по аппарели, потом по лестнице, потом ещё по одной. Стены были сухие, что странно: в Зоне под землёй всегда мокро. Здесь — сухо и тепло, градусов двадцать, и от этого делалось хуже, чем от сырости. Тепло значит, что кто-то греет.

На втором подземном горизонте пошли двери — тяжёлые, гермеческие, с маховиками. Все настежь. Не взломаны, не сорваны — открыты изнутри и закреплены стопорами, аккуратно, как в больнице, где не хотят, чтобы двери хлопали.

— Кто-то здесь живёт, — прошептал Тавр.

— Нет. Кто-то здесь работает.

Он не понял. Я и сам не до конца понимал.

Коридор вывел на балкон — узкую галерею с проржавевшими перилами, метрах в шести над полом. Тавр по привычке дёрнулся присесть, вжаться, и я положил ему руку на плечо. Не потому что был уверен в безопасности. Потому что резкие движения — это разговор, а нам не надо было начинать разговор.

Внизу был зал.

Огромный. Метров восемьдесят в длину, перекрытый бетонными арками, освещённый снизу желтоватым, больным светом — светились полосы в полу, длинные стеклянные ленты, как посадочные огни, только цвет был не тот, цвет был как у остывающего металла. Пол засыпан слоем... не соломы. Волокна, светлые, сухие, похожие на измочаленную древесину. И везде — куполами, холмами, гнёздами — лежали они.

Взрослые.

Их было девять. Они лежали на боку, подобрав под себя эти свои чудовищные колонны-ноги, и в лежачем виде были похожи не на зверя, а на осевшие валуны, на брошенную технику, на что угодно, кроме живого. Серо-бурая кожа в буграх и рубцах, складками наплывающая на плечи; крохотная — по сравнению с телом — голова, вдавленная в грудь; и грудная клетка, которая поднималась и опускалась медленно, как кузнечные мехи.

А между ними ходил молодняк.

Вот тогда меня и повело — единственный раз за все эти годы, когда мне захотелось отвернуться. Не от страха. От чего-то другого, чему я до сих пор не подобрал слова.

Они были размером с телёнка. С крупную собаку. С кошку — самые мелкие. Пропорции те же: широченные тумбы-ноги, покатая спина, вдавленная голова. Они ходили неуклюже, вперевалку, оскальзывались на волокне, падали на бок и барахтались, пока не переворачивались. Один тыкался мордой в складку на боку лежащего взрослого — искал, не находил, тыкался снова. Взрослый не шевелился. Только грудная клетка — вверх, вниз.

А ритм, то самое давление, шёл от дальнего конца зала. Там стоял один — единственный на ногах. Он стоял неподвижно, опустив передние конечности, и через равные промежутки поднимал правую ногу и опускал её на бетон. Не бил. Ставил. Тяжело, полной массой.

Раз... раз... раз...

И при каждом ударе весь молодняк на секунду замирал и приседал. Все разом. Как при команде.

— Господи, — сказал Тавр.

— Тише.

— Он их дрессирует?

— Он их укладывает, — сказал я.

Я сам не знал, откуда взял это слово. Но оно было правильное. Через несколько минут малыши начали опускаться на бетон — там, где стояли, — и сворачиваться, насколько позволяли их тела. Ходячий продолжал мерно ставить ногу, пока не улёгся последний. Потом сделал ещё десяток ударов — уже в пустоту, для порядка, — и замолчал.

И стало так тихо, что я услышал, как Тавр сглотнул.

---

Он достал из подсумка первый заряд.

— Их тут полсотни, — сказал он, и голос был ровный, рабочий. — Через год это полсотни таких, как тот, что срезал мне... — Он оборвал фразу. Он всегда обрывал эту фразу. — Проходы узкие. Два фугаса на арки, обрушим свод. Помоги с расчётом.

Я смотрел вниз и не отвечал.

— Тихий.

— Подожди, — сказал я. — Тут что-то не сходится.

— Что не сходится?

— Их кто-то кормит.

Я показал. Вдоль левой стены, на высоте метра, шёл конвейерный лоток — стальное корыто с направляющими. Оно было чистое. В зале, где полсотни тварей ели, спали и гадили, оно было вылизано до блеска. А в конце лотка, у стены, стоял бункер-накопитель и рядом с ним — панель с щитком.

Мы спустились по технической лестнице. Тавр шёл за мной с расстёгнутой кобурой, и я чувствовал его спиной: он был готов начать стрелять в любую секунду и понимал, что это бесполезно, и от этого ему было ещё хуже.

Ни один из взрослых не поднял головы. Ближайший лежал в пяти метрах — я мог бы бросить в него камешком. Он дышал. От него пахло горячим камнем и мокрой псиной, и ещё чем-то аптечным, старым, вроде формалина.

Щиток был мёртв лет двадцать. Краска на кнопках облупилась, стекло индикатора помутнело, к клеммам никаких проводов — обрезаны под корень, аккуратно, кусачками.

Я приложил ладонь.

...Ты хочешь, чтобы я объяснил. Я не могу объяснить. Я в таких случаях просто кладу руку и жду, и иногда ничего не происходит, а иногда происходит вот это. Мне самому не нравится. Мне это не даётся как подарок, и я не чувствую себя сильным. Я чувствую себя дверью, в которую вошли, не постучав.

Под стеклом дёрнулась и загорелась зелёная строка.

Тавр отшатнулся на полшага.

— Тут же нет питания.

— Нет.

— Тогда как...

— Не знаю, — сказал я. И это была правда, и он почему-то сразу поверил.

Строка моргнула и поползла. Я читал вслух — не ему, себе:

**ЦИКЛ 41. ДЕНЬ 212.**

**ПОГОЛОВЬЕ ГРУППЫ «В»: 9. НОРМА 9.**

**ПОГОЛОВЬЕ ГРУППЫ «М»: 47. НОРМА 50.**

**УБЫЛЬ ЗА ЦИКЛ: 3. ЕСТЕСТВЕННАЯ.**

**ПОСТУПЛЕНИЕ БИОМАТЕРИАЛА: 14 СУТ. НАЗАД. ОБЪЁМ 380 КГ. ИСТОЧНИК: ВНЕШНИЙ.**

**СЛЕДУЮЩЕЕ ПОСТУПЛЕНИЕ: ПО ГРАФИКУ.**

Я дочитал и замолчал.

— Сорок один цикл, — сказал Тавр медленно. — Это сколько?

— Если цикл — год, то больше, чем стоит Зона.

— А поступление?

— А поступление — четырнадцать суток назад.

Он понял. Я видел, как он понял: у него отвалилась нижняя челюсть, буквально, по-детски, и он снова стал похож на человека, а не на устав.

— Им сюда кто-то привозит жратву, — прошептал он. — Сейчас. В этом году. По графику.

— Нет, — сказал я. — Не жратву. Материал.

— Какая разница?

— Большая.

Строка внизу моргнула ещё раз и сменилась. Я успел прочитать раньше, чем она погасла:

**ОПЕРАТОР В ЗОНЕ КОНТРОЛЯ. СМЕНА ПРИНЯТА.**

Экран потух. Я убрал руку. Ладонь была холодная.

— Что это значит? — спросил Тавр.

— Сбой, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Он был тупой солдафон только для тех, кто с ним не разговаривал.

— Ты врёшь.

— Да, — согласился я. — Пойдём отсюда.

---

Мы уходили тем же путём. Никто нас не тронул. Один малыш — самый мелкий, размером с ведро, с ещё мягкими на вид складками на боках — проковылял за нами метров двадцать, пока его не догнал и не оттеснил боком взрослый. Оттеснил мягко. Как овчарка оттесняет ягнёнка от дороги.

Тавр всю дорогу наверх молчал. Уже у аппарели, на воздухе, где серело утро и с рыжих сосен капало, он остановился и сказал:

— Я не смогу это доложить.

— Не докладывай.

— Меня отправят с ротой и огнемётами.

— Возможно.

— А ты бы — сжёг?

Я подумал. Честно подумал, не для ответа.

— Я бы хотел сначала узнать, кто возит биоматериал, — сказал я. — Триста восемьдесят килограммов раз в две недели — это не мешок комбикорма. Это грузовик, дорога и люди. В Зоне, где нет ни дорог, ни людей.

— Монолит?

— Монолит не кормит зверей.

— Тогда кто?

Я показал ему.

У подножия аппарели, сбоку, там, где мы вчера прошли в темноте и не заметили, лежала волокуша. Обычная самодельная волокуша из листа дюраля, с верёвочной петлёй. Пустая. Вымытая дождём. И к петле был привязан кусок брезента, а на брезенте — не надпись, нет. Восемь параллельных полос, продавленных чем-то тупым, и девятая, короткая, поперёк.

Тавр смотрел на это долго.

— Это счёт, — сказал он наконец.

— Это счёт, — согласился я.

— Кто-то считает их для себя. Сколько выросло.

— Или сколько осталось.

Он сел прямо на мокрую землю, спиной к бетону, и достал из кармана то гладкое, что тёр всю дорогу большим пальцем. Посмотрел на жетон. Я отвернулся, потому что есть вещи, на которые нельзя смотреть даже краем глаза, — а я, к сожалению, смотрю не глазами.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал он в землю. — Я шёл убивать монстров. А там детский сад. Там воспитатель ногой топает, чтоб уложить.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Через год они выйдут наверх и будут делать ровно то, из-за чего ты сюда пришёл. Ничего не отменилось. Просто добавилось.

— Легче не стало.

— Легче и не должно.

---

Вот и вся история.

Нет, не сожгли. Тавр доложил, что объект не найден, координаты ложные, проводник — шарлатан. Его понизили. Через четыре месяца он ушёл из Долга, а куда — я не знаю, и это единственный человек за много лет, про которого я действительно не знаю.

Я вернулся туда через полгода. Один.

Всё было так же: гребёнка вентиляции, аппарель, сухое тепло, восемь дверей на стопорах, желтоватый свет в полу. Зал. Взрослые лежали. Молодняк бродил. Тот, что укладывает, стоял в дальнем конце и мерно ставил ногу на бетон.

Щиток я больше не трогал.

А волокуша у входа лежала другая. Новая. И на брезенте было продавлено девять полос и одна поперёк.

Так что кто-то приходил. Кто-то возил. Кто-то считал. И кто-то — я почти уверен — оставлял двери открытыми на стопорах, чтобы тем, кто внутри, было куда выйти, если однажды свет в полу погаснет.

Ты спрашивал, откуда они берутся. Я тебе ответил: их растят. Ты теперь хочешь спросить — кто.

Не спрашивай меня. Я в ту ночь смотрел на пустую волокушу и думал совсем о другом: что в Зоне нет ничего страшнее исправно работающего расписания. Аномалия — она дура, она просто есть. Мутант голоден, и это честно. А вот когда кто-то двадцать лет подряд, в срок, без благодарности и без свидетелей возит по болотам триста восемьдесят килограммов, чтобы у чудовищ рос молодняк, — это уже не Зона. Это чья-то служба.

И вот чего я тебе не скажу, хотя ты уже почти сложил.

Когда я снял руку со щитка, он погас. Совсем. И больше не загорался — ни в тот раз, ни в следующий.

Но пол в том зале до сих пор светится.

Я только не знаю — от чего.