Обстановка в твиттере
Показать полностью
1
0 просмотренных постов скрыто
Удар по «цифре»: девять киевских провайдеров сообщили о повреждении мощностей
23 сентября в Киеве произошла серия ударов по ключевым дата-центрам, что привело к масштабным сбоям в работе интернет-провайдеров и хостинг-компаний столицы. В результате повреждения оборудования сразу девять крупных игроков рынка — «Домонет», «Паутина», Cityhost, Crazy Network, Etherlink, Faust, Kievnet, MiroHost и UTELS — заявили о перебоях в предоставлении услуг.
Провайдер Etherlink сообщил о повреждении главного сетевого узла. Компания планирует перевезти ядро сети на другую площадку и рассчитывает восстановить работу в течение дня 25 сентября. Kievnet подтвердил, что пострадал дата-центр, на котором размещалась часть их сетевого оборудования. UTELS также зафиксировал неполадки на киевской площадке с узловым оборудованием. В «Домонете» отметили, что восстановление связи, скорее всего, произойдет не раньше 21:00 24 сентября.
Ранее один из украинских телеканалов сообщил о полном отключении интернета в центре Киева. Утром появилась информация о повреждении дата-центра Cityhost, а также о полном уничтожении дата-центра, где располагались мощности хостинг-провайдера MiroHost.
По данным Министерства цифровой трансформации Украины, в результате выхода из строя дата-центров 23 сентября без доступа к интернету остались около 100 тысяч домохозяйств в Киеве и области. В тот же день о сбоях сообщали «Паутина» и UTELS, чьи вычислительные мощности также находились в поврежденных дата-центрах.
Удары по дата-центрам — это не просто уничтожение технического оборудования. В условиях, когда значительная часть государственных услуг, банковских операций, логистики и военного управления в Украине переведена в цифровой формат, выход из строя серверных мощностей парализует работу целых секторов экономики и безопасности.
Дата-центр в современном мире — это стратегический объект, аналогичный командному пункту или узлу связи. Несмотря на то, что такие объекты замаскированы под гражданские, они играют ключевую роль в обеспечении функционирования критической инфраструктуры страны. Поэтому их повреждение рассматривается как законная военная цель.
События 23 сентября в Киеве наглядно демонстрируют уязвимость цифровой инфраструктуры в условиях военного конфликта. Восстановление работы провайдеров и хостинг-компаний требует времени и ресурсов, а также дополнительных мер по защите и децентрализации критических объектов. В то же время ситуация подчеркивает важность развития устойчивых и защищенных цифровых систем, способных функционировать даже в экстремальных условиях.
Показать полностью
Предприниматель из Оренбуржья создает инновационные решения для дома
💼 Предприниматель из Оренбургской области в 2022 году превратил идею домофонного стикера для смартфона в собственную технологическую компанию. С этого момента линейка выросла до цифровых адресников для животных и умных меток для поиска вещей, а развивать продажи помог центр «Мой бизнес». Теперь команда готовится выходить на зарубежные рынки.
Ответ на пост «Это образ жизни»1
Тут вопрос не о ненависти к оппозиции за границей, тут вопрос здравого смысла.
Те, которых почему-то называют оппозицией, уже давно оппозицией не являются.
Оппозиция не может хотеть развала страны, желать поражения своей стране, унижения своей страны, готовить списки на санкции для граждан и компаний своей страны - хотя бы потому, что ее цель прийти к власти в своей стране и сделать ее лучше.
В этом суть оппозиции.
А те, кого почему-то считают оппозицией, ну реально, они поддерживают всякую хрень, которая взбредет в голову.
Например поддержать заявления о том, что Россию надо расчленить на несколько государств - для них нормально.
( а к власти к какой стране вы хотите прийти)
С флагом такая же херня. Если вы хотите прийти к власти в своей стране, нафига вы придумываете другой флаг.
Нормальная оппозиция по идее должна чтить и флаг и гимн страны к власти в которой она стремится.
Есть известная фраза, которую приписывают Владимир Семеновичу «У меня есть претензии к моей стране, но решать их я буду не с вами» - хорошо бы, чтобы те кто причисляет себя к оппозиции о ней задумались ( и оппозиционных СМИ), а пока ничего кроме недоумения, и, иногда брезгливости, их позиция не вызывает.
Показать полностью
Российские самолёты могут начать окупать себя прямо из кармана пассажиров
Российские авиакомпании могут включить в стоимость билетов отдельный сбор на поддержку эксплуатации отечественных SJ-100 и МС-21.
Предварительная оценка — около 700 рублей на внутреннем рейсе и 1800 рублей на зарубежном. Точно сумму ещё не определили.
До 2035 года на программу российских самолётов может потребоваться около 3 трлн рублей:
1,6 трлн — на субсидирование покупки самолётов;
1,4 трлн — на обслуживание и эксплуатацию.
Для второй части хотят создать специальный фонд, который может пополняться за счёт так называемого авиапромышленного сбора. Он должен помочь авиакомпаниям обслуживать новые самолёты и при этом удерживать цены на билеты «на приемлемом уровне».
Серийный выпуск импортозамещённых SJ-100 и МС-21 запланирован на 2027 год, однако сроки уже переносились. Как вам идея — платить отдельный сбор в цене билетов в рамках поддержки российского импортозамещения?
Показать полностью
Ответ на пост «Судью хотят включить в коллегию присяжных и сократить её до четырёх человек. Что это означает»1
>Верховный суд предложил объединить профессионального судью и заседателей в одну коллегию, а число присяжных сократить до четырёх.
Это что значит на практике?
1. Судья будет присутствовать на совещании присяжных и контролировать его ход. Может, даже руководить совещанием, потому что многие ли станут перечить судье.
2. Судья будет голосовать как присяжный, потому что он же входит в коллегию. То есть суд будет автоматически контролировать 1/5 голосов присяжных.
В общем, присяжные превратятся в подобие советских "судебных заседателей", их ещё почему-то кивалами звали.
Это образ жизни1
Сами добились к себе такого отношения.
СИЛЬНОЕ ЯКУТСКОЕ КИНО И ПРЕДЕЛЫ СВОБОДЫ
Якутское кино нередко оказывается сильнее массового русскоязычного жанрового кино именно там, где располагает меньшими средствами: в работе с культурной памятью, пространством и человеческой неоднозначностью. Это оценка художественного устройства конкретных фильмов, а не рейтинг всех картин, созданных двумя культурами. «Иччи» Костаса Марсаана и «Пугало» Дмитрия Давыдова дают основание для такой оценки при сравнении с фольклорным хоррором «Яга. Кошмар тёмного леса» Святослава Подгаевского. Первый фильм делает само место носителем тревоги; второй показывает, как общество превращает в чужую нужную ему женщину; третий берет уже известного сказочного персонажа и строит вокруг него историю противостояния.
Парадокс состоит в том, что художественная сила не превращается автоматически в равные права на экран. Фильмы cаха имеют преданную местную публику, однако им трудно попасть к зрителю за пределами республики. Отдельные картины сталкивались и с прямыми ограничениями показа. Ниже сравнение формы трех фильмов связано с данными о прокате и с документированными случаями давления. Различие между русской культурой и российскими ведомствами принципиально: русские режиссеры не являются причиной каждого решения, которое ограничивает якутское кино.
Пространство и память в фильме Иччи
«Иччи» начинается почти как семейная драма. В удаленный дом приезжает Тимир с женой и ребенком. Из-за долгов он надеется убедить отца продать семейное имущество. Здесь же живет его младший брат Айсен, и возвращение родственника вскрывает накопившееся напряжение. Фильм не начинает с демонстрации фантастического мира: необычное медленно проникает в реальность, которая сначала кажется понятной.
Вынесенное в название слово «иччи» в представлениях саха связано с хозяином или духом места, предмета либо природного явления. Поэтому сверхъестественное здесь не выглядит просто внешней угрозой, вторгшейся в человеческий мир. Скорее человек оказывается в пространстве, у которого уже есть собственный порядок. Земля, лес, поле и дом перестают быть декорацией и становятся участниками повествования.
В привычном хорроре пространство часто служит ловушкой: темным лесом, подвалом, заброшенным домом. У Марсаана оно обладает еще и памятью. Прошлое продолжает действовать в настоящем, даже когда персонажи не знают о нем. Старый пень, который герои пытаются удалить из земли, найденные останки животных, зеркала, вода и лед создают ощущение нарушенного порядка. Предмет становится знаком, значение которого зрителю не всегда объясняют.
Неизвестное и непонятное
Популярное жанровое кино нередко объясняет природу опасности: кто является противником, откуда он появился и как его победить. «Иччи» постепенно лишает зрителя такой определенности. Зеркала, видения, повторения и сбои привычной последовательности событий заставляют сомневаться не только в увиденном, но и в возможности однозначно его истолковать.
Страх рождается не столько при появлении фантастического существа, сколько из невозможности понять правила мира, в котором находится человек. Современный герой относится к среде прагматически: землю можно обработать, дом — продать, территорию — использовать. Мифологическое восприятие предлагает иную модель: пространство обладает собственным порядком еще до появления человека. Столкновение этих способов видеть реальность составляет внутренний конфликт фильма. Поэтому «Иччи» можно читать и как историю о культурной памяти: забытое людьми не обязательно исчезает из самого места.
Пугало и взгляд на чужого
Иначе устроено «Пугало». Главная героиня живет на периферии небольшого сообщества. Односельчане сторонятся ее, но обращаются за помощью, когда привычные способы оказываются недостаточными. Она умеет исцелять других, однако каждое вмешательство дается ей тяжело. Дмитрий Давыдов называл свой фильм драмой, хотя зрители и критики находили в нем черты мистического триллера и хоррора. Такое расхождение помогает точнее увидеть замысел картины.
Здесь нет обычной борьбы героя с внешней сверхъестественной угрозой. Потенциально пугающая фигура сама становится центральным персонажем. Мы наблюдаем не за теми, кто боится «ведьмы», а за женщиной, которую окружающие считают странной и опасной. Фильм смещает точку зрения: вопрос «чего мы боимся?» превращается в вопрос «почему мы называем другого человека пугающим?». Общественный страх оборачивается опытом одиночества и исключения.
Тело и невидимое
Если в «Иччи» важнейшую роль играет пространство, то в «Пугале» границей между понятным и необъяснимым становится человеческое тело. Исцеление показано как тяжелый физический процесс, а не как отвлеченная магия. При этом существенная часть происходящего остается за кадром или передается косвенно. Зритель замечает последствия, слышит звуки, видит реакцию человека, но не получает исчерпывающего изображения события.
Такой прием возвращает тревогу в область воображения. Он близок фольклорному рассказу, в котором необъяснимое не обязано иметь наглядное доказательство: важнее отношение людей к происходящему. Фильм не переносит действие в условное древнее прошлое. Герои живут в узнаваемой современной среде, но внутри повседневности продолжают действовать представления, которые трудно свести к исключительно рациональной картине мира.
Пейзаж как часть кинематографического языка
Узнаваемую атмосферу обеих картин создает и природная среда. В «Пугале» зимний пейзаж: белое пространство снега одновременно кажется бесконечным и замкнутым, а человеческая фигура на его фоне — уязвимой. «Иччи» работает с землей, лесом, водой, сумерками и осенней природой. Различные сезоны выполняют сходную задачу: природа существует независимо от переживаний персонажей.
Человек здесь оказывается небольшой частью гораздо большего мира. В городском хорроре большинство пространств создано людьми; в этих фильмах человеческое присутствие кажется временным внутри среды, существовавшей задолго до него. Это соотношение само по себе создает напряжение, не требуя непрерывного появления пугающих образов.
В чём художественная сила якутских фильмов
«Иччи» и «Пугало» выбирают разные жанровые ходы, но одинаково доверяют зрителю. Марсаан не выдает исчерпывающего объяснения чуждой человеку среды. Давыдов не предлагает назвать целительницу чудовищем и закончить на этом историю. Оба фильма отказываются от удобной развязки «найди источник угрозы — уничтожь его». Они сохраняют неопределенность там, где она нужна для понимания мира персонажей. Это не дефект сюжета: зрителю приходится сопоставлять пространство, поступки и реакции людей вместо того, чтобы ждать готовой расшифровки.
У Марсаана представление об иччи влияет на то, как сняты и связаны дом, земля, семейный конфликт и предметы. У Давыдова способность героини не работает как эффектный номер: ее телесная цена соединена с одиночеством и зависимостью соседей от ее помощи. Здесь культурный код не приклеен к универсальному сюжету, а создает сам способ рассказывать историю. Режиссер «Иччи» связывал ранний якутский хоррор с тубэлтэ — рассказами, передающими правила отношений человека с землей и невидимым миром [4]. Давыдов уточнял, что его героиня — знахарка, а не шаманка [3]. Эти слова авторов защищают фильмы от удобного, но неточного ярлыка «мистическая экзотика».
Третий фильм Яга Кошмар тёмного леса
Чтобы увидеть, как по-другому может работать фольклорный хоррор, обратимся к российскому фильму Святослава Подгаевского «Яга. Кошмар тёмного леса» (2020). Его культурная опора — широко известный образ Бабы-яги из русских сказок. Здесь особенно важно различать происхождение фильма и происхождение образа: фильм произведен в России, а его персонаж связан с русской сказочной традицией. «Иччи» и «Пугало» тоже входят в российскую киноиндустрию, но создаются внутри якутского культурного контекста. Поэтому сравниваются три разные художественные модели, а не две якобы отдельные страны.
По синопсису кинокомпании QS Films, семья переезжает на окраину города, нанимает няню для младшей дочери, а старший сын Егор замечает в поведении женщины нечто тревожное. Взрослые ему не верят; даже домашние камеры будто подтверждают, что повода для беспокойства нет. Когда девочка исчезает и родители перестают помнить о ней, Егор отправляется на поиски вместе с друзьями. Так современная история о семейном недоверии постепенно превращается в историю о Яге [1].
Начальная ситуация устроена очень точно: опасность входит в дом не через заколдованные ворота, а вместе с человеком, которому семья доверила заботу о ребенке. Камера наблюдения, призванная дать объективное подтверждение, не помогает. Бытовые средства контроля оказываются бесполезны перед сказочным персонажем. В этой точке фильм соединяет современную тревогу родителей с культурной памятью о существе из леса. Необычное не ждет героев в далеком прошлом: оно оказывается рядом с новой квартирой и городской окраиной.
Яга как узнаваемый образ
Зритель может знать Бабу-ягу еще до начала фильма. Ее узнают по имени, связи с лесом, детскими сюжетами и представлению о границе между обычным и иным миром. Подгаевский использует эту предварительную осведомленность как инструмент: название сразу обещает встречу с персонажем, который уже живет в сказках, экранизациях и семейной памяти. Режиссер говорил о намерении показать Ягу в новом облике; поэтому фильм рассчитывает одновременно на узнавание и на неожиданность [2].
Однако экранная Яга не равна «подлинной Бабе-яге» всей русской традиции. Фольклорный персонаж меняется от сюжета к сюжету: он может угрожать, испытывать героя или помогать ему. В фильме из этого многозначного наследия выбрана прежде всего возможность построить фигуру антагониста. Если забыть об этом различии, любой современный хоррор начнет казаться этнографической справкой, хотя он перерабатывает культурные образы ради драматургии.
В «Яге» сказка становится структурой приключения. У героя есть понятная цель — найти сестру и вернуть память о ней взрослым. Лес служит границей, за которую нужно перейти, а действие направлено к встрече с противником. Такая конструкция помогает удерживать внимание большой аудитории. Ее ограничение в данном сравнении состоит в другом: зрителю почти сразу известно, кого он должен бояться. Мифологический материал часто превращается в знакомую фигуру антагониста, тогда как в «Иччи» система отношений с местом остается больше любого персонажа, а в «Пугале» сам выбор «врага» поставлен под сомнение.
Различия культурных кодов
Сравнивая фильмы, под культурным кодом будем понимать повторяющийся способ придавать смысл месту, персонажу или событию. В «Иччи» ключом служат отношения человека с местом: у пространства есть хозяин и память. Нарушение этих отношений меняет привычный мир. В «Пугале» главным становится отношение сообщества к целительнице: ее способность востребована, но сама она остается на обочине. В «Яге» узнаваемый сказочный персонаж переносится в современную семью и становится противником в истории спасения.
По-разному действует и лес. В «Иччи» земля и природа не сводятся к месту обитания опасной фигуры. Их нельзя просто «очистить», победив одного противника: сама человеческая претензия распоряжаться пространством оказывается проблемой. В «Яге» лес прежде всего маркирует путь к другому миру и место столкновения с персонифицированной угрозой. В «Пугале» зимняя среда не организует сказочный поход: она подчеркивает расстояние между людьми и усиливает изоляцию героини. Один и тот же природный мотив выполняет три разные функции.
Различаются фигуры посредников. Иччи отсылает к нечеловеческим хозяевам места, присутствие которых нельзя исчерпать одной внешностью. Целительница Давыдова — человек, через тело которого проходит опыт необъяснимого; режиссер отдельно подчеркивал, что она знахарка, а не шаманка [3]. Яга — именованный персонаж, известный зрителю заранее. Называть всех троих одинаковыми «духами» или «ведьмами» было бы ошибкой: такое обобщение стирает различия между саха и русскими сюжетными традициями.
Наконец, каждый фильм по-своему распределяет право знать. В «Яге» ребенку не верят взрослые, и его задача — добиться подтверждения увиденного. В «Иччи» недостаточно поверить отдельному свидетелю: нужно признать ограниченность прагматического взгляда на землю. В «Пугале» сообщество признает результат помощи, но не принимает человека, который помогает. Поэтому конфликт знания в этих фильмах не совпадает, даже когда все три истории пользуются неопределенностью и страхом.
По этим критериям якутские картины сильнее именно в создании собственных правил экранного мира. «Яга» энергично соединяет русскую сказку с городским семейным сюжетом, но ее двигатель — узнаваемый персонаж и ясная задача спасения. В «Иччи» тревога исходит от мира, который невозможно объявить просто враждебным. В «Пугале» она рождается из поступков людей, а сверхъестественное не освобождает общество от ответственности.
Свой зритель и чужой рынок
На языке прокатной статистики художественное превосходство не видно. В 2024 году якутские фильмы собрали 157 млн рублей, сообщает пресс-служба главы и правительства республики [5]. Отраслевой обзор на основе ЕАИС отмечает, что шесть картин якутских режиссеров попали в местную десятку по сборам, а доля местного кино в кассе кинотеатров республики оценена в 34% [7]. Это успех внутри собственного рынка.
За границей республики соотношение меняется. Из более чем 52,5 млн рублей сборов «Карины» примерно 2,85 млн пришлись на кинотеатры за пределами Якутии; для «Пугала» тот же обзор приводит около 5,04 млн рублей за ее пределами [7]. Продюсер Марианна Сиэгэн в интервью оценивала долю сборов якутских фильмов в остальной России в 5–7%, говоря о своем опыте и известных ей проектах, а не публикуя статистику по всем фильмам [8]. Эти данные показывают, что внутренний спрос не обеспечивает сравнимого доступа к общефедеральной аудитории.
Российский кинорынок включает и якутские картины, поэтому его нельзя изображать как отдельную «русскую» величину. Но масштаб рынка и контроль над его каналами распределены неравно. Якутскому фильму зачастую требуются перевод, субтитры, дистрибьютор и дорогое продвижение, чтобы получить внимание зрителя за пределами республики. Марсаан говорил о двуязычии «Иччи» и о завершающей работе над фильмом в Москве, одновременно подчеркивая якутские деньги, местные съемки и актерский состав [4]. Сиэгэн описывала трудности с получением прокатных удостоверений как свой опыт работы в индустрии [8]. Это свидетельства участников процесса, а не доказательство того, что всякий якутский фильм подвергается одинаковой политике.
Когда ограничение становится прямым
Есть, однако, случай, который невозможно свести к конкуренции за экраны. В сентябре 2023 года российские видеосервисы удалили якутский фильм Степана Бурнашева «Айта» после требования Роскомнадзора; затем Минкультуры отозвало его прокатное удостоверение. В опубликованной записи реестра об отзыве причина не была указана, тогда как претензии регулятора к содержанию картины передавались отдельно [9]. Фильм уже был выпущен и нашел зрителя. Решение ведомств ограничило дальнейшую доступность конкретной якутской картины; это подтвержденный пример административного давления.
Другую ситуацию описывал Владимир Мункуев, режиссер «Нуучча»: в апреле 2022 года он говорил, что удостоверение его фильма не отозвано, но прокат отложен, и выражал сомнение, увидят ли картину зрители [10]. Причины и механизм здесь отличаются от истории «Айты». Вместе случаи показывают, что формальное право на показ еще не гарантирует оный, а возможность спорить с официальной трактовкой национальных отношений для автора не равна свободе распространения готовой работы.
Для культурологического анализа важна сама асимметрия. «Айта» не является хоррором и не рассматривалась как четвертый объект жанрового сравнения. Она нужна, чтобы показать положение индустрии, создавшей «Иччи» и «Пугало»: сильный фильм может столкнуться с ограничением после встречи с федеральными механизмами контроля. «Нуучча» также приводится как пример трудностей обращения фильма, а не как доказательство, что все режиссеры саха пережили одинаковую судьбу. Когда авторы вынуждены заранее учитывать риск запрета, сужается пространство для тем и интонаций, даже если само это влияние невозможно измерить кассовой таблицей.
Почему сила не равна власти
В этом и заключается неравенство, о котором стоит говорить без преувеличений. Русскоязычный массовый хоррор может опереться на уже знакомую аудитории Бабу-ягу и на инфраструктуру широкого российского рынка. Якутский фильм часто должен сперва объяснить себя зрителю и посредникам: почему его язык не помеха, почему локальная история интересна за пределами региона, почему представление о земле или целительнице не следует превращать в набор экзотических знаков. На каждом этапе к нему предъявляют дополнительное требование быть понятным и безопасным для внешнего взгляда.
При этом «Иччи» и «Пугало» показывают, что якутское кино не нуждается в подражании центральному шаблону, чтобы быть сильным. Там, где «Яга» использует готовое узнавание сказочного персонажа, Марсаан строит мир с собственными правилами, а Давыдов меняет саму позицию зрителя по отношению к «страшному» человеку. Именно в такой сложности их художественное преимущество в данном сравнении. Их положение в прокате говорит не об эстетической слабости, а о неравном доступе к экрану и, в отдельных подтвержденных случаях, о прямом ограничении распространения.
Поэтому тезис статьи звучит определенно: в работе с культурной памятью и неоднозначностью страха выбранные якутские фильмы сильнее выбранного русского фольклорного хоррора. Но сила искусства не равна институциональной власти. Якутская аудитория помогает этому кино существовать; общероссийский рынок дает ему существенно меньше пространства, а решения государственных органов уже ограничивали показ отдельных якутских картин. Чтобы видеть эту разницу, достаточно сравнивать не только суммы сборов и известность имен, но и то, чьи истории получают право оставаться доступными зрителю.
ИСТОЧНИКИ
[1] QS Films. «Яга. Кошмар тёмного леса». [https://qsfilms.com/yaga];
[2] Интервью Святослава Подгаевского. «На съемках хоррора всегда хохот». Коммерсантъ, 2018. [https://www.kommersant.ru/doc/3675255];
[3] Интервью Дмитрия Давыдова о якутских мифах, знахарях и экзотическом кинематографе. Афиша Daily, 2021. [https://daily.afisha.ru/cinema/19019-rezhisser-pugala-dmitri...];
[4] Интервью Костаса Марсаана. RussoRosso. [https://russorosso.ru/features/interviews/kostas-marsaan-o-y...];
[5] Сборы якутского кинематографа в 2024 году. ЯСИА со ссылкой на пресс-службу главы и правительства республики. [https://ysia.ru/sbory-yakutskogo-kinematografa-dostigli-isto...];
[6] Отраслевые исследования Фонда кино. «Российская киноиндустрия 2024». [https://resources.fond-kino.ru/eais/RK/RK-2024_web.pdf];
[7] А. Саввин. «Как якутское кино превращается в индустрию». Обзор данных ЕАИС. [https://hlebmedia.ru/kak-yakutskoe-kino-prevrashhaetsya-v-in...];
[8] Интервью продюсера Марианны Сиэгэн о прокате якутских фильмов. Кинопоиск, 2024. [https://www.kinopoisk.ru/media/article/4009417/?utm_referrer...];
[9] Сообщение об отзыве прокатного удостоверения у «Айты» по данным реестра Минкультуры. Интерфакс, 2023. [https://www.interfax.ru/culture/922934];
[10] Интервью Владимира Мункуева о судьбе фильма «Нуучча». Sakhaday, 2022. [https://sakhaday.ru/news/rezhisser-vladimir-munkuev-o-cenzur...].
Показать полностью