Тварь поднялась из трещины медленно, как будто не торопясь. Она не пряталась в тенях - она была тенью. Огромная, бесформенная, сотканная из черноты, в которой не отражался даже свет магического посоха Аманисы. Только глаза - шесть глаз, раскиданных по аморфному телу без всякого порядка. Они горели белым. Холодным, стерильным светом, как горят умирающие звёзды. Там, где этот свет касался камней, камни старели. Крошились в пыль. Умирали.

- Шорох, - выдохнул старый маг, и в его голосе было что-то, чего Синистар никогда раньше не слышал.

Страх. Не за себя. За них.

- Как..? - начал Синистар, но тварь уже двинулась.

Никто не успел среагировать. Она не прыгала. Она перетекла - из одной точки в другую, мгновенно, без движения. И ударила.

Не когтями. Не клыками. Просто прошла сквозь строй. И там, где она прошла, остался след - полоса небытия на земле. Аманиса успела вскинуть щит, но тварь даже не заметила его. Щит лопнул, как пузырь. Аманиса отлетела в сторону, ударилась о валун и затихла.

- Аманиса! - закричал Синистар.

Клинок уже был в его руке. Тёмное лезвие, закалённое магией Тени, вспыхнуло пурпурным. Карие глаза горели не хуже клинка. Он выбросил вперёд левую руку и заклинание сорвалось с ладони - луч, чёрный в центре, с пурпурным свечением по краям. Тот самый, что разрывал до этого врагов в клочья.

Луч ударил тварь в бок. И - ничего не произошло.

Чернота даже не колыхнулась. Только один из белых глаз медленно, лениво развернулся в сторону Синистара. И тварь издала звук - не рёв, не вой. Тишину. Глубокую, звенящую тишину, которая давила на уши и заставляла сердце биться медленнее. Слишком медленно.

- Синистар! - прохрипел старый маг. - Уводи её! Уводи Аманису!

Синистар не спорил. Он метнулся к валуну, где лежала волшебница. Жива. Дышит. Но из уха текла тонкая струйка крови, и губы были бледны.

А Тарион уже стоял между ними и тварью.

Посох - старое, сто раз чиненое дерево - он держал обеими руками. Плащ, порванный после прошлых битв, хлестал по ветру. Яркие глаза смотрели прямо вперёд - туда, где белели глаза твари.

- Тебе не видать их, — сказал он, стиснув зубы.

И тварь ударила снова. С силой, со злостью, узнав старого врага.

На этот раз - не мимо. Чёрный отросток, возникший из ниоткуда, ударил Тариона в грудь. Не пронзил - вошёл, как входит вода в песок. И там, где он коснулся его, плоть начала стареть и рассыпаться.

Тарион не закричал. Он только выдохнул - длинно, прерывисто, как человек, который долго бежал и наконец остановился. Его пальцы, сжимавшие посох, побелели. Но он не упал.

И тогда заговорил Синистар.

Не крик. Не заклинание. Договор. Слова падали, как камни в глубокий колодец, и каждое из них отдавалось в груди болью. Он не закрывал разлом на этот раз. Он звал. Звал того, кто дал ему силу. Того, кто жил в тенях и питался ими.

И тени вокруг ожили.

Они рванулись к твари, впились в неё тысячью чёрных нитей. Тварь вздрогнула - впервые за бой. Белые глаза заметались. Тишина сменилась скрежетом, от которого крошились камни.

Синистар шагнул вперёд. Клинок в его руке пылал уже не пурпуром - ослепительной, режущей глаз белизной. Светом, который не греет. Светом, который уничтожает.

После прыжка к твари он вонзил клинок в центр чёрного тела.

Тварь взвыла. Теперь - по-настоящему. И начала опадать, как гнилая листва, как пепел, как сон. Через несколько мгновений на земле осталось только пятно. Даже не пепел. Просто место, где никогда ничего не вырастет.

Тарион упал на колени. Посох выпал из его рук и покатился по камням. Лицо было серым - не от пыли, а от того, что отросток успел сделать. Плоть на груди, там, где коснулась тварь, была старой. Слишком старой. Как будто он прожил ещё сто лет за один удар сердца.

Синистар подхватил его, не дав упасть. Старый маг хрипел..но дышал. Как и Аманиса. А Синистар пытался осознать, что он сделал.

Что еще за кебастос вырвался?.. Пофиг. Глаза. Теперь надо попробовать открыть их. Они же у меня есть? Есть, открылись...

— Ох ты ж Божья срань!

На моей груди лежала мертвая крыса. Кое-как пошевелив туловищем, я сбросил тушку на пол, куда она шлепнулась с противным звуком.

Скрипя суставами я попытался встать. Получилось, но правда только сесть. Дальше силенок не хватило. В глазах снова потемнело, и появилась отдышавшись. Как будто десять вагонов с углем разгрузил. Пиздец…

Где я? Огляделся. Какое-то маленькое помещение, шага четыре в обе стороны. Под потолком что-то вроде масляного фонаря, который давал тусклый свет. Но его хватало, для моей каморки. Слева стон сена. С виду уже подгнивает.

Видать я давно здесь. Или нет. Непонятно.

Внезапно в спину что-то ощутимо толкнуло и я услышал глухой звук удара.

— Грх-х, иэ-э-эх, грх-х-х!

Твою мать! Я в момент оказался на ногах. Поскуливая от боли, развернулся. Чуть не сблевал из-за гудящей головы, но сдержался. А в следующую секунду отшатнулся.

Прямо передо мной была деревянная дверь с решетчатым окошечком. За прутьями маячил какой-то силуэт. И этот кто-то нечленораздельно рычал и вздыхал.

— Гры-ы-х!..

Мать моя! Где я? Кто я? Кстати да, кто я, действительно? Не помню. Но об этом подумаем позже. Сейчас первая задача — понять, что за тварь снаружи.

Сама дверь выглядит, вроде бы, крепкой. Но это не значит, что в следующую секунду этот кто-то не снесет ее с петель.

Еще один удар. Да сука! Я до сих пор не могу шевелиться нормально, а ты тут ломишься.

— Отвяжись, паскуда! — крикнул ему я. Чудище в ответ только довольно заурчало.

Что же делать-то? Оглядел еще раз мою камеру. Хрен ли толку, пустота. Разве что под сеном есть что-то стоящее.

Через несколько секунд стог уже разметался по полу. Ничего кроме маленькой веточки там не было. Не судьба.

Тварь, между тем, ломилась в дверь. Видимо голодная была, не кормили давно. Чем вообще она питается? Судя по ее упорному желанию пробраться ко мне... Человечиной, видать. Как-то не хочется дохнуть. Ничего еще не понял, даже имени своего никак припомнить не могу. И сразу на корм какой-то хтони. Нужно что-то придумать.

— Эи-и-их, гры-ы-х!

— Я с тобой полностью согласен, что бы ты не утверждала, — сказал я, продолжая думать, что делать дальше.

Мой сосед снаружи, тем временем, решил добавить настойчивости. Ломиться внутрь он начал так, что дверь аж заходила ходуном...

— Твою мать! — не сдержался снова я. Дверь оказалась не заперта. Просто открывалась наружу. И сейчас этот некто начал долбить так, что от каждого удара она отскакивала от косяка и возвращалась назад.

А времени-то у меня, оказывается, и нет. Если у этого чудища есть хоть немного мозгов, то скоро оно поймет, что можно не пытаться пробить такую надежную и непреодолимую преграду, а просто ее открыть. Страшно, сука!

И тут мое внимание привлекла досочка... Чертова доска на двери, которая отходила с каждым ударом. Еще немного и она вылетит.

Хах. Вылетит прямо ко мне. Бинго, твою мать! Этой доской я хоть как-то смогу защитить свою бренную тушку. Ну или отсрочить тот момент, когда я (да кто я такой-то, блять?!) пущусь на ужин моему дружку.

Удар, удар. Доска отошла настолько, чтобы я смог просунуть пальцы и дернуть ее на себя. Опрометчивое решение, я этих самых пальцев мог лишиться сразу же. Но повезло. Я остался цел, и у меня в руках теперь оказалось самое настоящее оружие! Да еще и с одним гвоздем с одной стороны.

Не обращая внимания на потемнение перед глазами, я перехватил свой импровизированный меч поудобнее, насколько вообще позволяла это сделать старая рассохшаяся доска. Собрался с силами и со всей дури (ха-ха, точнее с ее остатков) пнул дверь.

— Уэ-эрх! — раздался недовольный возглас. Сразу за ним я услышал грохот падающего тела. Хотел бы сказать, что я выскочил из камеры, но нет. Просто быстро вышел.

Передо мной на полу лежал труп. В самом прямом смысле. Истлевшие лохмотья еле прикрывали кожу, которая сплошь и рядом была покрыта гнилыми пятнами. На бедрах ткани вообще не было, поэтому я успел рассмотреть, что член мертвеца, видимо, давно сгнил или отвалился. Лицо у чудища уже бы не позволило родственникам опознать умершего. Кожа местами лопнула, обнажив уже даже не мышцы, а кости. Носа не было, один глаз отправился вслед за ним. Его правый собрат яростно вращался. Видимо труп пытался понять, какого хрен он только что долбил дверь, пытаясь добраться до вкусной закуски, а теперь лежит на холодном камне.

Не уверен, впрочем, что мертвые чувствуют холод. Кстати. Это значит, что я не мертвый. Ведь я-то холод чувствовал очень хорошо.

Не давая твари опомниться, я несколько раз ударил ее по голове. Выходило плохо, сил не было никаких, да и боль во всем теле еще никуда не делась. Пытался попасть гвоздем в оставшийся глаз, чтобы, если не убить, то ослепить точно. И вроде даже удалось, но залившая все зелено-красная жижа мешала убедиться в этом.

— Гры-ы-ыхры-ых... — вздохнул тот и затих.

Я, задыхаясь, упал сначала на колени, а затем сразу же грохнулся на каменный пол рядом с неудавшимся охотником.

— Сука-а-а! — простонал я.

Глаза закрывались, пытаясь не потерять сознание, я начал дышать носом, но запах трупа быстро отбил это желание.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

Надпись появилась перед глазами настолько же внезапно, насколько начал долбиться в дверь этот мертвяк. Я не успел отойти от шока, как на ее место пришла следующая:

[УБИВ ВОССТАВШЕГО, ВЫ ДОСТИГЛИ ПЕРВОГО УРОВНЯ].

Продолжение следует...

Хей-хей! А вот вам на выходных внезапный подгон. И нет, не Нежич, не кидайтесь тапками. Вот решил попробовать себя в таком жанре, благо мысля зародилась.

Не буде распыляться, поэтому всех обнял, приподнял, доску всем в руки вручил, отбивайтесь от мертвяков сами)))

Ссылки все еще в ахуе от жары, чесслово. 34 градуса блять

https://author.today/u/nikkitoxic
https://t.me/nikkitoxic
Там на бусти самый мой первый рассказ-хуесказ. Мало ли кому будет интересно https://boosty.to/nikkitoxic

Андрей, накинув простую рабочую рубаху, молча руководил процессом, опираясь на посох. Рядом пыхтел от напряжения тягловый мерин: мощную пеньковую лебедку через блок-колесо Гая Валерия обвязали вокруг мертвого трехсотлетнего пня. Андрей подал знак, рабы налегли на деревянные вороты (рычаги), мерин дернул — и чудовищный корень с чавкающим, вырывающим кубический метр почвы грохотом капитулировал, переворачиваясь на бок и оставляя яму для посадки виноградных траншей (по той самой "умной технологии глубокой посадки с камнем", которую внедрил Агроном).

Но физический труд был ничто в сравнении с моральным гноищем, царившим внутри каторги.

Из группы каторжан, месивших глину у следующего вывороченного ствола, внезапно отделилась ссутулившаяся фигура. Расталкивая локтями тяжело дышащих балтов, бывший воин бросил заступ. С жутким хриплым мычанием человек бросился бежать прямо сквозь вязкую весеннюю слякоть — к сапогам спокойно стоящего на холмике Андрея.

— Держать!! Стой, сука! — взревел немец Гунтер, на ходу вытягивая кожаную длинную плеть, но было поздно.

Грязный, изодранный в клочья человек с размаху рухнул на оба промокших колена, по пояс в ледяную жижу, прямо перед ногами Инженера. Глухо звякнула кандальная цепь.

Андрей опустил невозмутимые, тяжелые серые глаза. Перед ним в грязи ползал Радко.

Еще полгода назад это был цвет дружины князя Боривоя. Элитный молодой рубака-мечник. Человек, брызгавший наглостью, когда пытался силой похитить из "Щучьей заводи" Ярину под личиной волколака; опытный мародер, чувствовавший себя бессмертным "легионером леса", чьи мускулы лопались от сытости и жестокости.

Теперь это была затравленная, постаревшая на десять лет тень человека. Его руки с разодранными до кости мозолями дрожали так крупно, что пальцы не складывались. Вокруг левого глаза расплывался страшный, почерневший свежий фингал. Лицо опухло от непрерывных жестоких побоев, нижняя челюсть сворочена, несколько выбитых передних зубов оголили провалившиеся грязные десна. Но главное — в его воспаленных красных зрачках билась абсолютная, затравленная истерика сломанного животного.

— Господин… Княже Великий… Спаситель Вдыхающий… — рыдая взахлеб, выдавливая из себя униженные слова и пуская по подбородку слюни вперемешку со слезами, заверещал Радко. Он тянул трясущиеся изможденные кисти, силясь схватить края Андреева кафтана, но Андрей едва заметным брезгливым движением сапога отступил на полшага.

— Владыка… молю богами!! Прикажи… пусть прикончат меня тут топором… Или повесь! Не кидай меня обратно в барак к ним!! Не возвращай в этот ад! Я больше не вывезу этой скотобойни! — скулил бывший головорез, надрывно цепляя мерзлую землю пальцами.

Гунтер с плетью, подоспевший сзади, грубо схватил Радко за шиворот изодранной рубахи и потянул вверх, как паршивого щенка, но пленник извернулся и в отчаянии впился когтями в дерн.

Андрей даже не моргнул, выслушивая этот жалобный стон разрушенного самомнения.

Причина такого "сдвига" Радко лежала не в ударах немецкой плети надсмотрщика Гунтера. Плеть била только за простой в работе.

Настоящий ад Радко обеспечили свои же собственные собратья-вассалы. В тесной, душной мгле общего карцера лишенные лоска бывшие «боевые побратимы» искали виновника своего краха. Радко был тем, кто тогда уговорил всю группу напасть на деревню Сома, он был самым "амбициозным". И теперь эти озверевшие от отчаяния, обозленные крушением сытой феодальной жизни славянские дружинники и князья — каждую гребанную холодную ночь жестоко, планомерно и безжалостно мстили ему. Избивали под нарами в темноте. Отворачивались от него. Ломали кости, унижали так, как могут делать только разочарованные бывшие сообщники. Он попал в самую низшую касту измывательств в собственной банде. «Свои», как всегда, ломали психологию в десять раз быстрее чужих оков.

— Я кровью служить готов, Белый Царь! Я собакой в псарне лягу! До смерти буду ползать за твоими пятками!! Прости мой гонор поганый... Молю!!! Лишь бы не обратно в карьер с этими... мразями... они же сожрут меня там в темноте, Андрий! Помилуй, Великий!

Вокруг повисла суровая, звонкая тишина, нарушаемая только шипением тяжелого дыхания рабской колонны, что жадно и зло смотрела на позорящегося в слякоти экс-бойца. Зарина и Этери, наблюдавшие сцену из-под деревянных козырьков забора, холодно улыбались. Право Сильного диктовало смерть молящим о милосердии — они не заслуживали ни капли степной жалости.

Андрей с секунду смотрел на скулящую личинку в луже, чье чванство, убивающее крестьян, полностью стерлось под тяжестью придуманного Агрономом бетонного социума. Идеалист в душе 21-го века должен был бы смилостивиться, поднять человека из грязи... дать шанс на исправление.

Инженер-диктатор, которому для внедрения Римского законодательства в глуши не нужны были предатели, молча засунул холодную левую руку глубоко в кожаный поясной ремень. Ни один мускул на его изрезанном жестким февральским балтийским холодом лице не смягчился.

Он склонил подбородок и глухим, безжалостно тихим и равнодушным, канцелярским тоном присяжного, перекрывшим все вопли лесной ватаги, процедил:

— Ты еще не закрыл передо мной смету своего Долга перед моей артелью. Твои стонущие слёзы кирпичной кладки не вяжут и камня из лунок не тянут... Ты утащил из "Утеса" десять моих волчьих шкур и ударил моего старика. Свою работу и свою грызню в бараке — терпи молча, собака. Пока Юлины балансовые доски не спишут последнюю телегу отработанного камня, миловать твое горло никто в этом лесу не собирается. Посадишь на поле сорок лоз винограда к закату... иначе лишишься утренней порции каши, мародер.

Скорчившегося на коленях Радко затрясло так сильно, что звякнула кандальная скоба на обмороженных щиколотках. Это было дно абсолютной безнадеги, сошедшей с губ бессердечного Судьи.

— Оттяните его обратно к рычагам! Если порвет корни лозы или помнет лопатой чубук в земле — кидайте его на тяжелый настил в "Особую Камеру" Боривоя! Впрягаем цепи... Дальше, живее! — резко отчеканил приказ Гунтеру стоявший на облучке надсмотрщик Клаус. Немецкие лесовики бесцеремонно вздернули заливающегося беспомощным мычанием бывшего дружинника за волосы, содрав с лужи, и толчками погнали сломленную единицу труда обратно в строй выгребающих черную землю невольников.

Тоталитарная машина "Строителя цивилизации" с методичной слепотой шестеренок продолжала перемалывать людские пороки, превращая даже слезы и отчаяние вчерашней "Аристократии" в банальный расходник для теплоизоляции лозы Vitis vinifera. Виноград обещал вызреть на чужом просоленном страхом горбу невероятно сладким к осени: мезозой Европы окупался железной палкой Бухгалтера.

Тепло Скифских Звезд (Ожидание Смысла)

К ночи, когда промозглый мартовский ливень смыл остатки дневной суеты, а гипокауст раскалил каменные полы теремов, тело Инженера, переполненное чудовищной многонедельной дипломатической перегрузкой с конунгами Варягов и физической напряженной усталостью посадок на плацу, окончательно отказало бороться со стрессом.

Окутавшая Городище плотная, бескрайняя тьма леса загнала всех по углам. Агроном, даже не разоблачаясь от нижней теплой конопляной суконной поддевки, намертво, словно убитый мечом легионер, завалился спиной поверх медвежьей циновки в своей изолированной широкой опочивальне и мгновенно, до звона в висках провалился в густое, ледяное и черное беспамятство забытья. Не было ни сил стягивать ремень, ни возможности анализировать ошибки; организм требовал тотального системного отключения на клеточном уровне.

Глухой сон без сновидений сомкнулся, поглотив Вождя целиком...

...Поэтому он не сразу услышал едва различимый, мягкий и несмелый щелчок поддавающейся кованой дверной щеколды. Тихо скрипнули новые дубовые половицы. Прохладный сквозняк невидимым покрывалом заполз поверх накинутого теплого полушубка, взъерошив дыхание спящего Агронома.

Инстинкт боевого зверя 5-го столетия ударил Андрею в сонную артерию мощной сиреной!

Воля человека, выжившего в ножевых облавах Кудеса, перехватив вслепую спрятанный под шкурой холодный кинжал, выбросила Андрея на границу агрессивной готовности порвать шею вошедшему еще до момента, как раскроются слипшиеся сонные ресницы...

Его глаза рывком, щелево, маньячным локатором прорезали густую тьму терема. Инженер готов был рефлекторно разрядить короткий арбалет (из-под спины)...

И тут занесенная от убийственного напряжения мускульная связка в грудине мягко обмякла, выдохнув адреналин наружу.

Перед Андреем, в отблесках сиреневато-остывающей печурки... В полушаге от тяжелой кромки досок ложа... неподвижно, робкой темной стройной тенью возвышалась тонкая смуглая фигура. Не было ни ядов "Богинь Угров", ни масок чужаков из тьмы.

Сайрин. Дочь скифского златокузнеца Таргитая.

Девушка с диких восточных привольных плато Сарматии, сменившая свой роскошный сверкающий станко-золотом фартук (в котором вытачивала Изумрудные диадемы до рези в зрачках для посольства Конунга Ладоги всю эту чертову долгую неделю его отсутствия в тайге) — на невесомое ночное серое рубище домашней простушки.

Темная ювелирша стояла молча, плотно, словно перепуганный промокший ворон, обхватив себя обеими гибкими, стертыми об пассатижи смуглыми кистями за плечи. Девичьи босые пальцы её узких изящных ног без сапожек бесшумно впились в прогретое деревянное древо пола горницы.

Скифянка не произнесла ни одного громкого или игривого слова, как это часто исполняли завлекающие пахана пьяные славянские мазанные оравы-наложницы в хмельном загуле. Её широкие, миндалевидные кошачьи карие очи горели из сумерек какой-то застывшей, безмерно уставшей мольбой. Болью, напластовавшейся от бесчеловечного и чужеродного страха этого железного лесного бастиона без малейшего лучика солнца её сгинувшего в гниении родимого жаркого Юга. Юная Сайрин до иссечения фаланг тянула в кузне свою тонкую волосок-вязь золота (Оружия Роскоши "Патрон-монополии"), пока вокруг гибли от паралитиков балты и гремели снеговые щиты Вульфа. Её молодая женская нетронутая психика буквально надломилась под стальным гулом механического ада Андрея, убаюканная лишь животным влечением спрятаться где-нибудь в тихом спасительном теплом туннеле.

Она без звука отдернула за края тяжелую лохматую волчью меховую полость у изголовья Агронома и робким, извиняющимся движением забралась прямо на жесткие Андреевы простыни.

Ни тени дешевой сексуальной распущенности, ни вызывающе обнаженной брутальной "подачи товара", какую еще месяц назад так безукоризненно натянула ему в уродливой "ядовитой палатке-игнора" Влада (Био-Айдол из Кореи). Сайрин в своей искренней ранимости потянулась не в объятия к соблазнителю. Девушка юркнула на край, съежилась комочком с коленками к своему тонкому подбородку, плотно отворачиваясь от пышащего незримым агрессивным пафосом огромного мужика лицом к стылой стене сруба. Дикарка лишь судорожно подтянула впалый теплый кусок тяжелой мужской Андреевой шкуры на свое вечно мерзнущее худенькое, скучающее по домашнему материнскому южному солнышку Степное лебединое крылышко.

Её ровное дыхание вдруг мелко и прерывисто содрогнулось, сбив ритм. С губ золотодобытчицы сорвался крошечный тихий скулящий писк невыносимой душевной перегрузки, который девчонки выдают, только почувствовав недосягаемую безопасную опору Отца, закрывшую на глухие засовы этот черный метеоритный пятый век навсегда. Девочке не хватало простого человеческого био-покоя: посидеть с тем Единственным в этой Свинообразной Империи лесопилок человеком из Высшего Сознания. Почувствовать тепло Замкнутой за Спиною Мужика Великой Двери От всех Невзгод Азии. С ним было Страшно-Уютно: Смерть суда даже на пушечный метре бы без спросу в сени Владыки Печи не осмелилась шагнуть! Сайрин притащилась лечь «С Ним в Ногах», как покорная лиса за спину тигру — выбивая капли утешительного, бесцельного остывания души без ночных "воя баб, счетчиков и рева Римских Ворчуний"...

Окоченевший и циничный мозг Владыки инженеров медленно расслабился. Упрятанный "под колено" боевой арсенальный тесак тихо осел в тисненые кожаные потайные крепления. Андрей — прокрученный фаршем волевых приказов администратора за эти жуткие месяцы удержания Ковчега Цивилизации... медленно опустил напряженные глаза в сопящий комок трясущейся рядом чумазой детворы золотой выделки скифов. И сердце его сдавленно умерило свой жестко чеканящий такт полководца. Владыка огромной империи вдруг ощутил спазматическую искреннюю щемящую горечь этой святой чистейшей «наивной безотказности одиночества девочки».

Человек Будущего шумно сглотнул воздух 5-го столетия и даже не моргнув плотоядностью. Технократ отбросил циничность власти лопаты. В безмятежной тиши ледяного северного бревенчатого купола Вождь Городища молчаливо, широко... бережной левой сухой изработанной широченной мужской лапищей... абсолютно, словно гранитным куском горной стены, спокойно подоткнул тяжелую сосновую тулуп-подстилку вокруг вздрагивающих худых оголенных ножек спящей ювелирши Сайрин. Отделил дикую бездну Стужи лесов — горячим панцирем оберега старшего брата от ее грызущего мрачного стресса. Убрав сутулость от бесконечной резки камней из её перетянутой девической напрягшейся лопаточной осанки своей горящей ладонью в мягкое успокаивающее, "Обогревное Опекание".

И, подтянув ближе свое усталое бронированное плечо к затылку Скифянки (предоставив ей этот свой живой нерушимый опорно-тыльный монолит как величайший вакуум защиты с теплом заснувшего ковчега) Андрей просто медленно, не проронив в бездонную и гулкую ночную мозаику лесных кошмаров Евразии больше ни звука... сам закрыл оттягивающиеся песком суровости и войны утомленные веки, окончательно, ровно задышав глубоким крепким бессознательным обмороком Мира. Заглушенная тихой неразлучной спячкой спинами друг ко другу, измученная варварскими зимами платоническая слиянность "Симбиотического Очага Отдохновения Индустрии"... Засыпала глубже шведовых штормов, до утренних ударов лесозаготовок Гая в новый рассвет Окружающей Перемолотой Ойкумены Будущей Жизни Южной Прорывности Машин!!! Пыточные века оставили Дворец на попечительство Сновидным Спокойствием Тех Нации Селян.

Скрип тяжелых двустворчатых дверей прозвучал как выстрел.

— Всем склониться перед Императором! — рявкнул Райдер Герц, министр внутренних дел. Его голос, усиленный акустикой зала, ударил по барабанным перепонкам.

Аристократы вскочили, единым движением склоняя головы.

Кассиан Гроц, первый Император Великой Эдемской Империи, вошел в зал так, словно гравитации для него не существовало. Он двигался быстро, бесшумно. На нем был глухой черный мундир без единого ордена, резко контрастирующий с его болезненно-серым, осунувшимся лицом. За последний год — с тех пор как в теракте погибла императрица — Гроц превратился в тень самого себя. Но это была тень, способная перерезать горло целой галактике.

Он небрежно бросил дата-пад на трибуну, украшенную гербом правящей династии — хищной птицей, сжимающей в когтях череп.

— Совещание будет коротким, — голос Императора был тихим, шелестящим, но он пробирал до костей. — Садитесь.

Зал с шорохом опустился в кресла. Кассиан окинул собрание взглядом, и на его губах заиграла маниакальная, пугающая улыбка.

— Большинство из вас уже догадывается, почему мы здесь. Для остальных поясню: сегодня утром нам вонзили нож в самое сердце. То, что неделю назад вы, идиоты из профильных министерств, называли «случайными происшествиями на рабовладельческих мануфактурах», оказалось началом конца. Многоуважаемый аристократ Саймон Элсайд, этот борец за мифическую свободу, официально объявил нам войну. Восемьсот детей. Восемьсот, господа. Школа в Центральном секторе превратилась в пепел.

Кто-то из делегации Лоисов издал сдавленный стрекот. Гроц перевел ледяной взгляд на дальний конец стола.

— Глава Службы Эдемской Безопасности. Никс ор-Лойд. Встать.

Высокий, статный мужчина в форме СЭБ поднялся. Его руки, обычно твердо лежащие на рукояти табельного излучателя, сейчас едва заметно дрожали.

— Мой Император, — сглотнув, произнес он.

— Никс. Ты лично предоставлял мне отчеты, — Гроц медленно спустился с помоста, направляясь к нему. Шаг. Еще шаг. — Я читал каждую страницу. Каждую сноску. И знаешь, что я там увидел? Полную, абсолютную ложь. Как твой отдел допустил формирование оппозиции? Как вы упустили Саймона Элсайда, который, черт возьми, до вчерашнего дня пил вино в этих самых залах?!

— Ваше Величество, — голос Никса сорвался на хрип. — Мы работали на пределе. У нас не хватает финансирования, агентурная сеть в нижних секторах истощена… По закону СЭБ не имеет права задерживать представителей верховной аристократии без санкции Сената! Саймон Элсайд…

— Саймон Элсайд больше не аристократ, — отрезал Император, останавливаясь вплотную к главе безопасности. — Он ничтожество. Террорист. А ты, Никс, лжец. Ты знал о его связях. Знал о ячейках «Интер-Эдема».

Никс побледнел так, что стал сливаться с белым воротником своего мундира.

— Я... были только слухи, Ваше Величество. Бездоказательные...

— Бардак, — выплюнул Кассиан, разворачиваясь на каблуках. — Смердящий бардак в органах безопасности. Райдер!

Министр внутренних дел, стоявший по правую руку от трибуны, вытянулся:

— Да, Ваше Величество.

— С этого дня я ввожу протокол «Очищение». Указом короны формируются Карательные корпуса. Любые вспышки недовольства, любые симпатии к так называемому Эдему без монархии — подавлять на месте. Без судов. Без следствия. Расстрел. Главой корпусов назначаешься ты, Райдер.

— Это честь для меня, мой Император, — Райдер Герц поклонился. В его глазах не было радости. Только глухая, выжженная пустота. Сегодня утром в той самой школе сгорела его девятилетняя дочь. Лиса.

— А что касается вас, Никс ор-Лойд... — Император не оборачиваясь махнул рукой. Двое гвардейцев в силовой броне шагнули из теней, наставив на главу СЭБ шоковые пики. — По законам военного времени вы приговариваетесь к публичной казни за государственную измену.

Никс рухнул на колени, ломая идеальную осанку.

— Ваше Величество! Пощадите! Я знаю, где будет следующий удар! Умоляю, я могу быть полезен!

Кассиан Гроц остановился. Медленно, словно пробуя слова на вкус, он рассмеялся. Смех был сухим и страшным.

— Думаешь, я не знаю, Никс? Думаешь, Императору нужны твои крохи? — он подошел к стоящему на коленях человеку, наклонился и прошептал так, чтобы слышал только он и Райдер: — Я дам тебе жизнь. Но ты будешь цепным псом Райдера. Вырвешь для него сердце Элсайда из груди — и, возможно, я разрешу тебе умереть быстро. Вон отсюда. Оба. Райдер, допроси сестру Элсайда. Ее взяли час назад у космопорта.

Нижние уровни Императорского дворца пахли сыростью, озоном и запекшейся кровью. Здесь не было мрамора и золота — только голый феррокрит и тусклые люминесцентные лампы.

Райдер Герц вошел в допросную. Нога, задетая осколком при утреннем взрыве, пульсировала болью, но он даже не хромал.

В центре камеры, прикованная к стальному стулу силовыми наручниками, сидела София Элсайд. Тридцать пять лет. Темные волосы разметались по лицу, на скуле наливался синяком след от удара прикладом. Но стоило Райдеру войти, как она вскинула голову. В ее глазах не было животного ужаса Никса ор-Лойда. В них горела ярость.

— Министр Герц, — ее губы изогнулись в презрительной усмешке. — Лично спустились в преисподнюю? Какая честь.

Райдер бросил на железный стол папку. Пододвинул стул. Сел напротив.

— Ваш брат сегодня утром сжег восемьсот детей, София.

— Мой брат борется за свободу, — отрезала она.

— Восемьсот детей! — Райдер ударил кулаком по столу так, что папка подскочила. Его самообладание дало трещину. — Вы будете оправдывать это идеологией?

— А вы будете оправдывать то, что Империя загнала миллионы людей в долговое рабство? — София подалась вперед, насколько позволяли магнитные замки. — Сколько сотен тысяч погибает в рудниках Кварга каждый год, чтобы вы могли носить этот шелк? Мой брат бил по инфраструктуре! По пустым складам! То, что произошло в школе — ошибка навигации или ваша же провокация! Саймон никогда бы не отдал такой приказ!

— Моя дочь была там, — тихо, почти шепотом произнес Райдер.

София осеклась. Ярость в ее глазах на секунду сменилась растерянностью.

— Мне… мне жаль, Райдер. Правда. Но это война. Вы сами ее начали триста лет назад, когда Кассиан убил парламент. Вы стерли в порошок само понятие демократии. Вы расстреляли наших родителей только за то, что они читали запрещенную конституцию старой Федерации!

— Где он? — голос Герца снова стал холодным, мертвым.

— Не знаю.

— Врете.

— Проверяйте, — она откинулась на спинку стула. — Саймон перестал делиться со мной планами полгода назад. Сказал, что за мной следят. И был прав. Можете пытать меня. Можете отдать в руки Карательного корпуса. Я выросла в мире, где жизнь не стоит ничего. Болью меня не напугать.

Райдер смотрел на нее долгим, немигающим взглядом. Он был лучшим следователем в Империи и умел читать микровыражения. Она не лгала. По крайней мере, о местоположении брата.

Но она знала что-то еще.

— Он упоминал старые карты, — вдруг тихо сказала София, глядя в стену. У Райдера дрогнул мускул на лице. — Карты первых колонистов. Канализационные коллекторы под Восточным сектором, уходящие на десятки километров вглубь коры. Там можно спрятать целую армию. Это все, что я знаю.

Райдер молча поднялся.

— Что теперь со мной будет? — спросила она ему в спину.

— Вы останетесь здесь, — сухо ответил он. — До тех пор, пока мы не возьмем вашего брата.

Коридоры западной галереи тонули в полумраке. Кассиан Гроц ненавидел это крыло дворца — здесь висели портреты свергнутых им спикеров старой Федерации, оставленные как трофеи. Райдер шел медленно, давая израненной ноге передышку. Ему нужно было мобилизовать войска. Начать рейды по Восточному сектору. И похоронить дочь.

— Райдер.

Голос, раздавшийся из тени массивной колонны, заставил министра мгновенно положить ладонь на кобуру излучателя.

Из мрака шагнул Артемий. Девятнадцатилетний кронпринц, единственный наследник престола. В свои годы он выглядел слишком хрупким: растрепанные каштановые кудри, бледная кожа, простой темный камзол без золотого шитья, которое так любил двор. За спиной отца Артемия называли блаженным. Книжным червем. Разочарованием Империи.

Но сейчас, в тусклом свете галереи, Райдер увидел то, чего никто не замечал. Радужки глаз кронпринца слабо, почти неуловимо светились расплавленным золотом.

— Ваше Высочество, — Райдер убрал руку от оружия и слегка склонил голову. — Не лучшее время для прогулок.

— Я знаю о Лисе. Прими мои соболезнования, — голос юноши был глубоким и неожиданно твердым. Воздух вокруг него казался густым, наэлектризованным. У Райдера заложило уши, как перед грозой.

Псионика. Древний ген, просыпающийся в одном из миллионов. Кассиан Гроц боялся псиоников и приказывал уничтожать их в младенчестве. Он не знал, что вырастил одного под собственным кровом.

— Спасибо, Артемий, — Райдер устало потер переносицу. — Но мне нужно идти. Указ Императора…

— «Очищение», — перебил принц. — Карательные корпуса. Бессудные расстрелы. Отец окончательно сошел с ума от горя и паранойи, Райдер. Ты понимаешь, что этот указ утопит Эдем в крови? За каждого убитого повстанца встанут десять новых. Саймон Элсайд именно этого и добивается.

— Таков приказ.

— А если я дам тебе другой?

Райдер замер. Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом далеких вентиляционных турбин.

— Что вы сказали?

Артемий подошел ближе. Золотистое свечение в его глазах стало ярче. Пространство вокруг них словно исказилось, отрезая их от остального мира невидимым акустическим куполом.

— Империя умирает, Райдер. Рабство, коррупция, бесконечная война с собственным народом. Отец правит на костях. И сегодня он перешел последнюю черту. Я не позволю ему сжечь этот мир дотла.

— Вы предлагаете измену, Ваше Высочество, — прошептал Герц. Рука снова инстинктивно дернулась к кобуре, но пальцы вдруг налились свинцом. Он не мог пошевелиться. Телекинез.

— Я предлагаю спасение, — мягко, но непреклонно ответил Артемий, и невидимая хватка, сковавшая министра, исчезла. — У меня есть верные люди в Гвардии. У меня есть лояльные адмиралы на орбите. Но мне нужен ты, Райдер. Твой контроль над системами внутренней безопасности.

— Переворот... — выдохнул старый безопасник. — Вы хоть понимаете, что начнется гражданская война?

— Она уже началась. Вопрос лишь в том, кто выйдет из нее победителем — тиран, террорист, или мы, — Артемий протянул руку. На его ладони лежал крошечный инфочип. — Здесь план реформ. Отмена рабства, амнистия, конституционная монархия. И протоколы блокировки дворца.

Райдер смотрел на чип. Вся его жизнь была посвящена служению трону. И этот трон только что отнял у него самое дорогое, поручив утопить боль в чужой крови.

— Почему я? — хрипло спросил он.

— Потому что Лиса любила сказки про справедливых рыцарей, — ответил принц. — И потому что ты знаешь, что я прав.

Райдер Герц закрыл глаза. На мгновение перед ним вспыхнули синие ленты в косичках дочери. А когда он открыл их, его рука твердо сжала инфочип.

— Завтра в полночь, Ваше Высочество, — сказал глава Карательного корпуса Империи. — Наш пароль — «синие ленты».

Артемий кивнул, растворяясь в тенях галереи. Гряла буря, и Эдему суждено было умыться кровью прежде, чем наступит рассвет.

Все трое неотрывно, затаив дыхание, смотрели на Андрея сквозь пляшущий свет огромного костра. И в их широко распахнутых глазах было нечто такое, от чего прожженный, жесткий технократ XXI века внезапно ощутил щемящий, тягучий укол чисто отцовской и старшебратской нежности.

Сайрин, обычно державшаяся с ледяной, почти мужской сдержанностью, сейчас кусала губы, комкая край передника. Девушка из умирающего Золотого города Скифии когда-то сбежала с Андреем, спасаясь от замужества за нелюбимым. А здесь она получила собственную мастерскую и власть создавать новые украшения эпохи. И сейчас, видя его живым, она не могла скрыть благоговейной, девичьей дрожи в смуглых руках.

Рядом худенькая Милуша — деревенская девчонка-венедка, на чьи крестьянские плечики Андрей еще полгода назад водрузил гигантскую, страшную тяжесть первой армейской льняной монополии. Девчонка, отчаянно боявшаяся сломать педали своего ткацкого стана, сейчас смотрела на Владыку абсолютно кристальным, преданным взором спасенной собаки.

И Рута. Девочка-альбинос, всегда считавшая себя чудовищем. Для дреговичей она была "порченой тварью", которую тащили жечь. Для Андрея она стала Главврачом, чьими настойками он удержал свою и чужую жизнь над бездной. В её водянисто-красных, инопланетных глазах стояли густые, искренние девичьи слезы чистого счастья.

Всем им едва шел шестнадцатый, от силы семнадцатый год.

«Что же в них бьется так звонко?» — думал Андрей, читая эти искрящиеся взгляды, переполненные щенячьей, святой наивностью. Было ли это чувство первого девичьего порыва? Юношеской влюбленностью в могучего, непреодолимого мужчину, вокруг которого вертелась вся Вселенная? Да. Это была она. Чистая, идеализированная любовь подростков к своему спасителю.

Человек, прошедший мясорубки времен, отлично различал регистры своего тяжелого "многоженского двора". Для всего варварского леса и приезжих купцов статус был однозначным: Андрей — могущественный вождь с огромным гаремом. Местный правитель, который подмял под себя лучших баб региона.

Но только сам Инженер знал реальную, почти парадоксальную суть этого мифического "гарема". В жестоком мире 5-го столетия, сотканном из права кулака, свободная женщина с профессией была невозможна. Её бы разорвали завистники или обратили в бесправный скот заезжие вояки. Андрею пришлось формально взять их всех «под свое крыло», объявив "женами и наложницами Князя", выстроив над ними абсолютный купол юридической и силовой неприкосновенности.

И на этом граница брака заканчивалась.

Суровая Милада была для него гениальной матерью-ключницей, завхозом и опекуном базы, к которой он питал огромное, дочерне-материнское почтение. Надменная римлянка Юлия являлась холодным расчетным механизмом Империи — финансовым партнером, интеллектуальным зеркалом. Этери и Зарина были амазонками, смертоносными союзницами по бою, прикрывающими спину, но остающимися для него лишь верными волчицами-охранницами. Спал Андрей с ними под одними медвежьими тулупами в бараке исключительно потому, что ночью нельзя доверять тепло никому, кроме братьев по оружию. Между ними была верность пролитой крови, а не интима.

Из всех женщин в Городище, которых молва записывала в его ложе, лишь Цвета — упрямая, вымазанная по локоть в глине создательница гончарных труб и печей, чей страстный темперамент лепил глину вместе с его цементом — знала тепло его объятий как настоящего, живого мужчины. Только с ней он разделял тот тяжелый, земной, чувственный такт настоящего единения по ночам, смывая стрессы строек и войн в глухих объятьях "партнера по технологическому творению". Цвета была его единственной настоящей Женщиной в полном смысле этого слова. Остальные были частями государственного мотора, оберегаемого от ржавчины варваров.

А эти три девочки... Рута, Сайрин и Милуша.

Они смотрели на него сквозь дым костров, ожидая сказки.

"Слишком рано взвалившие на свои тощие косточки должности главных мастеров региона... — с глубокой, охраняющей мужской нежностью подумал Андрей. — И не знавшие, как с этой напастью быть, пока я тупо и грубо нависал над ними командиром. Дети же. Просто испуганные птенцы, которые не разучились еще верить".

Использовать их детский, чистый и абсолютный восторг, взять этих "спасенных дочек" в постель, расширяя статус-кво типичного древнего тирана?

Для Андрея это казалось гадким, омерзительным преступлением. Мародерством в детской психике. Это означало бы растоптать их первую, кристальную иллюзию рыцарства, втащить этот редкий кусок Нормальности и Чистоты Будущего обратно в первобытный гной.

«Пускай цветут... Пусть смотрят снизу вверх. Детишкам в этом поганом времени категорически нельзя пропускать их первую, пустую и светлую глупую влюбленность. Я сохраню им этот праздник», — с отцовским спокойствием резюмировал прогрессор.

Андрей отставил тяжелую деревянную кружку. Он не стал хмурить лоб или сухо отдавать приказы, как привыкли хускарлы. Вождь лесов чуть склонил обросшую короткой жесткой бородой голову и... очень мягко, тепло, без всякой леденящей "княжеской" короны, едва заметно подмигнул и легко, одобряюще улыбнулся замерзшей у стены девичьей тройке. Одними глазами. Лишь для них.

Ошеломляющий, пронзительный румянец смущения и дикого, искристого восторга мгновенно затопил все три юные, чумазые мордашки! Их признали. Их любовь была замечена Богом Кузни без злости. Девочки сдавленно пискнули в перепачканные воском и глиной кулачки, спасаясь от нахлынувшего водопада бьющегося сердца. И, подхватив цветастые юбки, они с заливистым, хрустально чистым смехом, соревнуясь друг с дружкой в скорости, сорвались и ринулись убегать прятаться в темноту, за остывающие кирпичи завода. Они убегали перешептываться до утра о Его "настоящем" взгляде.

Андрей провожал их скрывшиеся в тенях силуэты, чувствуя, как намертво впившийся в шею после корейских шпионских разоблачений и шведских кабаков свинцовый нерв потихоньку рассасывается. Как это могут подарить только те, кто любит без оглядки на выгоду и страх орды. Охрана их детских светлых фантазий делала Андрея по-настоящему живым диктатором среди этих жестоких веков.

Биоинженерия весны (Зеленый Архив)

Праздничный угар после возвращения каравана быстро выветрился под напором надвигающейся, беспощадной, но всё еще морозной северной весны пятого века. Лед на реках тяжело стонал и вспучивался грязными полыньями, а снег вокруг Городища начал проседать, обнажая тяжелую, свинцовую слякоть. Природа балансировала на лезвии ножа: земля всё еще спала подо льдом, но солнце уже пригревало макушки сосен.

Для Андрея этот переходный период означал конец работы полководца и начало его самой главной, первоначальной битвы. Битвы Агронома.

Там, в сырой, грязной земле Ингерманландии, должна была закрепиться его главная инвестиция, привезенная глубокой осенью из ромейского Херсонеса. Драгоценные чубуки винограда сорта Vitis vinifera, семена южных злаков, черенки сортового ореха. Хрупкая южная генетика, которая по всем законам природы должна была сгнить или вымерзнуть здесь за первую же неделю.

Бросить южную лозу в ноябре в ледяной северный подзол означало бы стопроцентное убийство посадочного материала. Но инженер с профильным сельскохозяйственным образованием XXI века действовал иначе.

Еще перед началом всех кровавых осад и бунтов он отдал Гаю Валерию строжайший приказ выгородить особый глухой придел в строящихся Римских Термах. Там, в каменном "сейфе", где стены сглаживали перепады температур, Андрей организовал стратификацию. Южные черенки были плотно уложены в тяжелые дубовые короба и засыпаны чистейшим речным песком, который предварительно раскалили в печах Цветы для полной дезинфекции от гнилостных грибков.

Всю суровую зиму лоза проспала в идеальном, стабилизированном анабиозе. Температура в приделе, расположенном вдалеке от прямых труб гипокауста, держалась ровно на уровне нескольких градусов выше нуля. Строгая и педантичная Милада всю зиму по приказу Андрея отмеряла скудные капли талой снеговой воды, поддерживая лишь минимальную, капиллярную влажность песка, не давая древесине высохнуть, но и пресекая любую плесень.

Но теперь, в марте, высаживать их в оттаивающую землю было категорически нельзя. Морозы еще могли вернуться и убить всё за ночь. К тому же, в северных широтах корневая система развивается катастрофически медленно в холодной почве. Если чубук сразу даст лист на холодном корню — растение исчерпает запасы энергии стебля и погибнет от истощения.

Поэтому Агроном запустил процесс кильчевания. Хитрость, о которой античный мир имел лишь самое смутное представление.

Вместе с плотниками он собрал специальные глубокие поддоны, обмазанные смолой от сырости. Низ этих ящиков заполнили смесью вываренного в кипятке мягкого лесного мха и просеянных древесных опилок. Туда Андрей аккуратно, пяточка к пяточке, установил сотни драгоценных чубуков.

Эти поддоны были торжественно, с неимоверной осторожностью перенесены в самое странное место крепости — прямо поверх теплых керамических труб отопительного гипокауста Терм, тянущих остаточный жар от доменной кузни Вульфа.

В то же время Андрей приказал наполовину раскрыть слюдяные ставни в этом помещении.

Римлянка Юлия, закутанная в пуховый платок от пронизывающего весеннего сквозняка, стояла над лотками с непонимающим видом.

— Доминус, ты сошел с ума? — поеживаясь, спросила девушка, сверяя температурные журналы. — Каменный пол под этими ящиками обжигает ладони теплом кузни, но в самом зале холодрыга почти как на улице! Зачем ты мучаешь растения, давая им тепло снизу и морозный ветер сверху? Римские садоводы берегли побеги в глухих парниках...

Андрей, осторожно опрыскивая верхние части торчащих из влажного опила деревянных «палочек», криво, профессионально ухмыльнулся:

— Римские садоводы работали в теплой Италии, Юла. Там палку в землю ткни — дерево вырастет. У нас тут зона рискованного земледелия. Растение лениво. Если я прогрею верхушки, почки распустятся первыми. Листья начнут испарять воду, а корней-то еще нет! Они высосут влагу из самого черенка и убьют его за неделю.

Инженер любовно провел заскорузлыми, покрытыми свежими шрамами пальцами по шершавой виноградной коре:

— Создав разницу температур, я обманываю их физиологию. Теплый низ стимулирует деление клеток: там, в глубине ящика, где температура больше двадцати градусов (около плюс двадцати пяти по Цельсию), сейчас формируется каллус — наплыв заживающей растительной ткани — и просыпаются мощные, жадные корневые бугорки. Нижняя часть думает, что уже лето. А верхние глазки, овеваемые ледяным ветром из окна, «спят», экономя ресурс растения. К моменту, когда земля снаружи прогреется... я вынесу на плантацию саженцы с мощной, живой корневой щеткой, готовой рвать эту почву зубами за каждый миллиграмм железа.

Слова Агронома были подкреплены живой природной магией. Сквозь толстую кору виноградных лоз, наперекор ледяному климату Севера, уже проглядывало тугое, клейкое, зеленоватое набухание жизни у спящих глазков. Междоузелья наполнялись весенним, тягучим соком. Биологическая подготовка будущих плантаций работала безотказно. Эта виноградная кровь должна была дать в этих местах первый высококачественный алкогольный продукт, чья монопольная коммерческая цена в разы перекроет ценность всей скандинавской пушнины.

Однако растения требовали дома. Для этого зеленеющего «архива», который дозревал на теплом римском полу, нужна была подготовленная площадь снаружи. Земле требовалось масштабное террасирование и мелиорация для отвода весенних луж. Требовались ровные, строго сориентированные к солнцу, защищенные лесополосой южные косогоры, которые сейчас представляли собой абсолютно непролазную чащу, ощетинившуюся тысячелетними сосновыми пнями и сплетениями чудовищных смолистых корней, в которых можно было сломать кирку.

Счет шел на считанные недели: корни в ящиках проклюнутся быстро. Ждать нельзя.

Но техника раскорчевки пней в глухом Пятом веке подразумевала годы гнусного труда. Варвары либо тупо выжигали участки, теряя ценнейший азот, либо обрубали стволы выше человеческого роста и сажали пшеницу прямо между пнями. Для строгих, требующих геометрической ровности виноградных траншей (по французскому и крымскому способам террасирования) Андрея это было категорически неприемлемо.

Раскорчевка с нуля была адской, выворачивающей мужские спины, тяжелейшей мышечной работой.

Оглядев теплые, пульсирующие зарождающейся зеленой силой черенки лоз, Андрей стиснул челюсти и молча застегнул до самого подбородка свой рабочий стеганый полушубок.

Обустройство изнеженного теплом зеленого ростка требовало крови и безграничной жестокости над человеческой массой за окном. Инженер вышел в холодные влажные сумерки, отдав Клаусу ледяной, методичный приказ гнать на западный бугор главную каторжную мышечную силу своей тюремной системы. Силу побежденных князей. Пятому веку предстояло упираться когтями и выдирать из-подо льда свой же древний лес, расчищая его под Римский виноград и Капитализм 21 века.

***

— Они все умрут, когда придут рождественские или даже весенние возвратные морозы. Ни один ромейский куст, вскормленный ласковым Понтом, не пустит корень в этот ледяной камень, — с горечью, присущей человеку степей, пробормотала Зарина, глядя, как Андрей возится с черенками.

Сарматка была права. Те толстые, элитные черенки винограда сорта Vitis vinifera, купленные в Херсонесе за полновесное золото за спасение рощ Патриция Флавия, предназначались для создания того самого уникального "Северного вина". Настоящего напитка. Но они были южными аристократами. Их генетика не выдерживала русских минусовых ночей.

Если их высадить на местную супесь, их корень вымерзнет в первую же суровую малоснежную зиму до состояния мертвой черной трухи.

Но Андрей не спорил с законами ботаники — он умел их обходить. Инженер обтер грязные после осмотра корней руки об кусок ветоши.

— В чистом виде не выдержат, Зарина, — спокойно подтвердил агроном. — Поэтому в нашу супесь мы не будем сажать нежного херсонесского барина. В ледяную землю пойдет кое-что покрепче. Сюда, Сайрин! Тащи свои связки.

Из темного коридора бесшумным, кошачьим шагом вышла дочь скифского златокузнеца. Сайрин положила перед Андреем, рядом со своими золотыми матрицами, невзрачный холщовый мешочек, перевязанный бычьим сухожилием. Внутри лежали тонкие, узловатые, почти черные чубуки.

— Когда мы уезжали из предгорий, — мелодично, с гордой ухмылкой заговорила девушка-ювелирша, расплетая мешок, — я сходила к нашим южным Скифским утесам. Там, у самых ветров горной части, цепляясь за скудные ледники и питаясь камнем, веками растет дикая "горная ягода". Плоды её мелкие и горькие... Но сами стволы пьют мороз и снег. Я тайком срезала тебе вязанку-другую перед нашим исходом. Как память об отчих горах. В них нет вина... Но в них звериное упрямство.

Андрей осторожно достал этот корявый дикий привой. Да, эта лоза не давала ничего, кроме уксусно-кислой капли, непригодной ни в соки, ни в кубки.

Зато её корни. Дикие, агрессивные корни-буры, способные разрывать каменистую породу в высокогорьях Крыма и переносить любые морозы без загнивания. Идеальный подвой. Местный биологический дизель для южной нежной турбины!

Гай Валерий, римский легат, смотрел, как Агроном выложил на рабочий верстак две совершенно разные породы растений. Инженер взял свой самый острый и отточенный скальпель, отлитый Вульфом (из высокоуглеродистого шлака и дамаска), специально заточенный как хирургический нож на водном оселке.

— Что ты собираешься делать, мой Вождь? Растирки для больных? — недоумевал Валерий.

— Мы будем собирать Химеру, Гай, — хрипло процедил Андрей. Его голос зазвучал с тем самым металлическим хирургическим спокойствием "Творца-Урода". — Я возьму медведя. Я отрублю ему башку. И я пришью к его кровавому туловищу голову вашей херсонесской лебеди... Если мы всё сделаем четко... Их сосуды срастутся. Южное Небо будет качать сахар с листьев. А медвежье, неистребимое брюхо под землей не даст ей вымерзнуть, подавая кровь на поверхность сквозь льды.

На лицах женщин отразился хтонический мистический трепет. Расчленять живую природу и сшивать части в нового франкенштейна в 5-м веке казалось чернейшей магией. Это называли богохульством перед богами-творцами леса и долин! Сайрин зажмурилась, отступая на шаг: так кромсать дары Деметры мог только истинный ледяной Бес...

Но у "беса" были законы микробиологии. Прививка. Копулировка, неизвестная дремучему европейскому Средневековью еще тысячу лет!

С холодной педантичностью Андрей одним косым, быстрым как мысль движением отрезал верхушку у крепкого горного скифского подвоя (лозы Сайрин), обнажая зеленую капиллярную жилу, блеснувшую растительной кровью — соком.

Он тут же отрезал нижнюю часть драгоценного "Ромейского Барина" с набухшими жирными почками сладких гроздей (привой). Он сделал ровно такой же косой, зеркальный, тончайший надрез на "корешке", оставив сложнейшие микроскопические «язычки», дабы камбий двух обрезков сцепился намертво замком ("прививка язычком").

— Торопись! Камбий дохнет на воздухе! Малуша — бинты, лен! — гавкнул он ткачихе, вложив тонкий срез Южанина прямо в сердце Горца.

Андрей пальцами до боли совместил зелёные микро-слои-пленки между корой двух разных лоз. Задыхающаяся от важности момента юная Милуша передала полоски идеально вымоченной в растворах мягкой вычесанной материи, которую Андрей крест-накрест начал с адским, неумолимо давящим усилием уматывать прямо на сочащемся срезе. Он пеленал его как открытый артериальный перелом. Связал два стволика с перехватом!

В это мгновение Цвета — повелительница глин и горнов, уже протягивала заранее раскаленную на очаге в железной ложке специальную черную-грязную пасту (местный "садовый вар", приготовленный Андреем из пчелиного растопленного воска, густой лесной смолы карельской березы и очищенной мелкой сухой древесной золы).

Князь горячим живым "варом" до герметичного застывания плотно, наглухо умазал повязанный хирургический стык по всей поверхности. Бактериологическая и воздушная зараза больше не грозила шву гниением. Воздушный герметик спаял два века и континента! Вода южной и дикой скандинавской горной ветки заперлась в собственном микро-каземате. Деревце стало Единым Организмом-мутантом.

Патрицианка Юлия, сбившись с ритма цензов, стояла онемевшей от устроенного в подвале варварского природного спектакля. Затаившая дыхание скифянка не верила глазам — этот Диктатор Севера в куртке из шкуры буквально спаял два мира-гена. Идеальную устойчивую корневую агрессивную машину, зацепив за нежный вкусовой орган Патрицианского букета Юга.

Изо дня в день Андрей продолжал этот "растительный ад". К началу весны у терм возвышались сотни перевязанных пеньковыми повязками мутантных саженцев-колышков с черными липкими поясами по середине, ждущих высадки. Местный Кудес ходил крестить лбы, сплевывая, говоря что Вождь лепит «чучела-колдовского демона для зелий». И лишь Агроном знал правду. Когда горный Скиф-воитель своими "ледяными бурами корней" порвет этот бешеный российский климатический пром-надел... Ромейская шапка-гроздь Юга (прикрытая сверху земляным коробом зимой), оперев её кровью снизу... одуряюще взорвется огромными виноградами сахаров на солнце Ингрии без смерти в сугробах!! Юг научился переживать Зиму через дикость Гор Севера. Наука Инженера-созидателя сломала барьеры природной широты так же дерзко, как ломала хребты Балтам Вульфовой Бастионной Арбалетной Мочью!! Растенья, сплетенные кровавым ошейником двух цивилизаций в Сплав Силков Андрея.

В апреле зеленая биоинженерия перетекала с горшка... навстречу разрытым тяжелой киркой Боривоя земным террасовым ямам!