Конец света
Чуть больше месяца назад мы с Ружей переехали в эту квартиру. Ничего особенного – мы даже погрустили немного, как печально покидать нашу старую двушку, где оба родились и повзрослели. Но врач посоветовал поменять район и я нашел идеальный, как мне казалось, вариант на левом берегу Камы в районе под названием Сосновый Бор. Онколог Ружи – мужчина средних лет с залысиной и всегда очень серьезный, как будто радоваться он не умеет или на радость у него табу, оценил мой выбор и пообещал, что сестре вдали от центра будет лучше. Что ж, подумал я тогда, доктору должно быть виднее.
Из минусов нового района лишь жуткая пробка на шоссе, начинающаяся с раннего утра. Загруженная и полная, эта дорога была единственной, ведущей в город с юга. А теперь последние полгода на ней ремонтировали мост через Каму, и целая полоса из области в город стояла закрытой, начиная с самой окраины. Поэтому на работу я вставал еще в шесть, чтобы успеть попасть в офис хотя бы к девяти.
Спустя неделю, конечно же, я привык…
Ружа все так же посещала свой кружок рисования. Она сменила студию, так как ездить к своему старому преподавателю, все по тем же пробкам, ей было тягостно. Но и она скоро привыкла, заявив, что её новый учитель талантливый художник и он даже похвалил несколько её работ – рисунки Ружи, а в особенности портреты, были, на мой взгляд, слегка «на любителя». Я обрадовался и предложил пригласить преподавателя на ужин, на что сестра многозначительно «агакнула» и тему эту мы закрыли.
А на прошлой неделе случилось то, чего я так сильно боялся, что преследовало меня даже во снах, и я просыпался, задыхаясь от страха и потом еще долго лежал спиной на сырых простынях, наблюдая, как свет от проезжающих на улице машин спускается с темного потолка по стене на моё дрожащее тело. После обеда, в мой единственный на неделе выходной, мы отправились с Ружей вглубь леса, чтобы найти дикий пляж, о котором рассказывали наши новые соседи. По словам пляж таился где-то в получасе ходьбы от заброшенной пилорамы, если идти по тропе и никуда не сворачивать. День стоял ясный, но сухой, и воздух вдали казался дымкой.
- Может быть, возьмем газировки или мороженое? – предложил я и мы зашли в магазин, чтобы купить еды для нашего пикника.
Сложив купленное в рюкзак, я закинул его за спину и вспомнил, как давно не выбирался на реку. Кама текла у нас под носом, но мы так редко спускались на её песочные берега, еще реже выезжали за город, где вода чище и прозрачнее. Как в детстве, когда родители отправляли нас Ружей в деревню, и мы целыми днями проводили у воды, будто в противном случае могли засохнуть и умереть.
- А вообще, мы могли бы искупаться, если захотим, - завел я разговор, но Ружа, с самого утра молчавшая как рыба, словно не услышала.
Мы шли дальше…
Вскоре белые великаны из кирпича и бетона скрылись из виду за зеленью и высотой соснового бора. Под ногами хрустели опавшие иголки. Я шел и наслаждался минутами, когда мог провести время не в стенах душного и пропахшего кофе офиса, где люди целыми днями обсуждают тех, кто свой отпуск проводит вдали от Камы и северных земель, её окружающих. Мне вспоминались прошлые дни: они, словно снимки полароида, один за другим лезли из моей головы, но я замалчивал их, словно топил в царящей вокруг тишине.
Первый снимок. Развалившись на песке, мы смотрим в бездушное небо. Оно голубое. Чистое. Будто улыбается. Бабушка напекла блинов гору, но в жару есть не хочется. Я думаю, когда родители нас заберут. Ружа сильно скучает и ревет вечерами. Спасу нет. Но я, как могу, успокаиваю ее. Мне и самому хочется выть от того, что вечером нападает тоска.
Второй снимок. Держу Ружу за руку, когда сидим в очереди к зубному. Это её первый поход и мысленно она давно перерезала дантисту горло, чтобы тот не рылся во рту железным крючком. Ладонь у сестры маслянистая от пота. Глаза закрыты. Дыхание ровное. В следующий раз я буду держать её руку в кабинете у онколога – будут другие мысли и страхи и она уже не захочет резать доктору горло.
Но это уже другая фотография, а перед ней еще одна.
Третий снимок. Мама лежит в гробу, завернутая в погребальное покрывало. Руже двадцать два года и она только окончила институт. Еще месяц назад мы втроем радовались, а теперь плачем. Бабушка всю ночь просидела у гроба, читая молитвы, будто в них кроется смысл всего бытия. Она не плакала и не плачет – говорит, что старость высушила её из нутрии и даже кровь в жилах стала, как кисель. Ружа сидит рядом в черном платке и держится одной рукой за край гроба. Я стою у окна и смотрю на сестру. Мне кажется в этот момент – она проклинает себя.
Четвертый снимок. Кабинет онколога. В прочем об этом я уже говорил. Потом мы вышли на улицу и целый день промолчали. Я только курил и не понимал, как все это могло произойти.
Пятый снимок. Картинка почти свежая. Мой офис и я за компьютером. Вроде бодрый, попиваю кофе из пластиковой кружки из Макдональдса. Передо мной стоит Леня Пенкин и перебирает в руках какие-то бумажки. И я слышу его голос:
- Ты не обижайся и не думай, что я сам выпросил повышение. Но должность начальника отдела предложили мне.
Мои пальцы замирают над клавиатурой. Дыхание останавливается, я застываю, как кобра, готовящаяся нанести удар. Но удар наносят мне.
- Ты меня слышишь? – голос Ружи остановил безумный полароид.
- Конечно, слышу! – отозвался я. Последний снимок сильно испортил мне настроение и я вновь представил Леню Пенкина, отсасывающего нашему начальнику под столом, пока тот ведет переговоры с партнерами. Честное слово, так мне легче дышалось.
- Ты найдешь себе девушку, в конце-то концов? – спросила Ружа, хотя давно знала наизусть все мои отговорки.
- Конечно, - теперь мне хотелось молчать.
Тем временем мы приближались к реке. Дорога вела нас на холм, где сосновый бор заканчивался, и начинались пески, поросшие неизвестными мне растениями, похожими на лопухи.
- Мне нравилась та с рыжими волосами, - разговорилась Ружа, и мне стало заметно веселее. – У неё была забавная фамилия. Палочкина, кажется.
- Сучкова, - поправил я и захохотал. Фамилия моей бывшей подружки казалась мне немного непристойной. К слову, расстались мы с ней через месяц, когда девушка узнала о заболевании сестры.
- А это не заразно? – выпучив глаза, Ружа мастерски изображала Сучкову. – Я не заболею тем же? Моя кожа не покроется пятнами? А волосы не начнут выпадать?
Мы лежали на песке и смотрели, как на другом берегу работяги разгружают баржу. Время текло над нами, где-то наверху в небе, а мы были словно вне. Совсем как много лет назад, лежа на берегу все той же Камы, но за сотню километров отсюда.
И в тот момент мой внутренний палороид снова заработал, защелкал, кидаясь новыми снимками и воспоминаниями. От того мы с Ружей молчали, я - раскинув руки на песке, и моя сестра, с интересом поглядывающая на проплывающие мимо катера.
Потом она заговорила:
- Мне кажется его смущает, что я хожу в платке.
- Кого? - не понял я.
- Моего преподавателя по рисованию, - пояснила сестра и машинально, будто тот самый преподаватель все время стоял у неё за спиной, а теперь показался, Ружа поправила на голове цветастый платок. - Он, наверное, не знает, что я умру скоро.
- Не смей, - сказал и дал ей время закурить сигарету.
- Я не боюсь умереть, братец, - обычно таких тем мы старались не касаться, а если разговор все же заходил, лично я думал, что тема его - обычная простуда или ОРВИ. - Мне не терпится увидеть маму и отца, понимаешь? Нет, ничего ты не понимаешь. Это нужно почувствовать, а почувствовать это можно только находясь на грани. Я вот точно помню, до мельчайших подробностей, тот первый день в кабинете у врача. Мне было страшно. Ох, как мне было страшно и от страха все рушилось. Я думала как же так получилось? За что? Почему я? Потом представила, как буду гнить глубоко под землей и через десять лет от меня не останется и праха, а через двадцать обо мне никто не вспомнит. Тишина, вот что останется после меня. Но потом, уже спустя время, я стала успокаивать себя мыслями о встрече с мамой. Мы непременно увидимся и уже никогда не расстанемся. У нас будет целая вечность без боли от расставаний, мы уже никого не потеряем. И мне стало проще. Поэтому во мне теплится тот покой, о котором ты говоришь, который тебя бесит. Ты думаешь, что я ничего не делаю, чтобы победить болезнь. Не хожу по головам, не рву глотки, не лезу из кожи вон. А для чего? Для того чтобы лет через пятьдесят все равно умереть?
- Ты неблагодарная! - выпалил я и, выпустив гнев в песок, чтобы не влепить хорошенько Руже, встал и зашагал обратно к дому.
Последний снимок. Я в курилке. Сижу на коленях, упершись о заплеванную стену. В пальцах дымится сигарета. В глазах ужас. Все напрасно. Целый год я вкладывал в эту работу все силы, вынашивал идеи и доводил их до превосходства. И все напрасно. Леня Пенкин перечеркивает целый год. Как легко у людей это получается. А ведь он знает - мне нужна эта должность, мне нужны деньги на лечение сестры. Вместо этого я получаю насмешку в лицо и десять тысяч рублей пожертвования из рук Лени. И тут меня разрывает крик. Я хватаюсь пальцами за волосы (сигарета падает на пол и тлеет уже там). Потом стягиваю галстук, кидая его в ноги, рву на себе рубашку. Ходить по головам? Вот что мне действительно было нужно, а не строить из себя пай мальчика, уткнутого в монитор компьютера, с пластиковой кружкой кофе из Макдональдса. Нужно было рубить! Метать! Жечь!
Яркая вспышка. Она вывела меня из ступора и последний полароидный снимок умер где-то внутри меня. Я заметил, как деревья впереди озарились золотом - все стало невыносимо золотым, затем ослепительно белым и наконец все утонуло в пелене. Странные ощущения, когда на землю снисходит умиротворяющая тишина. Я обернулся. На том берегу люди бежали к реке, а на нашем все еще удивленно смотрели вдаль - туда, откуда рос, распускаясь ярко алыми клубами, гигантский огненный гриб. Волна грохота и палящего ветра, прокатилась по нам - меня швырнуло на песок и я услышал, как хрустнула кость. Правая нога, на которую я неудачно упал, сломалась под тяжестью тела, но я не ощущал боли, пока оставался лежать.
- Ружа! - крикнул, полоснув тишину острием своего голоса, и в ответ мне донеслись только крики. Сначала они были разные - женские и мужские, низкие и высокие. Но потом крики сплелись воедино и теперь это были уже вопли, проносящихся мимо меня людей, пылающих огнем с головы до пят.
Когда я заметил, что и сам лежу в огне, мне было уже не страшно. Найдя в себе силы приподняться на локтях, мне стало видно, как рядом горит сестра. Она похожа на манекен, застывший на глазах у сотни покупателей. Лежит и плавится, не издавая звуков. И кожа, как воск, стекает с тела, унося с собой запахи живой плоти. Она не боялась умереть. Как это у неё получалось?
Я закричал, когда огонь стал невыносим, когда в нос врезался запах паленых волос и мяса. И с мыслью, что пройдет мгновение и мы все встретимся где-то там наверху, я умер.