История послднего путешствия
— Послушайте, второй калибровки я просто не переживу.
Мы сидели в моей каюте вместе со старпомом. Шли вместе из столовой после вахты, и старпом сказал, что есть минутный разговор. Моя каюта была по пути.
— Чай, кофе? — спросил я, открывая шкафчик со сладостями.
— Виски.
Старпом уселся на стул около маленького столика у иллюминатора и расстегнул форменный галстук. Тот повис на рубашечном зажиме.
Я молча открыл другой шкафчик. Поменьше. Эх, сказал бы мне кто-нибудь во время моей службы в армии, что на службе может быть официальный шкафчик для алкоголя, в жизни бы не поверил.
А тут прям по ячейкам: красное вино — три укладки под бутылки 0.7, крепкие напитки — две укладки под тару 0.5 и одна укладка под что-то совсем термоядерное объёмом 0.3 — я выбрал абсент. У медиков все шесть укладок, естественно, занимал спирт.
— Лимон?
— Спасибо, не надо.
Мы уселись за маленький прикроватный столик.
— Прозит! — Старпом поднял рюмку вверх. Он был восточным немцем по рождению. Естественно, национальные традиции, типа очередности тостов и манеры распития, прошиваются у людей на всю жизнь, где бы он ни был и какое бы гражданство ни получал.
— Ещё раз повторяю: я и первую калибровку еле пережил, и еще угораздило как раз совместить всё это с тренировкой по безопасности. У других людей как у людей — предупредили, объяснили, в моторный отсек на всякий случай положили, чтобы человек по выходу из калибровки умом не тронулся. А как мне — на́-нац! И без предупреждения, и прямо во время тренировки, и он же экзамен, и он же, оказывается, и проверка на жизнеспособность!
— Самую объективную информацию о кандидате в группу штурма можно получить только таким путём, — старпом пожал плечами. — Полная неожиданность и самая правдивая реакция.
— Вы инструктора видели?! — Я уже кипел по-настоящему. — Он меня как-нибудь ночью прирежет на́хрен, и, между прочим, он предупреждал об этом. У меня до сих пор правая рука не полностью функционирует, а он так вообще ногу волочит и не здоровается, кстати. Меня это, мягко говоря, настораживает. Вы видели швабру в углу стоит? Не просто так, между прочим, стоит. Я ей дверь через ручку подпираю на ночь. И завертки на иллюминаторе подпилил напильником, чтобы резьба съелась и выкрутить снаружи невозможно было.
— Мы же под водой. — Старпом округлил глаза и так и застыл с невыпитой рюмкой.
— Не всегда! К тому же он еще и боевой пловец!
— Да ну Вас, Алекс! — Старпом улыбнулся. — Накрутите тоже… — Выпил рюмку и поставил на стол. Поморщился…
— А Вы видели его послужной список? — продолжал я. — Мне кажется, он еще и злопамятный очень. Видели бы вы, как он шипел, извиваясь на песке, когда я ухлопал его напарников! Сразу нужно было догадаться, что эти трое с ним заодно. А я-то дурак думал, что пара раз ограбить поезд и почтовый дилижанс вместе даёт повод доверять людям! А они, оказывается, все с шерифом раньше меня договорились! А я еще хотел его к шерифу волочь… Надо было пристрелить его там сразу, пока калибровка не закончилась.
— Ну вот тогда бы он точно вас после выхода из статиса укокошил! Прямо там, в зале тренировок! — Старпом уже неприкрыто смеялся. — Алекс! Между прочим, в период этой калибровки я как раз попал в вашу проекцию! И шерифом в этом сраном городишке был я! Все мы знаем, что при калибровке каждый попадает в один из вариантов миров, тот, который ему близок по духу что ли, или наиболее вероятен для его психосоматического типа. Потом он не помнит себя в другой проекции, для него уже эта — родная. Так вот, когда я проваливался в кресло шерифа, я просто опешил! Мне никогда не нравились вестерны! Я никогда не стрелял из револьвера! Никогда, слышите, никогда не сидел на лошади! Я успел понять, что это меня зацепила чья-то тренировка. И всё — шериф! Зря я вовремя не занял штатное место пребывания на корабле при переходе в статус. Не успел просто. Ну, думаю, дела-то. Провалился и провалился. Поживу месяц-другой где-нибудь на Самоа среди папуасов после кораблекрушения. Я ведь моряк потомственный. Всегда проваливаюсь во что-то связанное с морем. А тут на тебе — пески! Вонючие мексиканцы! Я две недели успокаивал пьяных в салуне. Бил им морды и выкидывал на улицу! И удивлялся, что не могу навести элементарную дисциплину даже среди моих констеблей. В конце концов решил спиться. Но тут приехала новая учительница… Ну ладно, неважно. В общем, эти трое предложили мне неплохие деньги за то, что я покрою факт убийства какого-то охотника за головами. Не видел, не знаю, да и всё тут. А еще если повезёт, так он до этого ещё и Пабло скрутит. Двух зайцев наповал! Кругом в шоколаде! Ну, думаю, заберу Мари и умотаю на́хрен из Эль-Пасо куда-нибудь поближе к морю. Куплю лодку… А пришлось вас с инструктором, вернее ваши тела полуживые, переть из пустыни в город. И не прикопаешь никак — куча народу видела, как перестрелка началась в городе, а потом Вас с Пабло эти трое повезли в пустыню добивать и закапывать. Слушайте, как вы их привалили? Вы же были без сознания?
— Очухался, пока поперёк седла везли. От тряски, видимо. Пабло понял, что конец нам обоим, и подсунул мне под стремена маленький «деринджер». Заряда этого маленького двуствольного пистолета хватило на двоих, а третьего Пабло загрыз зубами за горло прямо со связанными руками. И тут всё-таки солнце сделало своё дело. Лошади разбежались. Мы попадали с ног от усталости и потери крови. Последнее, что помню, — это как извивался на песке Пабло и шипел, что ненавидит всех и вся, и что я во всём виноват, что он меня убьёт, как только доберётся. Помню, что я начал от него уползать на́фиг. Видел ведь, как он горло перегрызает. Потом не помню…
— Мари, учительница новая, моя жена, вас выходила. Жалко, не встречу её никогда… Вот зачем нам остаются эти воспоминания? Мучайся потом… И причём воспоминания этой проекции, этой жизни там не помнятся, а эти — пожалуйста, на всю жизнь с тобой.
Ну да ладно, — старпом посерьезнел. — Пабло, то есть инструктор, не просто так на вас злится. Эти трое — его друзья. Те, которых он в Косово потерял. Они теперь всегда в его проекциях. Из-за них-то он и в походе нашем. Вернуть всё хотел… Теперь, видимо, не хочет… Ну что ж. Проверка — она всем проверка. Тут, оказывается, вам экзамен на двоих был… Видите, как жизнь повернуться может. Видимо, он Вас этому и хотел научить, а вышло всё, видишь, как…
Старпом посмотрел на бутылку. Я поспешно налил очередную рюмку.
— А вот отчёт о вас инструктор написал сногсшибательный. Такого еще не было ни с кем. Всех как-то характеризовал, давал оценки, рекомендации… А про Вас написал коротко: «Рекомендован в первую штурмовую группу». — Старпом залпом выпил. — В ней всего пять человек. Вероятней всего, он сам её и возглавит. Но там как статис повернётся. Может, и кэп, а может, и я, но только в том случае, если штурм будет на море. Тогда велком ту абордажная команда (старпом усмехнулся). Я ведь морская душа. Вообще, всё это условности. Штурмовая группа — название тоже образное, чтобы ассоциации с флотом были для понимания, так сказать, стратегии. А там… Всё может быть. Может, вы будете группой физиков-ядерщиков, которая должна будет вовремя придумать атомную бомбу, например, раньше Сталина. Вы любите ядерную физику? (Старпом явно пришёл в хорошее настроение от виски.) А Вы в курсе, что это мы подкорректировали проект «Манхэттен»?
— Да откуда? Я вообще не имею доступа к бортовому журналу.
— Ну да. Если бы Курчатов разработал бы бомбу раньше, то реальная для нас всех проекция, то есть первая по отсчёту по биологическому рождению, закончилась бы довольно мрачно. Да и потом… Ваша родина, Алекс, какая-то вечно стремящаяся к мировому коллапсу. Вот взять хотя бы обозначившийся потом Карибский кризис. Если бы мы не поменяли президента США на нашего кэпа, то раздёрганный Хрущёвым Кеннеди укатал бы Советы по самую Аляску. Ну, и Американскому континенту, естественно, через полгода пришёл бы конец. Мы были там потом, в этой ветке вероятности, видели всё… Это как раз тот случай, когда оставшиеся в живых позавидовали погибшим при первом ядерном ударе. Кэп — человек очень сдержанный. Железный такой мужик. Послал всех генералов из Пентагона на́хрен и сказал крылатую фразу про то, что не может рисковать даже одним городом в Штатах, несмотря на то, что Советы гарантировано превращаются в пепел. Ну, мы, конечно, помогали. И первая, и вторая штурмовые группы: одни поломали навигационное оборудование на двух советских подлодках (это было нетрудно, они были рассчитаны на северные широты, а тут Карибы), другая лупанула зарядом ЭМИ по системе пуска ракет и в Советах, и в Штатах. Вероятность запуска, так сказать, уменьшили. Ломаться у них там всё начало, напряжение пропало и всё такое… Ирония судьбы, но мы ушли, а Кеннеди так и понесло после этого… Силу что ли в себе почувствовал… Захотел реформировать ЦРУ, упразднить Федеральную резервную систему… В общем, закономерно, что его пристрелили… Но это уже не влияло на нормальное развитие первой проекции минимум на пятьдесят лет. Мы ушли с чистой душой. Жаклин только жалко. Кэп тосковал по ней, мы все это заметили. Онасис, муж её следующий, так и не понял, какого Джона она вспоминала и любила больше — того, во время Карибского кризиса, или которого потом пристрелили…
— В общем, мы отвлеклись. Вы — в группе первого десанта. Групп много. Там есть еще и группы обеспечения и связи, в общем, хватает. Но вы, так сказать, на острие. Весь экипаж участвует в операции. Осталось еще две калибровки, и мы будем на точке. В фокусе событий. И вот тогда переход уже в реальность. То есть в нашу первую проекцию по биологическому рождению. Но не по временной составляющей, напоминаю. Где, когда и что делать — будет указано в индивидуальном пакете, который каждый член экипажа вскрывает в момент перехода, каждый на своем боевом посту. Фокус проходим транзитом. Это всегда какая-нибудь точка пространства-времени, где что-нибудь происходит такое глобальное, неизменяемое. В основном на море. Никак от этого не отвертеться. Поэтому мы и в образе Голландца. Многие нас видят перед тем, как погибнуть. Но мы не причина, мы просто проходим в этот момент в этой точке. Вот, например, долбаный «Титаник» три раза пытались спасти. Сначала айсбергом были, для незаметности (кстати, с нами он и столкнулся), потом пароходом, сопоставимым с ним по размерам, но без ходовых огней. Спасти пытались. Даже дошло до того, что лупанули ЭМИ на 50 процентов, максимально уменьшая вероятность столкновения. И среди экипажа половина наших была. Единственное, что смогли, — спасти часть пассажиров. Плюнули мы заниматься этой флюктуацией. Просто подкорректировали курс «Карпатии» поближе к месту катастрофы и всё, чтобы хоть кого-то подобрала. Больше через тот фокус не ходим. Текущий фокус будет в Атлантике, в южных широтах. Это пока всё, что мы знаем.
Старпом встал из-за столика, одёрнул рубашку, застегнул под воротником галстук.
— Пока всё, Алекс. Еще две калибровки, и мы на месте. Думаю, для вас они пройдут штатно, — он улыбнулся, — без стрельбы в Эль-Пасо. Эмиссия выставляется на малый процент в момент калибровки. Просто будьте в штатном месте по предписанию и никуда в чужую проекцию не попадёте. А если не на вахте, лягте на койку в каюте — и айда куда-нибудь в санаторий, например, а? Я вот всегда у себя в каюте калибровку пережидаю. На моём корабле в близкой мне проекции это каюта капитана круизного лайнера. Ну и стриптизёрши на нём, доложу я вам… — Старпом подмигнул. — Не переживайте, самое невероятное вы уже прошли вместе с инструктором. Хуже не будет. Да и вообще, я думаю, вы с ним подружитесь. Ну, если, конечно, выживете в составе первой штурмовой. — Старпом подмигнул.
Он уже открыл дверь каюты, когда я его окликнул:
— Послушайте, это про то, что моя родина вечно стремится всё испортить и угробить маленький и беззащитный земной шар. Вы ведь немец, да? Вы случайно Гитлера подкорректировать не пытались?
Повисла пауза. Старпом медленно одел фуражку, выправил её по-уставному.
— Поверьте, было бы гораздо хуже. Если бы не этот придурок, то ЭМИ изобрели бы немцы. Ещё в 30-х годах. Про ядерное оружие уже бы никто и никогда не узнал.
Старпом развернулся на каблуках по-уставному и вышел.
Митсуки провела ночь со мной. Это было просто нереально даже по теории вероятности, но это было так. Повод списывал всё. По сравнению с тем, что случилось, всё остальное теряло смысл. Даже социально-ранговые табу стали ничем, просто их не стало. Всё потеряло смысл. Веками устоявшийся этикет и неписаный, а иногда очень даже прописанный в уставе корпорации, протокол общения просто рассыпался на глазах. Весть об уходе на пенсию «Основателя» прокатилась по всей компании как волна нервно-паралитического газа. Молниеносно. По всем кабинетам центрального офиса небоскрёба в самом центре столицы. По всем офисам дочерних предприятий, структурных отделов, бизнес-единиц и финансовых анклавов, по всему миру. По всем небоскрёбам компании. Даже люди, не имеющие отношения к компании, вдруг поняли, что случилось что-то фатальное. Безвозвратное. Во всех столицах мира, в отдельно стоящих прямо в центре бизнес-районов небоскрёбов, вдруг как-то на мгновение стало тихо. На какое-то мгновение, но, кажется, даже слегка притух свет в кабинетах, залах совещаний. В самом центре столицы все клерки застыли в позах, в которых их застала эта парализующая новость. Кто в узком отсеке кабинетика в общем зале линейных клерков, с телефоном в руке, кто-то так и застыл, уставившись в монитор компьютера, а кто-то удивлённо смотрел на спикера, сидящего во главе огромного овального стола в огромнейшем зале для совещаний на одном из самых верхних этажей небоскрёба. И даже у него в руке дымящая сигарета вдруг потухла, и дым застыл в воздухе, продолжая висеть в образе то ли дракона, то ли размытой лошади, мчащейся куда-то. Куда? Куда теперь мчаться? Как? Что теперь делать и будем ли мы живы? Эти вопросы застыли в глазах не только спикера и смотрящих на него из-за стола совещаний 50 линейных руководителей, эти вопросы были, казалось, на всех билбордах огромного города, в головах всех сотрудников компании. От президентов до сборщиков на конвейерах по всем странам третьего мира, по всей планете. На внезапно объявленной вечеринке в честь проводов на пенсию «Основателя» царил траур. Все стояли обособленно, сами по себе, со своим штатным бокалом шампанского с логотипом компании. На сцене пел Като. Я даже не мог представить, что увижу его живьём. Певцов такого уровня видят только по телевидению. Они настолько авторитетны, что не поют даже на корпоративах, даже в самых больших компаниях, даже в компаниях-доминантах в векторах рынка, единственных на направлении. Но это был Като. Действительно он. Его характерный парик, сидящий на абсолютно лысой голове, как военная каска, нельзя было спутать ни с чем. Като настолько авторитетен, что уже давно никто не смеётся над его чудаковатым париком. Мало того, среди певцов старшего поколения пошла мода — петь как Като. Они сбривали остатки чудом и неимоверными усилиями сохранённых жидких волос и заказывали парик «Като Сан». Они одевали строгие костюмы серого цвета без карманов и брали на сцену старомодные аналоговые микрофоны. Они пели как Като, с суровым непроницаемым лицом, глядя твёрдым взглядом поверх голов зрителей… Но вот только петь как Като Сан не получалось ни у кого.
Като пел песню «Мой друг». Эта песня как будто создана именно для таких моментов. Когда понимаешь, что жизнь прожита. Ничего уже не добавится и не убавится. Всё своё ты унесёшь с собой. В небытие. Да, собственно, кроме тебя, это никому и не нужно. И только близкие тебе образы мягко и открыто улыбаются тебе. Кто-то сидя рядом и держа тебя за руку, а кто-то уже сквозь пелену времени. Оставшись в твоей памяти именно тем школьником с веснушками, или студенткой-однокурсницей с короткой стрижкой, или братом по оружию, в полевой песочной форме, кричащий что-то тебе сквозь грохот и дым. Так и останутся они в памяти: школьный друг с ранцем за спиной, топающий по лужам и что-то возбуждённо тебе рассказывающий; первая любовь, делающая вид, что пишет конспект, но на самом деле украдкой поглядывает на тебя лукавым взглядом из-под чёлки, а ты делаешь вид, что не замечаешь этого и тоже как бы пишешь конспект; и брат-однополчанин, который перестал пытаться до тебя докричаться, наклонившись над твоим лежащим на песке телом, махнул рукой, перевесил автомат за спину и тащит тебя за руки куда-то в тень и подальше от пыли и грохота…
Всех их уже нет… И все они тут, с тобой, смотрят на тебя. И остались такими же, как были в то время. И ждут тебя…, и ты вдруг даже начинаешь испытывать неловкость от того, что так долго заставил их ждать.
Тебе пора. К ним…
Митсуки плакала у окна. За огромным окном дождь. Серо. Поздний вечер. Города не видно. Он внизу, затянутый плотным серым туманом. Весь в дожде. Сквозь плотную завесу дождя едва просвечивают огни реклам и городского транспорта. Несмотря на жёсткие правила тонов одежды и дресс-код, только Митсуки могла себе позволить выделяться внешним видом во всей компании, причём абсолютно не нарушая этот самый дресс-код. Все сотрудники одеты в чёрное. Это цвет компании. Только чёрное. У высшего звена — белые воротнички. Митсуки в чёрном. С белым воротничком. Но платье её или чуть короче, чем у остальных сотрудниц, или чуть более облегающее, но вот именно на Митсуки оно смотрится как «маленькое чёрное платье», а на всех остальных сотрудницах — как униформа стюардесс.
Митсуки — секретарь. Секретарь «Основателя».
Я взял бокал со столика рядом со всё возрастающей горой подарков (их всё приносили и приносили и складывали в углу безбрежного зала совещаний) и подошёл к секретарю. Этикет, да и само воспитание в духе ранговой сегрегации, не позволяло даже пытаться обратить на себя внимание вышестоящих по ранжиру. Но мне вдруг показалось, что ей сейчас бесконечно одиноко, и уже, наверно, все эти стеклянные заборы между группами сотрудников в очень скором времени рухнут. И все не будут знать, что с этим делать, как смотреть друг другу в глаза и о чём-то ГОВОРИТЬ, а не переписываться в почте и что-то диктовать по телефону и на селекторах. Я незаметно поставил бокал неподалёку от неё на подоконник. Окно огромное. На подоконнике можно свободно играть в пинг-понг. Тот факт, что я поставил на него бокал и положил рядом сухой фирменный, с логотипом, платок (я увидел, что её платок был весь мокрый), не должен был быть расценен как знак внимания. НО, за этим подоконником стоит лишь она одна…
Зная, что она меня не видит, я поклонился ей со спины, как предписывает этикет, прижав руки по швам, и уже повернулся уходить…
Как вдруг услышал её голос. Она обращалась ко мне, не оборачиваясь, продолжая смотреть в окно, на струи серого дождя, растекающегося по стеклу.
— Като приехал сам…
— Прошу прощения? — Я опешил даже не от того, что ко мне кто-то обратился напрямую (это не принято в компании), а от того, что обратилась она. Я был уверен, что она меня не видела.
— Никто не присылал ему приглашение. Он приехал до того, как я узнала об уходе Основателя. Он сам пришёл в этот зал и начал петь…, и мы в отделе вдруг поняли, что это случилось…
— Митсуки, — я не знал, как продолжить разговор. Я даже не представлял себе, что когда-нибудь такое произойдёт и я буду с ней говорить. До этого я видел её лишь иногда на экране интеркома, и то она обращалась ко мне не прямо, а что-то типа: «Подразделению тихоокеанского сектора предписано провести селектор со структурами „С“ и „Д“ по вектору инвестиций проектов 14 и 15. Не позднее 18:00 по международному времени…»
Всё, причём это даже не глядя на собеседника по другую сторону экрана.
— Мне уже давно кажется, что Като — не певец, как бы, а скорее вестник чего-то или символ… — Она не поворачивала головы. И от этого ко мне пришло чувство, что её голос и сам факт обращения ко мне я придумал сам. Вот прямо сейчас, перенервничав от стрессовой ситуации.
Я вдруг представил, что сейчас происходит по всем ответвлениям компании — во всех небоскрёбах, во всех крупных городах мира, по всем кабинетам стоит тишина. Для высшего руководства включён селектор, по нему транслируют всё, что происходит сейчас здесь, в этом главном зале. Транслируют трёхмерно. И огромный овальный стол, за которым сидят на предписанном расстоянии все главные директора, наклонив голову и закрыв глаза. И весь зал с разных точек. В зале стоят люди. По одному, на расстоянии, с бокалом в руке. Несколько человек у окон на противоположном конце зала. Посредине — импровизированная сцена. На ней — Като… Он пел песню Сэма Янки. Песню, которую всегда поют людям, достигшим всего к чему стремились в этом мире. И уходящим на покой…
— Мой друг, ты прожил жизнь. Ты всё успел, всего достиг… Мой друг, пора идти. Здесь нам не место. Ты уж прости… Пойдём, пойдём со мной, куда стремился ты всю жизнь, мой друг, пора домой. Ты прожил жизнь, пора идти…
Митсуки опять заплакала. Огромные двери бесшумно открываются всё чаще и чаще — это подходят сотрудники со всего этажа. На этажах ниже происходит такая же процедура, только вместо Като — трансляция и ранг сотрудников ниже, согласно этажу. Подарков всё больше. Неизвестно, кто их присылает. Основатель прожил долгую жизнь. Сейчас все, кто с ним когда-нибудь сталкивался и благодарен ему за что-то, стараются прислать что-нибудь приятное и важное для него.
Митсуки повернулась ко мне: