Когда он родился, то никто не обрадовался его приходу в этот мир.
Кто-то громко кричал, по стенке стучали тапком, оставляя пятна грязных лужиц  от его только что родившихся братишек и сестренок, потом в воздухе разнесся ужасный запах, вдыхая который новорожденные паучки даже пискнуть не успевали, а падали к верху лапками. Навсегда запомнилось, как отвратительно пахнет смерть. Поэтому он бежал, не останавливаясь, пока были силы, и когда они кончились, а может все таки от того, что немного вдохнул дихлофоса, то  вырубился и упал со стены.

За холодильником было не так светло, но тихо, тепло и много пыли, в которой копошились букашки. И хотя они были милые и вкусно пахли, желания дружить с ними у него не возникло. Немного подумав, паучок взялся строить свой домик, как мог. Паутинки было мало, и это было в первый раз. НО тут было безопасно, а это главное: шутка ли, из всего гнезда он остался один . После всего пережитого,  захотелось отдохнуть.

Но что-то не давало ему успокоиться.

Тут еще букашка без спроса запрыгнула к нему в домик, висела на одной лапке и не могла оторваться. Она трепыхалась, дергала паутинку и не давала спокойно поспать. Паучок, скрывая раздражение, терпеливо ждал, когда она отлипнет от паутинки, потому что ему было не до гостей. Но та запуталась еще сильнее и ужасно сотрясала все вокруг. Терпению пришел конец, ну раз не хочет уходить, надо ее укрыть посильнее паутинкой, что бы не дергалась.

Укрыл. Но даже запеленутая, эта букашка вибрировала. Разозлился паучок не на шутку. Тут брюшко болит, все внутри распирает, и эта еще дергается, прям укусить хочется, как достала. Ну все, укушу!

Брюшко перестало болеть. Было вкусно.

Так он и жил за холодильником. Иногда к нему запрыгивали букашки в гости, ночевали укрытые теплым одеялом из паутинки, а утром они вместе завтракали…

Паучок научился мастерски переплетать липкие ниточки. Теперь у него была глубокая уютная норка, где он безмятежно спал, ожидая гостей.


Однажды ему вдруг стало как-то не по себе. Он перестал помещаться в своем хитине. Это было страшно, наверное пришло время умирать, но он только начал жить. Какой смысл в его существовании, если так нелепо умирать, зачем было рождаться?
Нет! его обязательно что-то ждет впереди прекрасное! Ведь он так трудно живет...

В какой-то момент его хитин треснул и паучок вылез из него. Живой. Такой не красивый, бледный. Пришлось даже несколько дней отсиживаться в домике, перед букашками стыдно было. Случалось это еще несколько раз, и вот он уже  не паучок, а паук.

Отсидевшись в очередной раз после линьки в норке, он вышел на паутину. Это был большой паук с блестящим черным хитином. В его сети теперь попадали большие мухи и мокрицы. И он достиг большого мастерства в постройке своего домика. Что еще нужно для счастья нормальному взрослому пауку, сильному и красивому.

Но вдруг его все перестало радовать: и букашки, и домик свой. И он  потерял страх. Впервые ему захотелось выйти из своего укрытия туда, где был запах смерти,  потому что ему стало невыносимо  одиноко.

И он все бросил, что было так мило его сердцу, полез на стену, стал бегать по ней средь бела дня, как ненормальный, заползал в разные укромные уголки, знать бы что там искать.

Что то очень сильное, неведомое, большее даже, чем желание укусить , выгнало его на свет.

Вот уже чем-то повеяло в воздухе, нет, это не ужасный запах смерти, это что-то привлекательное, дурманящее. Сразу захотелось найти объект этого запаха.

Это была она. Огромная паучиха, такая же черная и блестящая, как он. Ну и что , что большая, это даже очень привлекало. Особенно ее брюшко. А как она на него смотрела, паучок даже растерялся немного. Надо же, такая красивая самка обратила на него внимание. Но ведь сам паучок тоже не дурен собой, крупный, здоровый, такой блестящий, а какой он умелый, как здорово плетет паутину и ловко кусает букашек. А теперь ему повстречалась любовь, сколько планов в голове, вся жизнь впереди, ведь он так еще молод и силен. Паучок потерял всякий страх и сомнения. Что-то хотелось от этой самки, но не укусить, а чего-то другого.  Он решил ее обнять. Но она была таких размеров, что паучок просто мог ползать по всему ее телу. Это было приятно, особенно в некоторых местах, где так привлекательно пахло.

И все что с ним происходило было даже восхитительнее, чем кусать и завтракать с букашками. Сколько это продолжалось паучок не помнил, но был абсолютно счастлив. Так вот ради чего стоит жить. Убегать от тапка,  прятаться под холодильником, не видя белого света. Эта огромная самка самое лучшее, что произошло в его жизни. И ему будет, что вспомнить в уютной норке под холодильником.

А когда все кончилось, он одурманенный не поспешил домой, а решил побыть немного со своей красавицей, которая так приятно пахнет.

Но что это, зачем ты так, любимая! Не кусай меня, я же не букашка...


"Оказывается у смерти  может быть другой запах, и совсем не отвратительный…." - последнее, о чем подумал паучок.

(Свет тусклый, зеленовато-белый так светят люминесцентные лампы в реанимации [19:47]. Слышен мерный, механический стук кардиомонитора и ритмичное, тяжелое шипение аппарата ИВЛ. Персонаж полулежит на каталке, опутанный трубками, в носу кислородные канюли, на руке фиолетовый катетер с засохшей коркой крови у порта. Голос звучит хрипло, со свистом на выдохе, но слова он произносит с пугающей, кристальной чёткостью.)

Послушай меня... Запиши это на диктофон, пока пальцы ещё слушаются, врачи думают, что я в глубокой уремической коме. В карте написано: «Полиорганная недостаточность, отёк мозга, терминальная стадия». Два часа назад у меня отказали почки, медсестра вколола максимальную дозу фентанила, чтобы убрать судороги, и шепнула врачу: «Зрачки почти не реагируют, это агония», тело умирало, оно воняло лекарствами, потом и смертью. И вдруг... блокировка снялась, фентаниловый туман, который неделями размазывал мои мысли, просто испарился. Нейроны, которые разрушала гипоксия, вспыхнули, как гирлянда. Медицина называет это терминальной ясностью, всплеском дофамина и адреналина перед коллапсом. Мозг сжигает остатки АТФ, совершая свой последний, предсмертный вычислительный подвиг, но мне плевать на их биохимию. Я чувствую каждую деталь, я помню формулу, которую учил в седьмом классе, я помню вкус дождевой воды из детства. Моё «Я» вернулось из небытия, абсолютно чистое и свободное от этой разрушающиеся плотской оболочки. Болезнь не стёрла меня, она просто держала меня в заложниках.

Но чудо кончается, лампочка догорает, я чувствую, как падает кровяное давление пальцы рук и ног уже ледяные, кровь отливает к сердцу. Аппарат ИВЛ гонит воздух в мои лёгкие, но ткани его уже не усваивают, начинается хеморецепторный голод. И самое странное... я здесь больше не один. Приборы на панели начинают сходить с ума, ритм синусового узла сбивается на мерцательную аритмию. Но я вижу их не на мониторе, они стоят на границе света и тени, прямо у стойки с капельницей. Жнецы, у них нет кос или чёрных балахонов это глупые человеческие сказки, они выглядят как серые, монохромные силуэты, сотканные из густого, тяжелого тумана. От них веет космическим холодом и абсолютным, леденящим покоем. Они не злые и не добрые, они санитары вечности, таможенники, один из них делает шаг ближе потягивает руку к моей груди. Я физически чувствую, как между его пальцами и моим сердцем возникает электростатическое напряжение. Они пришли собрать мою душу, не для рая, и не для ада, они забирают меня в Лимб в это огромное, бездонное серое пространство, где нет времени, нет боли, нет памяти и нет страха. Место, где смываются все земные шрамы перед тем, как нас переплавят во что-то новое.

Кардиомонитор переходит на непрерывный, истошный писк, изолиния, врачи бросаются к грудной клетке, я слышу треск разряда дефибриллятора, тело на кровати выгибается дугой... но я уже над ним. Жнец держит меня за руку, его пальцы как холодный жидкий азот, но эта боль прекрасна, потому что она последняя. Туман Лимба втягивает меня, серая воронка разрастается, глуша писк реанимационных приборов, я ухожу, но ухожу победителем, я ухожу собой.

(Глаза персонажа стекленеют, фиксируясь в одной точке, голова бессильно падает набок, на мониторе появляется прямая линия)

(Вдруг Свет резко меняется вся больничная суета, писк приборов и тени Жнецов на заднем плане словно замирают, блекнут, остаётся только один яркий, направленный луч. Актёр медленно поворачивает голову, выходит из образа угасающего тела, садится на край больничной койки и смотрит прямо на вас в камеру, в зрительный зал, в глаза читателю. Его голос теперь звучит не хрипло, а пугающе четко, интимно и близко.)

Да, именно на тебя я сейчас смотрю, перестань листать, отвлекись, посмотри мне в глаза. Ты ведь думал, что это просто очередная художественная зарисовка? Очередной красивый текст, чтобы пощекотать нервы перед сном, выдавить слезу и пойти дальше пить свой остывающий чай? Ты сидишь там, в своем тёплом, безопасном мире, где смерть это то, что случается с другими. С персонажами книг, с дальними родственниками, со стариками из новостных лент. Ты думаешь, что у тебя впереди бесконечность. Но я здесь, в этом хосписе, окруженный запахом хлорки, камфоры и чужого увядания, чтобы сказать тебе кое-что очень важное, прямо в лицо, без цензуры. То, что вы сейчас прочитали про терминальную ясность это не метафора, это реальность, которая ждёт многих из вас. Медицина зафиксирует у вас деструкцию коры головного мозга , медсестра запишет в журнал: «Пациент в сопоре, дыхание Чейна-Стокса, пульс нитевидный». Твои близкие будут стоять у этой чертовой железной кровати, глотать слёзы и судорожно вспоминать, всё ли они успели тебе сказать. А ты будешь лежать, запертый в собственном разрушающиеся теле, как в бетонном склепе. А потом случится этот прорыв, твой мозг выдаст последний, предсмертный электрический шторм, провода замкнёт, и туман рассеется. И знаешь, о чём ты подумаешь в эту последнюю, кристально чистую секунду, когда четвертая стена твоей собственной жизни рухнет? Ты не будешь думать о курсах валют, не будешь думать о невымытой посуде, о выплаченом кредите или о том, что кто-то в интернете был неправ. Ты посмотришь на свои руки ещё живые, но уже чужие и почувствуешь дикий, первобытный голод по жизни. По той самой жизни, которую ты прямо сейчас, в эту минуту, тратишь на чёртову рутину, на пустые обиды, на страхи и бесконечное откладывание «на потом».

Терминальная ясность дана человеку не для того, чтобы красиво попрощаться, она дана как самый жестокий, самый пронзительный урок. Вспышка света в конце туннеля, которая показывает, каким ярким и чистым могло быть твоё сознание каждый день, если бы ты не забивал его ментальным мусором. Жнецы, о которых я говорил... они ведь придут, и за мной, и за тобой. Лимб примет всех, там, в этой серой тишине, не будет авторитетов, не будет твоих дипломов и статусов, останется только голая суть. То, успел ли ты стать собой, пока у тебя был этот хрупкий биологический скафандр.

Я свой час уже доживаю, моя лампочка делает последний, ослепительный выдох прямо сейчас, пока ты читаешь эти строки. Мой манифест окончен, приборы снова начинают пищать, и туман медленно возвращается на периферию моего зрения. Я возвращаюсь в свою медицинскую карту в статус «терминального больного».

Но ты-то ещё там, по ту сторону экрана, ты ещё дышишь сам, без кислородного концентратора. Твоё сердце бьётся ровно, твой мозг не разрушен болезнью. Так почему ты всё еще живешь так, словно ты бессмертен, но уже мёртв внутри? Закрой эту страницу, выключи экран, подойди к тому, кого любишь, и скажи это сейчас. Не жди своей терминальной ясности, у тебя есть просто ясность. Прямо сейчас. Живи...

(Он пристально смотрит на вас ещё секунду, словно пытаясь запомнить, затем медленно ложится обратно на подушку, закрывает глаза и сливается с больничной мизансценой. Четвёртая стена закрывается, слышен долгий, непрерывный сигнал прямой линии экране кардиографа.)