В последнее время стал получать много комментов, мол обложка моей книги сделана с помощью ИИ. Это не так, показываю вам промежуточные варианты обложки от скетча до финального результата. Мне кажется, это очень классно получилось.

Ян Край. Пустая намотка. Глава 24. Начисто

Киру разбудил запах, а не гонг.
Он тянул из-под двери — сладкий, с горчинкой, — и она проснулась прежде, чем узнала его. Так горит лента: сладко и мёртво, как палёный сахар. Прядильни горят в полдень, когда во всех натяжителях полно намотки. Утром горят не прядильни.
Она села на топчан и взялась за рубашку. В коридоре уже топали: дежурный знал, чей это запах.
— Дом эха, — сказал он с порога. — Средний ярус. Горит с рассвета.
— Кто на заставе?
— Кром. Наряд там с пяти. Тушить нечем: ближний бак сухой, гоняли на второй ярус.
— Люди?
— Хозяйки нет. Девочек шестеро, все на мостках. Никуда не идут.
Кира застегнулась до последней пуговицы и поглядела на часы: начало шестого. Дежурный разбудил её не первым: сперва он послал наряд и записал время в книгу. Так и должно быть.
Вниз она пошла с четырьмя рубашками. Между ярусами пахло дымом и мокрой верёвкой; вода под мостками стояла чёрная и гладкая. У Дома эха сходились доски трёх ярусов, и на них уже стояли — с вёдрами, с баграми, с пустыми руками. Ближе десяти шагов не подходил никто. К Дому эха не бегут: у него не соседи, у него должники.

Кром встретил её у сходней — старый, сухой, с фонарём на локте, хотя рассвело.
— В зале никого, — сказал он. — Хозяйки нет, ушла водой, пока наряд подходил. Девочки целы.
— Книга?
— Книги нет. — Кром помолчал. — Хозяйка без книги не уходит.
Шесть девочек сидели на мостках, завёрнутые в парусину. Младшая держала ложку, будто всё ещё несла её из кухни. От зала осталась чёрная коробка с провалившейся крышей; из-под завалов шёл пар, и в лужах лежали обрывки ленты — мягкие, чёрные, не тонули.
Кира велела отвести девочек в казарму, накормить и записать. Старшая — рябая, с обожжённой бровью — спросила не про хозяйку:
— А закладные?
Кира не ответила. Про закладные Дома — кто кому сколько и кто за кого отвечает — ей ещё предстояло узнать, и не сегодня.
Его вытащили за плечи и положили на доски, у самого края, лицом вверх. Мужчина в шёлке; шёлк обгорел до дыр, но видно было, что дорогой, шитый. На голове у него сидел латунный обруч. В описях Службы такие звали оголовьем: латунь, войлок по подкладке, зажимы по вискам. Зажимы запеклись, и Кира, присев, разглядела под ними тёмное.
Она узнала его не сразу. Видела она его один раз, в зале Палаты, на возвышении: мягкий человек в тяжёлой мантии, у которого всё время выступал пот. Здесь пот на нём высох.
Кира стояла над телом и считала. Наместник. Мёртвый Наместник в заведении на среднем ярусе, в чужой кабинке, в оголовье, с запёкшимися зажимами. Она знала, чем это станет для города, раньше, чем Аккерман успел напечатать: закрытые мосты, обходы по кабинкам, облавы на вольных — и все старые долги, которые спишут на Службу.
— Накрыть, — сказала она.
— Капитан...
— Накрыть. И ни слова внизу.
Молодой рубашка у неё за спиной всё-таки сказал, тихо, не ей:
— Собаке — собачья смерть.
Кира обернулась.
— Ты ничего не сказал. Запомни это: ничего.
Рубашка сглотнул. Остальные молчали — и молчали не так, как месяц назад. Тогда это была Служба, у которой убили капитана. Теперь — Служба, которой ничего не жалко.
К обеду всё равно узнают. Но пока это час — это час.
Дальняя кабинка выгорела до досок, и стало видно, как всё устроено: кресло, стойка, машина у стены. Кресло стояло не на месте: оно отъехало и упёрлось в стойку, будто сидевший в нём тянулся назад. На стойке, в саже, лежала косточка — круглая, светлая, целая. Кира посмотрела на неё и не тронула.
В гнезде, куда садят предохранитель, было пусто и выметено. На полу у лапы натяжителя лежала латунная шпилька, гнутая и короткая. Кира подняла её двумя пальцами и сжала в кулаке.
Машину она знала по описи. Покуда натяг в меру, предохранитель стоит; пойдёт выше — расплавится, оборвёт цепь, и читающего выбросит. Предохранитель садят за тем, чтобы человек остался цел. Шпильку садят за тем, чтобы он не остался.
Об этом она не сказала никому. Шпилька легла в карман и оттянула его.
На оси висела обгорелая катушка на остатке шнура: в этой кабинке писали.
Кром сказал ей ещё об одном человеке, когда она уже шла к сходням:
— У мостков сидит. Мокрый, рука обожжена. Стоит с ночи, никуда не идёт, в воду не лезет. Двое тянули — не пошёл.
Он сидел на нижней доске, свесив ноги, и смотрел не на огонь, а в воду. Молодой, обгорелый по локоть; вода вокруг него была в саже.
— Как тебя звать? — спросила Кира.
Он подумал и сказал:
— Скажите, какая была жена.
— Чья?
— Моя. — Он поднял глаза. — Я лица не помню.
— А имя своё помнишь?
Он молчал, и по лицу было видно, что он не выбирает, а ищет — как ищут в пустом кармане.
— Весной у нас была свадьба, — сказал он наконец. — Больше про неё ничего не скажу.
Его увели в клеть. Кира шла сзади и смотрела ему в спину. Он не оглядывался.
Канцелярист Палаты приехал с двумя людьми и с холстиной. Тело накрыли и унесли; оголовье он снял сам, обернул в мешковину и уложил в ящик. Кира подписала опись и заметила, что оголовья в описи нет.
— Министр просит вас наверх, — сказал канцелярист. — Сейчас же.
По дороге наверх Кира не считала ступеней. Она думала о косточке на стойке.
В кабинете у Аккермана было прохладно. Министр сидел за столом и раскладывал листы на четыре стопки — все ровно, по краю.
— Вы опознали, — сказал он, не поднимая головы.
— Опознала.
— Тогда сядьте и не перебивайте. Через час эти листы пойдут по ярусам, и того, что вы успеете сказать, там уже не будет.
Кира села.
— Наместник выехал затемно, низом, — сказал Аккерман. — Смотреть пристани. Он любил город.
— Он ни разу не спускался ниже третьего яруса.
— «Любил» уже напечатано, — сказал Аккерман и подровнял стопку. — Оно стоит в четырёх бумагах. Вам будет легче, если вы перестанете его опровергать.
— На стойке в кабинке была косточка, — сказала Кира.
Аккерман поднял голову — впервые за весь разговор.
— Виноград, — сказал он и сделал пометку на листе. — Это мы напишем. Городу нужно, чтобы Наместника было жалко.
Он отложил перо.
— Убийца — безумец. У города не бывает случаев — у города бывают виновные. Мне нужно имя, Кира. Одно. Живое.
— У меня есть человек. Взят у мостков, прядильщик. Не помнит ни имени, ни жены. Памяти лишён.
— Хорошо. Безумца из низа проглотят. — Аккерман посмотрел на неё и не отвёл глаз. — Но этого мало. Я не прошу вас искать виновного. Я прошу подтвердить, что он есть.
— В ночь набата один из ваших стоял на лестнице между ярусами, — сказал он. — Капитан Яров прошёл мимо него наверх, к особняку, и ваш человек ни его не остановил, ни тревоги не поднял.
Кира молчала. Она знала, кто стоял на лестнице: Кром, который утром вытаскивал тело из чужой кабинки и не спросил, кто это.
— Имени мне не надо, — сказал Аккерман. — Оно будет в вашем протоколе. Ваш человек и безумец — и город закроет графу. Иначе я не сумею объяснить городу, зачем ему Палата.
— Это неправда.
— Это не враньё, — сказал Аккерман. — Это счёт.
Он помолчал и заговорил другим голосом — мягче:
— И ещё одно. Наместник был в Доме не один. С ним была вещь из литейной. Клеймо ММ-7.
— Откуда клеймо?
— В Палате есть список бирок, — сказал Аккерман. — По списку и нашли. Вы удивитесь, сколько имущества теряет Меркурий-Мнемоник в нашем городе.
Он подал ей лист. В листе стояли номер, клеймо и одно слово: найти.
— Вещь не может убить. У вещи нет воли, это закон, и закон хороший: он держит город. Значит, убил человек. Найдёте вещь — найдёте человека. Вещь вернёте владельцу, тихо: Меркурий-Мнемоник не любит, когда его имущество гуляет по ярусам без бирки.
— А если не найду?
— Найдёте. Хозяйка Дома ушла с книгой. Книгу мне тоже принесите: счета заведения — это счета города.
Кира сложила лист вдвое и убрала в карман, к шпильке.
У двери он сказал ей в спину:
— Литейная подтвердила перемотку вашему брату. На год. Палата подписала.
Кира остановилась.
— Мы помним тех, кто умеет ждать, — сказал Аккерман.
Вечером в казарму приходил человек Палаты — за книгой дежурств, за той ночью, когда бил набат. Лист вырезали по линейке и увезли. Рубашки стояли вокруг стола и смотрели на дыру в книге.
Кром пришёл к ней сам, перед сменой.
— Капитан. В ту ночь я стоял на лестнице.
— Я знаю.
— Он шёл наверх. Я сказал: не ходите. Он пошёл. Я тревоги не поднял и пошёл домой спать. — Кром говорил без запинки, будто читал опись. — Пишите меня. Я старый, у меня никого, и я устал сторожить эту ночь.
— Нет, — сказала Кира.
— Они придут сами, — сказал Кром. — Раньше спрашивали. Теперь не спросят.
Дома Тимо ждал её с чаем. Гонг он слышал, дым видел с крыши, и новость у него была уже своя — неточная.
— Говорят, Наместника убили, — сказал он, ставя перед ней чашку. — И что в Доме эха. Это правда?
— Правда.
— Ты теперь капитан. — Он сказал это не вопросом: проверил, как звучит. Потом сел напротив: — Я помню, что ты не любишь сладкий. Я не стал класть.
Кира взяла чашку. Сахар он не положил, как она и любила. За такую точность Палата и выписывает литейной бумагу: год перемотки, высшая категория, новая лента.
Она пила и молчала, и Тимо молчал рядом, и оба считали одно и то же: ясности в нём столько, сколько оплачено.
Потом он спросил:
— Кто теперь будет Наместником?
— Не знаю, — сказала Кира, и это было первое правдивое слово за день.
К вечеру нашлось и имя. Из третьей прядильни пришла мастерица, поглядела на него через решётку и заплакала. Игнат, третий год у них, жену схоронил весной, а после похорон начал терять.
Кира вошла в клеть. Игнат сидел на полу и смотрел на лампу.
— Тебя зовут Игнат.
Он кивнул — имя было чужое, но подошло.
— А жену как звали?
— Не знаю.
— Слушайте, что помню. — Он поднял руку и показал: смеялась и закрывала лицо ладонью, вот так, и сквозь пальцы виднелись глаза. — Запишите, пока я и это не забыл.
Кира записала. Не в казённую книгу: в казённых книгах пишут имена и убытки.
Казённый протокол она писала ночью, при лампе. Перо не сбилось ни на букву.
«Сего числа, в пятом часу, в Доме эха на среднем ярусе обнаружен мёртвым Наместник Кружаля. Убийство учинено лицом, лишившимся памяти от жары, — прядильщиком третьей прядильни Игнатом, взятым на месте. Дело передано Палате».
Слов «при попытке скрыться» она не написала: пусть их приписывают своей рукой.
Ложь легла без помарок. Помарку ещё можно было бы списать на руку; тут списывать было не на что.
На своём листе она записала другое: гнутая шпилька в гнезде, где должен сидеть предохранитель; косточка на стойке; оголовье, которого нет в описи; вещь из литейной с клеймом ММ-7, которую надо найти и вернуть — тихо; и женщина, которая смеялась и закрывала лицо рукой.
Вещь не может убить. Машина — может. Это она записала последней строкой.
Лист лёг в нижний ящик, под карту Ярова. Кира задула лампу и села в темноте.
В казённом протоколе стояло одно имя. Второго, которое просила Палата, в нём не было, и завтра об этом спросят.
А потом надо было найти вещь, у которой вместо имени стояло клеймо.

Конец двадцать пятой главы.