В этой части ставки огромные — мир буквально на грани гибели. Напряжение растёт с каждой главой: кажется, что герои вот-вот не справятся, и от этого читать ещё интереснее.

Магия тут не просто «взмах волшебной палочки». В книге есть разные виды магии: одни герои могут сжигать металлы, чтобы становиться сильнее, другие — копить силы в предметах, третьи — делать совсем необычные вещи. И у всего этого есть правила: магия не работает как попало, а по чёткой системе. Очень хорошо, когда автор продумывает всë до мелочей.

Герои становятся настоящими. Вин и Эленд и остальные тут не просто спасают мир — они боятся, сомневаются, делают ошибки и учатся с этим жить. Из-за этого им легко сопереживать: ты будто сам вместе с ними переживаешь все трудности. Волнуешься за их судьбу до последней страницы, а в конце чувствуешь себя растеряным, даже можно сказать что не знаешь как понимать конец истории.

Мрачный и необычный мир, раскрывается полностью и теперь ты понимаешь от куда этот пепел с неба, которым затянуло не только облика, но и вся земля под ним. Кругом туман, города выглядят как из готического фильма, а люди живут в жёстких условиях, когда приходится не просто выживать, а именно бороться за свою жизнь каждый день. Тут нет привычных эльфов и драконов, зато есть интриги, борьба за власть и непростые выборы.

В третьей книге раскрываются истинные мотивы Вседержителя и природа самой магии — и эти откровения полностью меняют восприятие всей трилогии. Именно поэтому «Герой Веков» стоит читать только после первых двух частей: иначе вы не почувствуете всей силы конца этой замечательной истории.

В это время Хонеккер уже стал понемногу дистанцироваться от своего старшего товарища по партии. «Моральное разложение» молодёжи середины шестидесятых ему совсем не нравилось. Он поддерживал компании FDJ по обрезанию патлов у «ленивых» и «неряшливых» молодых людей и не уставал воспевать добродетели тяжёлого труда. После экстренного заседания секретариата ЦК СЕПГ осенью 1965 года многие послабления, сделанные Ульбрихтом молодёжи, стали откатывать назад. Большинство рок-групп оказалось на нелегальном положении. Тысяча молодых людей собралась на протест в Лейпциге – их разогнали водомётом, дубинками и собаками.

Схема Хонеккера сработала: Ульбрихт оказался в изоляции и был вынужден идти на уступки. Он сказал, что прежняя политика была ошибкой. Ему даже пришлось публично осудить музыку Битлз. Также откатили многие экономические реформы. Леонид Ильич, сменивший Хрущёва на посту, требовал подчинения экономик братских стран советским нуждам. Теперь уже не светило получить больше нефти и стали, о чём давно уж просил Ульбрихт. К 1968 году ему пришлось уступить давлению лагеря Хонеккера. Режим с готовностью пошёл навстречу Москве и отправил армию на подавления восстания в Чехословакии, пусть даже ей не пришлось пересекать границу. Надежды на реформы шестидесятников пошли прахом. Начала работать доктрина Брежнева, которую сам генсек озвучил в ноябре:

И когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом — это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран.

В подобных обстоятельствах высоко взошла звезда Штази, которой с 1957 года руководил Мильке. Он выстроил целое государство в государстве. К 1961 году его ведомство насчитывало около 20 тысяч человек. При всей внушительности положение тайной полиции пошатнулось после строительства стены, за которой остались потенциальные шпионы. Многие ожидали, что Мильке после этого уйдёт в отставку, но как бы не так: босс Штази запустил новую волну арестов, так что к концу 1961 года 18 тысяч человек были осуждены за преступления против государства. Не все в руководстве партии оказались этим довольны. На словах Мильке соглашался с тем, что надо бы поубавить пыл. Но на деле его ведомство не уменьшилось, а всего лишь стабилизировалось в численности. С 1962 года они стали заниматься проверкой паспортов на пограничных переходах, что дало Мильке контроль над передвижениями физических лиц. А когда подул ледяной ветер эры Брежнева, можно было подавать заявление на расширение финансирования. Настало время противостоять ПИД: политико-идеологическим диверсиям, направленным на разложение граждан. К 1970 году ведомство Мильке насчитывало 43 тысячи работников, а его бюджет утроился за прошедшую пятилетку.

Сам Мильке был педант. Он писал напоминалки для секретарей о том, как обращаться со шторами и дверями, сколько чистых листов бумаги должно лежать на столе и из чего должен состоять его завтрак. Его собственный дом был в безупречном, можно сказать стерильном, состоянии. Он не терпел опозданий и работы спустя рукава и следил за этим лично. После инсульта на седьмом десятке лет врачи порекомендовали ему снизить нагрузку, больше движения и свежего воздуха. Трудно сказать, насколько добросовестно он их слушался. Пить и курить он стал, видимо, поменьше, но своих людей он шпынял с прежним рвением.

Шестидесятые стали временем знаковых новостроек в Берлине. Столица получила свою «Красную площадь»: перепаханный в войну Алексндерплатц был увеличен вчетверо и занимал уже 80 тысяч квадратных метров. В непосредственном соседстве высилась знаменитая 365-метровая телебашня, которая и сегодня остаётся высочайшим строением всей Германии. Её построили к 20-летию ГДР, и с неё же стала вещать вторая программа телевидения. Уже десяток лет вещался вневременной хит обеих Германий: вечерняя сказка для детей с участием Песочного человечка. Западные немцы запустили, кстати, свою версию, но Восток здесь победил.

Любимец немецких детей

Вообще, детям в ГДР уделялось особое внимание. После образовательной реформы учащиеся получали десятилетнее образование, в котором уделялось большое внимание формированию трудовых навыков. И все с младых ногтей были знакомы с ручным трудом. Каждый пятый шёл после школы в университет – куда побольше, чем на Западе.  Не напрасно герб страны включал циркуль: стране нужна была интеллектуальная элита, которая была бы неразрывно связана с рабочими и крестьянами. Вдобавок к этому магистральному пути учиться можно было и в училищах, и техникумах, и в образовательных центрах для взрослых, и в политехнических институтах. Любой, у кого были способности и амбиции, мог получить качественное образование. В то время, как в Западной Германии из рабочих происходило 3% студентов (это число никогда не превышало 5% после воссоединения), в ГДР их была целая треть.

На фоне столь впечатляющего социального прогресса в политике происходил регресс. Новая конституция страны оформила политические реалии на бумаге. ГДР декларировалась социалистическим государством, а вообще слово «социализм» упоминалось в ней 145 раз. Первая статья закрепляла руководящую роль партии в государстве. В то же время Ульбрихту удалось исполнить своё обещание поднять уровень жизни. Граждане это хорошо запомнили. К началу семидесятых 56,4% семей имели холодильники, тогда как в ФРГ эта цифра составляла всего 28%. И эти холодильники было чем наполнять! В 1967 году субботу сделали выходным днём, а рабочая неделя была снижена до 43,75 часов за те же деньги. Минимальную зарплату подняли с 220 до 300 марок. С 40 до 60 марок было поднято пособие на первого ребёнка, а на следующих детей – ещё выше. Жильё, еда, культпросвет и транспорт – всё субсидировалось государством.

Это относительное благосостояние и оптимизм помогли режиму консолидировать свою власть. Новое поколение немцев вырастало с идентичностью граждан ГДР. Социализм пришёл всерьёз и надолго, вне зависимости от того, хотели его граждане или нет.

Стала сходить на нет международная изоляция страны. После того, как ФРГ стала кредитовать закупки вооружений Израилем, Ульбрихт напросился на отпуск в Египте, а Насер превратил этот отпуск в полноценный государственный визит. Послу ФРГ было сказано, что Египет собирается признать ГДР. В ответ западные немцы прекратили всю экономическую помощь египтянам и признали Израиль. На это Египет и другие арабские страны разорвали отношения с Бонном. В ходе шестидесятых отношения ближневосточных стран и ФРГ всё ухудшались, а ГДР наоборот, набирала вес. Этому способствовала поддержка в арабо-израильских конфликтах. 30 апреля 1969 года Ирак был первым несоциалистическим государством, которое признало ГДР. За ним последовали Камбоджа, Судан, Сирия, Южный Йемен, Египет и Алжир. Блокада была прорвана.

Вместе с этим делались шаги по воссоединению с ФРГ. Ульбрихт делал предложения по формированию единого правительства или как минимум нормализации отношений. Этому способствовало то, что в ФРГ впервые пришли к власти социал-демократы с Вилли Брандтом во главе. С тех пор, как он был бургомистром Западного Берлина, он прибавил в прагматизме, и незамедлительно после прихода к власти открыто заговорил о «двух государствах двух германских наций». Это ознаменовало собой начало новой восточной политики. ГДР стала самостоятельной уважаемой в мире нацией.

Это, конечно, прибавляет уверенности в своих силах, но нужно было найти более эмоционально окрашенную основу для национализма. И оно была найдена. Это был, конечно, спорт. Олимпиада в Мехико стала знаковым событием в жизни страны: именно там ГДР выступала со своей отдельной командой, а не вместе с ФРГ, как на трёх предыдущих Играх. По словам Хонеккера, спортивные звёзды служат примером для других, а соревновательный и массовый спорт, а также физвоспитание в школах повышают престиж социалистического государства за рубежом.

Уже в пятидесятых годах началась отчаянная охота за талантами, которая охватывала детей, иногда начиная с трёх-четырёх лет. Ранние успехи таких атлетов, как Ингрид Кремер и Маргитта Гуммель, были встречены массовым энтузиазмом публики и торжественным обхождением со стороны государства. СЕПГ была одержима спортивными победами, и одержимость эта иногда дорого обходилась самим спортсменам. Изматывающий режим вредил образованию и семейной жизни. Допинг портил здоровье. Одной из первых подопытных крольчих и была Маргитта Гуммель, которая получила первую дозу стероидов за три месяца до успеха в Мехико. Команда исследователей пришла к выводу, что стероиды особенно эффективны у женщин. Они настолько основательно изменяют организм, что даже в перерывах между использованием допинга спортсменки показывают намного лучшие результаты, чем если бы они просто тренировались. Как результат, ГДР стала прописывать стероиды девушкам. Бывшего президента НОК Манфреда Эвальда потом осудили в 2000 году за причинение физического вреда посредством стероидов двум десяткам девушек. Туринабол и подобные субстанции вызывают необратимые изменения, такие как понижение голоса, рост волос на теле, подавление роста груди и прочие мужеподобные признаки.

Медали, завоёванные атлетами ФРГ и ГДР на летних Олимпийских играх

И всё же нельзя все успехи списать на допинг. Та же Гуммель добилась успеха уже до Мехико. ГДР десятилетиями доминировала на мировой спортивной сцене, выиграв 755 олимпийских медалей в процессе. Начиная с зимней олимпиады 1972 года, эта страна всегда входила в первую двойку, круша как США, так и СССР, не говоря уже о ФРГ.

Спорт служил источником гордости для государства, которое было так побито в экономике в пятидесятых-шестидесятых годах. Спортивные успехи совпали по времени с дипломатической, политической и экономической стабилизацией страны. Для большинства восточных немцев такая жизнь оказалась вполне приемлемой. Спорт включил новые социальные лифты и служил путёвкой в жизнь для многих молодых людей. После воссоединения всё кончилось. Согласно исследованию ЮНИСЕФ, в отношении равенства шансов младших школьников Германия болтается в нижней трети мира.

Летом 1970 года Брежнев поделился со своим другом Эрихом беспокойством насчёт Ульбрихта, который на склоне лет становится всё более заносчивым. Он начал хвастаться перед руководителями других соцстран, называл модель социализма ГДР лучшей, уровень развития более высоким (чем в Чехословакии), а польской делегации он прямо заявил:

Даже если будете очень сильно стараться, вы добьётесь того, что мы имеем уже десяток лет.

Вообще, сдержанность в выражениях никогда не была его сильной чертой. Однако Москве не нравилось не только это, но и желание всё большей независимости. Стареющий «первый» считал две Германии притягивающимися магнитами и начал без спроса проводить «западную политику», отзеркаливающую восточную политику Брандта. ФРГ он считал «более естественным партнёром», чей уголь, например, позволял снизить топливную зависимость от СССР, а чей рынок мог вобрать большое количество восточногерманской продукции. Он провозгласил, что социализм может работать сам по себе, а не только лишь в качестве переходной стадии к коммунизму.

Это был опасный уклон, с которым Брежнев мириться не хотел. Он сказал Хонеккеру тоном, которого от него доселе не слыхали, что КПСС против нормализации отношений с ФРГ, и что Вальтер не может принимать политические решения без него.

Эпоха Ульбрихта стала подходить к концу. В то время, как режим изолировал своих граждан за стеной и построил изощрённый аппарат безопасности, многие простые восточные немцы запомнили шестидесятые десятилетием современности и удивительно быстрого прогресса. Жизнь становилась лучше. Жить становилось веселее. Не для всех, конечно. Но для подавляющего большинства.

Можно долго говорить о недостатках спортивной системы ГДР, но успехи их массового спорта трудно отрицать. Дети в ФРГ не имели и не имеют таких возможностей, какие были при коммунистах в ГДР. Однако это сравнение бросалось в глаза, и западным немцам тоже приходилось шевелиться. Теперь же бояться нечего, и детский массовый спорт становится всё более дорогим удовольствием для немецких детей и их родителей. А система образования постепенно деградирует. Сегодня другие приоритеты.

Но стоит истории стать длиннее, начинается цирк.

В третьей главе наставник погиб. В седьмой выяснилось, что героиня не умеет плавать. В девятой сломали меч. А в десятой ИИ возвращает наставника, отправляет героиню через реку и вкладывает ей в руку целый меч.

Каждый абзац по отдельности выглядит нормально. Вся книга вместе - уже нет.

Тогда я и подумал: авторам нужен не просто генератор текста. Нужна рабочая среда, которая помнит историю и при этом не отнимает у человека право решать, какой эта история будет.

На этой фразе проект выглядел очень разумным. Дальше началась разработка.

Почему нейросеть для написания книги - это не одно большое поле ввода

Первая очевидная идея: передавать модели весь написанный текст.

Проблема в том, что рукопись - не справочник с правильными ответами. В ней одновременно находятся:

• события, которые действительно произошли;

• предположения и ложь персонажей;

• авторские заметки;

• удалённые варианты сцен;

• правила мира;

• намеренные исключения из этих правил.

Допустим, в старом черновике герой родился в столице, а в новой версии - в северной деревне. Для автора первый вариант больше не существует. Для нейросети это две одинаково уверенные строки.

Большое контекстное окно проблему не решает. Оно похоже на огромный письменный стол: бумаг помещается много, но по папкам они сами не раскладываются.

Поэтому в Fanfy история разделена на понятные сущности: канон, персонажи, план, уже написанные главы и текущая сцена. У фактов есть приоритет: жёсткие правила автора выше догадок модели, утверждённый канон выше случайной импровизации, а написанный текст выше идеи на будущее.

Звучит суховато, зато именно на таких скучных вещах держится момент, когда герой не меняет цвет глаз между двумя абзацами.

Я думал, что главной задачей будет генерация текста

На деле генерация - только одна кнопка в довольно большой комнате.

Автору нужно создать историю, собрать персонажей, держать рядом канон, писать и править главы, возвращаться к прошлым версиям, делать обложку, публиковать текст и понимать, как он выглядит для читателя.

Если всё это разнести по разным чатам, заметкам и документам, половина внимания уходит не на книгу, а на перенос контекста между вкладками.

Поэтому сейчас в проекте уже есть:

• студия с историями, персонажами, каноном и планом;

• редактор глав;

• ИИ-действия для продолжения и работы с текстом;

• память контекста истории;

• версии глав и восстановление текста;

• обложки;

• публикация историй и отдельный режим чтения.

До «всё готово» там ещё далеко. Но это уже не лендинг с красивой кнопкой, за которой живёт один промпт.

Соло-разработка быстро лечит от любви к новым функциям

Когда делаешь продукт один, любой маленький пункт внезапно раскрывается в отдельную профессию.

«Пусть автор загрузит обложку» превращается в проверку форматов, размеров, хранения, замены старого файла и корректной доставки изображения читателям.

«Добавим публикацию» означает статусы черновиков и глав, публичные страницы, ограничения, предупреждения о взрослом контенте и модерацию.

«Сделаем платную версию» - это уже платежи, подтверждения, лимиты, возвраты состояний после ошибки и сценарий «деньги списались, а интерфейс пока этого не понял».

«Покажем подсказку от ИИ» - очередь запросов, ошибки провайдера, лимиты, безопасность, сохранение исходного текста и возможность откатить результат.

В один день ты верстаешь спокойный редактор для писателя. В другой разбираешься, почему удалённая обложка всё ещё живёт где-то в хранилище. На третий пишешь текст сообщения, которое не должно довести человека до инфаркта после неудачного сохранения главы.

И всё это - один и тот же продукт.

Самое важное решение: ИИ не должен молча переписывать автора

Мне не нравится идея кнопки «написать книгу за меня».

Во-первых, результат быстро становится усреднённым. Во-вторых, автор перестаёт понимать, какие решения в тексте принадлежат ему. В-третьих, любая ошибка модели незаметно превращается в новый канон.

Поэтому я стараюсь строить ИИ как второго читателя и инструмент для вариантов:

• продолжить сцену по явному указанию;

• предложить несколько направлений;

• помочь отредактировать выбранный фрагмент;

• учитывать персонажей и правила мира;

• не заменять исходный текст без ведома автора;

• дать возможность вернуться к предыдущей версии.

В идеале нейросеть для написания фанфиков или книги должна не забирать управление, а уменьшать трение. Автор всё ещё выбирает конфликт, голос и поступки героев. Машина помогает не потерять нити и быстрее пройти механические этапы.

Где я пока не уверен

У инструментов для творчества есть неприятный парадокс: чем они активнее «помогают», тем сильнее могут мешать.

Если ИИ комментирует каждую фразу, писать невозможно. Если молчит до нажатия кнопки, он мало отличается от обычного чата. Если автоматически запоминает всё подряд, в канон попадает мусор. Если просит подтверждать каждый факт, работа превращается в заполнение налоговой декларации для эльфов.

Я пока ищу нормальную границу между памятью и назойливостью.

Технически почти на каждый вопрос можно придумать функцию. Но функция и полезное поведение - не одно и то же.

Зачем я пишу об этом здесь

Не хочу изображать большую компанию с отделом исследований и фотографиями людей у стеклянной доски. Сейчас Fanfy делает один человек, и лучший способ не строить продукт в вакууме - показывать работу тем, кому сама тема интересна.

На Пикабу много людей, которые пишут рассказы, фанфики, сценарии, посты-серии или просто годами носят в голове одну большую историю. Поэтому мне интересен не комплимент проекту, а практический опыт.

Если вы пробовали писать художественный текст с ИИ:

1. На каком объёме он впервые начал путать вашу историю?

2. Что раздражает сильнее - банальный стиль, потеря фактов или слишком уверенная отсебятина?

3. Вы бы хотели, чтобы редактор сам показывал противоречия, или только отвечал по запросу?

4. Какая часть работы над длинным текстом отнимает у вас больше всего сил?

Я буду читать ответы и собирать повторяющиеся проблемы. Если тема окажется интересной, следующим постом могу отдельно разобрать, как устроить память истории без загрузки всей книги одним гигантским промптом.

Спасибо, что дочитали. И да - теперь я наконец не только читаю Пикабу, но и сам принёс длиннопост.

Если хотите посмотреть, во что всё это в итоге превратилось, текущая версия редактора живёт на fanfy.ru. Буду рад не только поддержке, но и конкретной критике: что в таком инструменте действительно помогло бы вам писать, а что оказалось бы лишним.