Недавно решила открыть «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесса — и поймала себя на мысли: это как смотреть в тёмную комнату. Вроде и страшно туда заглядывать, а оторваться не можешь. Почему же эта книга так цепляет? Почему еë невозможно забыть?

Почему она такая… колючая? Обычно антиутопии пугают чем-то далёким: «вот в будущем всё будет плохо». А у Бёрджесса всё по-другому. Он писал эту книгу, когда ему сказали, что жить осталось примерно год ( диагноз был поставлен не верный ). Плюс на фоне случилась страшная беда с его женой ( беременную еë избили, Из-за чего они потеряли ребёнка). И он не просто сочинял — он выплёскивал боль. Поэтому в книге нет «холодного ужаса», а есть что-то очень живое и неприятное: будто ты сам идёшь по этим улицам вместе с бандой Алекса.

Что значит «заводной апельсин»? Название звучит загадочно, а смысл у него двойной. Во-первых, это сленг: в Лондоне так говорили про что-то странное и неестественное. Типа «ну это вообще как заводной апельсин какой-то» — то есть что-то кривое, не по-настоящему живое.

А во-вторых, тут спрятана игра слов: по‑малайски «orang» — это «человек». Получается «человек‑апельсин»: снаружи красивый и целый, а внутри — дольки. А когда над Алексом ставят эксперимент и убирают из него способность злиться, он становится как раз таким «механическим апельсином»: красивым снаружи, но без своей воли.

Сленг, который цепляет. В книге подростки говорят на своём языке — надсат ( смесь английского с элементами русского, написанного латиницей) . Там мелькают слова вроде droog, malchik, korova. Они звучат почти как детские, и поначалу кажется, что читаешь что-то безобидное. Но по смыслу ты всё равно понимаешь, что происходит что-то плохое. И вот это сочетание — детские словечки и страшные поступки — делает книгу особенно жуткой.

Книга и фильм — это две разные истории. Если ты видел фильм Кубрика, не думай, что знаешь финал!

В фильме всё заканчивается мрачно: Алекс как будто снова готов творить зло, и кажется, что система победила.

А в книге есть ещё одна глава, которую в кино не показали. Там Алекс взрослеет и сам понимает, что ему больше не хочется этой жестокости. Ему хочется обычного: семьи, тишины, чего-то спокойного. И тут книга задаёт вопрос: что страшнее — когда зло убирают насильно, или когда человек сам должен через него пройти, чтобы повзрослеть?

Зачем читать сейчас? Ради языка: этот сленг — как отдельный аттракцион. Ради мыслей: книга заставляет задуматься, где граница между воспитанием и насилием над личностью. Ну и просто потому, что это мощная история, которая не даёт спокойно уснуть.

А какой перевод тебе ближе? Тот самый классический (Синельщиков/Бошняк) или что-то более современное? Расскажи в комментариях — интересно послушать, кто что читал.

Ultraviolence (или Ultra-Violence) — в переводе с английского — ультранасилие. Термин, использованный Энтони Берджессом в романе "Заводной апельсин" и Стэнли Кубриком в одноименном фильме.

Энтони Бёрджес — это человек, который: Потерял жену, дочь, чуть не умер сам. Преподавал в колонии для малолетних преступников (Алекс — оттуда). Был беден, зол и умен. Его сухость — панцирь. Под ним — всё то же, что у Бетховена и Алекса: голая физиология.

Кумир Алекса де Ларжда — старый добрый Людвиг Ван. Эта незаметная вроде бы деталь является ключом ко всему произведению Бёрджеса.

Раньше, слыша о Людвиге Ване, мне представлялись постоянные эякуляции, драки на балах с короткими перебежками на сон. Но то была моя юношеская интерпретация, а этот человек был многогранен, как и любой другой в своем онтогенезе. В его произведениях встречается и отцовская нежность, и ярость к этому миру…

Стоп! Да, Бетховен никогда не лизал жоп. Увидев персону-гранта, он только слегка прикоснулся к своей шляпе в знак приветствия, но не обнажил головы — лучше уж было остаться без порток.

Он отказался играть по указке какого-то князя-графа Лихто-Нехто — тот даже выломал дверь в покои музыканта, а Людвиг на следующий день написал ему в недоумении, что, мол, князей пруд-пруди, а он такой один и создал себя сам. Бетховен помогал друзьям. Материально!

Глухой композитор! Звучит как оксюморон. Слепой художник. Пловец без рук. Что он чувствовал? Как он жил? Только памятью и вибрациями, когда его тело вырубило весь звук?

Алекс, Алекс. Он бьёт, потому что хочет. Он создаёт свой мир и язык, где царит грабёж и насилие. Он вне общества. До поры до времени. Но скорее навсегда!

После попытки заигрывания с системой та плющит его, но не убивает. И он принимается за старое! Покалеченный, но не сломленный.

В фильме — это сунь-вынь под аплодисменты толпы. Ну что за дивный примитивный архетипический образ из мира шимпанзе и бонобо! Ведь всем макакам так нравится быть на виду.

В книге — это новая банда.

Оба героя предпринимали попытки к суициду из-за невозможности выражать эмоции.

Отныне для Алекса, превращённого в механизм, «Ода к радости» — мука. Тогда как его терапия — просто метафора. Всё верно — если гнев не получается выплеснуть наружу, он остаётся внутри и разрушает личность.

Это такое же аутоиммунное заболевание, как системная красная волчанка, но только для психики — о чём только не грезят бихевиористы!

Павлов, кстати, при слове «психология» пистолет доставал — знал, куда целиться. Но вернёмся к героям.

Оба они выжили несмотря ни на что!

Примкнул бы Бетховен к группировке Алекса? Конечно же, нет. Он пытался изменить мир в одиночку.

Похожий на композитора до усрачки порно- и киноактёр, любитель боевых искусств, политик и борец за права краснокожих Сонни Лендэм — это реинкарнация Бетховена 200 лет спустя.

Мельчает порода?

Нет. Мельчают условия.

А Монтень, меж тем, завещал ребёнку привыкать ко всему — и к холоду, и к жаре, и к унижению.
Не чтобы стать рабом. А чтобы не стать рабом. Чтобы князь, выломав дверь, обнаружил внутри не дрожь, а нотный лист. Чтобы бихевиорист, запрограммировав овации, услышал в ответ тишину человека, который занят своим делом.

Привыкай к клетке — перестань замечать прутья.
Не снимай шляпу.
Лучше останься без порток.

И напиши Девятую, невыразимую никакими человеческими словами, которая — как божественное прикосновение и после которой останется только гравитация и чепуха.