Беседа с Константином Фёдоровым, военным летчиком, ветераном войны в Чечне, добровольцем специальной военной операции, поэтом
Часть 1. «Я не забыл полеты с грузом 200…»
Корреспондент: Здравствуй, Константин. Давай начнем беседу с твоего представления. Кто ты, откуда?
Константин Фёдоров: Меня зовут Константин Фёдоров, я капитан запаса армейской авиации, штурман звена вертолета Ми-8. Родился в Донбассе, сейчас не модно говорить, что на Украине, ведь Донбасс наш.
Фёдоров: Константиновка. Город, который сейчас пытаются взять, уже окраины штурмуют (первая беседа происходила в декабре 2025 года). Ну, в целом все у меня как обычно. После школы отучился на каменщика-огнеупорщика, потом призвался в армию, из армии поступил в летное училище — потому что из армии было немножко проще поступить, у меня чуть роста не хватало, но проскочил.
Корр.: В каком году ты поступил, и в каком летном училище ты учился?
Фёдоров: Поступил в 87-м, а учился в Саратовском. В 90-е годы его сократили, и нас, последний курс, перебросили в Уфу, в новое училище, которое потом, правда, тоже закрыли, и осталось только в Сызрани. Мы как раз попали на переломные перестроечные времена, лихие, тяжелые.
Корр.: То есть отслужил в армии ты еще в Советском Союзе. Скажи, в каких войсках?
Фёдоров: Срочную службу проходил в РВСН (Ракетные войска стратегического назначения), учебка была в Белоруссии. И попал служить в знаменитую Тейковскую дивизию (г. Тейково в Ивановской области), был невыездным, у нас было ядерное оружие. Конечно, интересно. Мы начинали еще со стационарных пусковых установок, созданных в хрущёвские времена. Потом, когда я уходил, уже планировалось переводить дивизию на установки, замаскированные под железнодорожные поезда (боевой железнодорожный ракетный комплекс — БЖРК), а сейчас в дивизии колесная техника. То есть развитие идет.
Со срочной службой связана, конечно, отдельная история. Противоречивый опыт: и с дедовщиной столкнулся, и с патриотизмом, и с негативом — все было. Но это мне не помешало поступить в летное училище. Конечно там, где я служил срочку, кто-то «фи» говорил, мол, «что, будешь офицером?!». Ну, ерунду несли. Потом, конечно, писали хорошие письма, но до этого негатив пришлось проглотить — справился. Мечта сбылась, заканчиваю училище, и… развал страны.
Корр.: Училище закончил как раз в 91-м году?
Фёдоров: Да. Вот представь, молодой офицер, у которого должно что-то внутри быть, гореть — и такие события… По распределению попадаю в Грузию. Есть такой городок — Цулукидзе. Там стоял наш объединенный большой полк, который недавно вывели из Афгана. С боевыми традициями, шикарное отношение было. Мы там как птенцы себя ощущали. Вот это и помогло выстоять. Тут ведь сразу пошло: невыплата зарплат, негативное отношение грузин, агрессия серьезная с их стороны.
Корр.: Тогда уже Советский Союз прекратил свое существование, Грузия стала отдельным государством, и эта военная часть внезапно оказалась «за границей»?
Фёдоров: Да, у нас там были военные городки шикарные построены, а нужно было все бросать и выводить нашу технику. Расскажу об этом подробнее, в памяти отпечаталось.
Зима, мокрый снег идет. Снега, кстати, в том году было очень много. Не хочу плохо про всех грузин говорить, но многие были просто инертные ленивые люди. Если не почистили крышу — частные дома просто обрушивал снег. Тогда такой груз снега мог на крыше скопиться, что пятиэтажки складывались. Это жутко было. Как апокалипсис, будто природа мстила за то, что мы разделяемся…
И в этот момент полк тайком запускает технику и уводит ее в Россию. А нас, пятерых человек, оставляют одних на весь городок, дежурить на КПП. Я тогда молодой лейтенант. И тут приезжает гвардия грузинская на БТРах с пулеметами, на нас их наводят. «Пустите, вы там гудите!»
А нам сказали: «Делайте, что хотите, но чтобы они не прошли». И мы грузинам говорим: «Ну вы чего, погода такая, у нас там техника, надо газовать, иначе она встанет». Они ведь хотели всю технику у нас реквизировать, забрать. Но ничего у них не получилось, все перегнали. Но остались жены, дети — полный городок. Они потом начали на нас тоже срываться: «Вот, вы все уходите, а мы без защиты». Туда позже подтянули наших десантников, часть отстояли. И потом уже потихоньку машинами, бортами уходили в Россию. Эвакуировались очень достойно. Хочу сказать, что несмотря на всю ту разруху, на политический беспредел — очень достойно выходили. За это есть гордость.
Вывели нас в чистое поле. На базе Ейского училища есть полевой аэродром, рядом станица Егорлыкская Ростовской области. Конечно, это было что-то с чем-то. Условий никаких совершенно. И вообще я планировал бросить все к чертовой матери, уволиться, рапорт написать — отпускали тогда свободно. Плюс предлагали в украинскую армию, я же оттуда родом. Но я, честно, подумал, и… Для меня тот факт, что Россия — правопреемник Советского Союза — это не пустые слова. Остается огромная страна. А на Украине начали навязывать: команды на украинском, и все остальное — бред собачий. Я давал присягу Советскому Союзу, и если есть правопреемник, то я второй раз присягу не буду давать Украине. В этом плане, конечно, отторжение было.
1993-й год. Тяжелый в бытовом плане. Конечно, зарплату регулярно не платили. Доходило до того, что ходили по станице — кому огород вскопать, где что помочь. А я перед этим училище строительное закончил на каменщика, и подрабатывал в станице — чтоб прокормить семью.
Корр.: Семья в тот момент уже была?
Фёдоров: Да, да. Ребеночек. Сначала они тут жили (в Волгоградской области), жена у меня из Камышина. Потом я их притащил в наши ужасные условия. Как-то саманку снимали у станичников (саманка — небольшой сарайчик, летняя кухня). Поддерживали нас люди, помогали, чем могли. Нормально, справились. Хотя, честно говоря, чувствовали себя беженцами какими-то.
1994-й год, Чечня. Полк подымают по тревоге, идет снег такой мелкий, противный, я как раз в наряде стоял. Потом наши улетели, я пока остался. Было такое ощущение нехорошее, как комок в горле — «парни там воюют, а я?» И тут буквально через неделю подходит ко мне замкомэски (заместитель командира эскадрильи) и говорит, что у штурмана нашего звена, в котором я был, проблема в семье, ребенок серьезно заболел, ему надо срочно домой — мол, поменяй его. И вот я, лейтенантик без опыта, попадаю к командиру звена в экипаж. Сам он молодой парень, но от природы талантливый летчик — сейчас он, кстати, генерал юстиции, молодец. Вот я все свои знания получил от него. Он говорил: «Я тебя учить не буду, смотри сам. Все, что впитаешь — твое». И мы попадаем как раз в самый замес.
Первая чеченская кампания. Было два направления: «Акула — 1», «Акула — 2». Одно со стороны Владикавказа, другое прямо по Терскому хребту со стороны Моздока. Про Чечню — это отдельная тема. Главное, что я вынес с той войны — были еще ребята с афганской закалкой. И вместе с ними воевали срочники, пацаны, которых только призвали — и прямо в пекло войны бросали. Это настолько было… сюрреалистично. Но ребята воевали, круто воевали. Кто-то говорил — «молодые, они мало что могут». Нет, они могут воевать, у них есть это вот безрассудство, этот героизм…
Корр.: Получается, что в первой чеченской кампании оказались два очень разных военных типажа: опытные, закаленные Афганом люди и молодежь…
Фёдоров: Да. Это было горнило, котел, настолько плотно шла передача опыта, это… это круто было.
Как-то шел бронепоезд, на нем десантники уходили, а два парня из отпуска отстали, лейтенантики молодые, десантники. У них слезы на глазах — «как же, наши там, а мы…». Просят нас, чтоб мы их на вертолете перебросили. Мы им говорим: «Пацаны, там неизвестно сейчас что, подождите». А они: «Нет, нам срочно надо». У нас боевой вылет, даже посадить машину там толком негде. Только-только Ханкалу взяли. Мы им говорим: «Смотрите, нас сейчас в любом месте могут сбить». А мы еще везли с собой боеприпасы. «Нет, нам надо». И они с нами улетели. Кто бы знал тогда, что их бронепоезд под огонь попал, там тоже потери были. Но ребята рвались.
Поразило то, что страны-то прежней больше нет. Совсем другие уже отношения, экономические и прочие. Оттуда приезжаешь на гражданку, в мирную жизнь — повсюду эти челночники, бандиты, вот это все. А армия, к ней как будто эта грязь не прилипла. Поразительные вещи. Потом первая чеченская кампания закончилась. Проходит год-два, все идет к началу второй чеченской кампании. Приходит другая совершенно формация командиров. У них уже свой блат какой-то, свои экономические отношения. Мужики-афганцы, у кого уже возраст под пенсию, стали уходить. В службу понемногу начали внедряться разные коммерческие фокусы, и это, конечно, сильно мешало.
Корр.: Я читал, что в то время много проблем было связано с тем, что подразделениям приходилось самим заниматься своим хозобеспечением, а не боевой подготовкой. Нужно было придумать, как прожить вообще, чем кормиться, а не учиться воевать.
Фёдоров: Да, да. Тут еще вылез комитет матерей. А мы бойцов этих, срочников, как берегли! Господи, честно! Вот история. Стоял один, охранял вертолет и просто штык-ножом — к автомату прицепил — пробил обшивку. Они же тонкие, наши машины, дюраль, броня только необходимые места защищает, а с боков не защищено ничего. На восемь миллионов напротыкал. Потому что у вертолета такая технология, он же вручную собирается, там клепается все, это очень дорогостоящая вещь, вертолет. Техника дороже самолетной.
Корр.: А почему он проколол? Просто так, от дурости?
Фёдоров: Да, от дурости. В результате после этого стали офицеры и прапорщики вместо бойцов ходить в караулы технику охранять. Потом еду на службу, смотрю — стоит белый такой автобусик, на нем антенна спутниковая, телевидение. Два придурка написали домой письма, что их на взлетку выгоняют, дескать, летает вертолет и по ним стреляет, тренируется. И в этот бред поверили, понимаешь? Приехал комитет матерей, всех на уши поставили. Казарменное положение, все прочее. Дурдом.
А вот еще одна история — об офицере, который у нас в экипаже был. Начались странности с машиной. Мы, как ни соберемся на боевой вылет — борт неисправен. Разбираемся, в чем дело. Оказалось, наш борттехник, который боялся на задание летать, осознанно повреждал технику. У нас была дополнительная бочка топливная, уже пробитая пулевым попаданием. Ее клеили, а он эту латку специально подрывал. И я его как-то застукал за этим нехорошим делом. Мое мнение, если человек трусит, то пусть признается, ничего такого. Много ситуаций разных в жизни, скажи сразу, найдем тебе другое занятие. Но если ты хочешь оставаться на летной работе, получать летные паек и зарплату и при этом не выполнять свои обязанности из-за трусости — это низко, это нехорошо.
Вот в этих двух историях хорошо видны две беды того переломного времени. Одна — это дикость некоторых молодых призывников, которые не понимали, где оказались, от дури могли натворить дел. Вторая — это подлость обученного офицера, который, вообще говоря, должен в службу идти не за льготами и ранней пенсией, а чтобы осознанно выполнять свой долг, должен быть готов к риску, выполнению боевой задачи. Две разных истории, одна о глупости, другая о трусости.
Но, к слову, на этой общей негативной волне я очень быстро капитаном стал, быстрее всех, досрочно за первую Чечню. Получилось так, что таким образом поощрили — не награду дали, а досрочно капитана.
Корр.: Расскажи, какова была твоя роль в экипаже вертолета?
Фёдоров: Вообще я выполнял задачи штурмана, но у нас в экипаже Ми-8 нет чистого штурмана, есть левый и правый летчик. Левый — командир экипажа, на правом штурманская обязанность, прицеливание, стрельба, вот такие вещи. Это совместная работа. То есть штатного штурмана нет, есть летчик-помощник командира экипажа. Он же и штурман. Поэтому я также пилотировал, потому что бывали моменты, когда было необходимо друг друга подменять.
Я являлся штурманом звена, у меня в подчинении была штурманская работа со всем звеном (в звене — до пяти вертолетов), подчинялись мне именно правые летчики. Командир звена, он командует командирами экипажей, а я командовал штурманами. Всего три человека в экипаже: командир экипажа, летчик-помощник, борттехник. Мы универсальны, должны делать все, быть взаимозаменяемы. Так выпускались из училища — должны знать и штурманскую, и летную, и инженерную работу. Потому что летчик должен уметь в полете подменить борттехника: починить вертолет, провести диагностику, даже на площадке что-то сделать.
Допустим, в больших вертолетах, таких как Ми-6, Ми-26 — у них уже экипаж шесть человек. Там у них и свой связист, и механик, бортинженер, и свой чистый штурман. Это уже считается «воздушным судном». А у нас на Ми-8 экипаж небольшой, в принципе не было такого разделения.
Корр.: Расскажи подробнее, какие задачи вы выполняли в первую чеченскую кампанию? Что входило в вашу работу?
Фёдоров: Тактическое обеспечение, высадка десанта, разведка, корректировка огня — тогда дронов не было. Когда мы вылетали, к нам садился артиллерист-корректировщик, мы висели над позицией. Ретрансляция — в горах очень плохая связь. Допустим, работает экипаж «двадцатьчетверок» (вертолет Ми-24) — это штурмовые наши вертолеты — мы над ними выполняем полет и ретранслируем команды, связь обеспечиваем. Внутренне для меня самая главная задача была — это санрейсы. Когда мы вытаскивали тяжелых раненых. Прямо на передок садишься, принимаешь на борт раненых. Когда не могли довезти кого-то из ребят, я считал это огромной трагедией. Каждое место было на счету, а я отвечаю, как второй пилот, как штурман, за посадку, загрузку, разгрузку. Борттехник отвечает за техническую часть, командир, естественно, за всех, он наш начальник. И вот санинструктор подбегает, борт перегружен. Тяжелораненые на носилках лежат в вертолете. Санинструктор мне документы на раненых отдает. Мы его самого не берем, чтобы вертолет не перегружать, полетели…
Больше всего запомнился один рейс. Мы с командиром экипажа одного выпуска парни, только он с Сызранского училища, а я в Уфе выпустился. И вот у нас экипаж — три молодых. Мы в кабине сидим, везем тяжелораненых. И тут — сложные метеоусловия. Настолько, что просто… В горах туман — это бедствие. Вероятность, что выживешь — пятьдесят на пятьдесят. И нам говорят: «Занимайте эшелон три тысячи метров». Виталик, командир, говорит: «Если мы сейчас наберем эту высоту, то мы раненых не довезем. Перепад давления, откроются кровотечения, они просто все „вытекут“. Привезем трупы». А у меня опыт был хорошей горной подготовки, плюс местность знал, потому что летал много, не вылезал оттуда. Экипажи менялись, а я переходил из одного в другой, потому что ориентирование в горах — это очень важно. Я говорю: «Есть вариант проскочить на предельно малой высоте через Терский хребет по серпантину». Но при этом скорость нужно держать не больше 80 км/ч, как на автомобиле, для вертолета это очень сложный режим пилотирования. Говорю: «Если мы прижмемся к дороге, по серпантину мы проскочим. На высоте где-то до 30 метров». Экипажем приняли решение в таком режиме лететь. Риск посчитали оправданным для спасения жизни раненых. И я прямо на нижний блистер (прозрачное окно в нижней части кабины, необходимое для обзора) лег и начинаю командовать — левее, правее. Все это непросто далось. Прижались мы к дороге, видимость 50 метров, на высоте 15 метров летели. Очень тяжелый был рейс, но довезли всех, все живые остались.
Запомнил еще один полет, когда у нас прилетел в командировку начальник медслужбы округа. Дядька уникальный просто. Честный человек — начальник, при этом выполнял функции санинструктора. И вот, мы взлетаем, с нами раненый боец — ранение в живот, кровотечение внутреннее. Начальник медслужбы сыворотку крови прямо в полете держит, вторая, третья упаковки сыворотки вышли, я тут начал тоже помогать, мы уже выходили на прямую, и я выскочил из кабины пилота. Все в крови перепачканы, лежит парень, умирает от потери крови. Начинается агония у него, а помочь не можем… И он просится на землю: «Пустите меня на землю, помру!» Тут осталось до площадки, где санитарка ждет, ну минут пять. И вот мы садимся, а у парня судорога… и он умирает. Настолько это трагично, настолько… Не довезли парня. Конечно, это самое тяжелое.
А когда борт прилетает из санрейса, створки открываются, а оттуда прямо кровь потоками льется, просто реки крови из вертолета…
Был момент. Перемирие заключили, после окончания первой Чечни, очень много погибших ребят осталось в Грозном. Дали нам возможность забрать их. Садимся в Ханкале, приезжают грузовики, и мы начинаем грузить трупы, трупы, трупы — почти до потолка. Они уже разлагаются. На вертолете, когда летишь, скорость набираешь, у него тангаж отрицательный, с небольшим наклоном вперед — это специфика аэродинамики. И эта вся трупная жижа начинает сочиться, течет в кабину пилота, а кабина не герметичная, под ногами эта лужа. И вот первый рейс сделал — стоит толпа в Моздоке командировочных, там же охранение еще было. Мол, им грузиться надо. Я говорю: «Ребята, подождите». А они прямо прут, чтобы не транспортом ехать, а вертолетом. Мы вообще тогда никому не отказывали, это уже во второй Чечне появились ухари, которые «билеты» продавали.
Говорю: «Подождите, сейчас». Стоит КПМка, дежурная машина, она обязательно есть на аэродроме на случай, если вдруг пожар, какое-то ЧП. В ней боец сидит. Я подхожу: «Слушай, братишка, подгони КПМку, надо машину помыть». Потому что мы сейчас людей повезем после трупов, надо все это хотя бы смыть. А уже створки открыли, техник там подготовил все. А он: «Пошел на…» Ну, пошел и пошел. Я в свою кабину возвращаюсь… Проходит пять, десять минут — у меня рация включена, связь, диспетчер выходит в эфир: «Борт, почему не взлетаете, там уже командование теребит, у вас следующий рейс!» В день по шесть рейсов надо было делать, потому что грузовики стоят с телами, ждут. А у нас всего два борта работали на это дело. Труповозами. Конечно, подрядился, это жесть (горько усмехается)… Наиболее достойных нашли, прости господи. И я диспетчеру говорю: «Не могу взлететь, потому что у меня сейчас пассажиры, командировочные вылета ждут, кабину нужно помыть, людей сразу после трупов я не повезу. Решайте этот вопрос, я с вашими бойцами больше дела не имею». Смотрю, минута-две проходит, побежал кто-то. Видать, этому бойцу влетело, подъезжает КПМка. Обычно я помогаю, а в этот раз стою, смотрю. Он сам шланг тащит, все делает. Я говорю: «Ну что, послал меня на три буквы, падлюка?» Он там что-то в ответ промычал. После этого инцидентов больше не было, то есть поняли. И вот мы целый месяц возили.
А потом эти два вертолета оказались в так называемом «железном ряду». Обычно это машины, у которых ресурс заканчивается, нет запчастей, стоит таких несколько бортов, пять-шесть. А эти два вертолета исправные, с ними все нормально, их поставили в «железный ряд», потому что люди отказывались на них летать — настолько пропитались они трупным запахом. Просто отказывались летчики летать.
Вот примерно в такой среде я служил. Заключил контракт на десять лет, но не выдержал, честно говоря. Когда вторая Чечня началась, тут же начали за вылеты деньги платить. Ко мне некоторые сослуживцы подходят: «У тебя и так боевой опыт, дай нам полетать». Я говорю: «Вы тут водовозами проработали всю первую Чечню, а стали деньги платить — и вы решили погеройствовать?» Ну, я плюнул — пофиг, не надо. Не буду летать. Командир эскадрильи, через месяц уже после того, как началась вторая кампания, ко мне подходит: «Там операция начинается, а ты сидишь». «Ну, ко мне сослуживцы подошли, они же денег хотят заработать».
Оказывается, в первую Чечню тоже должны были за боевые вылеты доплачивать, просто эти деньги тупо воровались. Нам должны были три оклада платить, а не только командировочные. Но тогда вопрос этот не стоял, а тут встал. Новые экономические отношения, мы же капиталисты. И вот меня комэска взял, я одну командировку оттарабанил, ребят подучил, показал. И потом плюнул на все, думаю — буду списываться, не могу просто выносить все это дело. Поехал в Москву, списался, пожаловался на позвоночник — у нас же это профессиональное, у вертолетчиков. Смещение позвонков, говорю, списывайте меня. Списался по здоровью, приехал. Ну, меня мурыжили еще, пришел новый командир полка, новый комэска, хотели с летной должности убрать, чтобы освободить место своим и при этом не отпускать меня на заслуженную пенсию. «Давай, иди на командира роты» и прочее. Я отказывался. Два года еще мне не давали уйти, не подписывали меня на дембель, ждали, что сопьюсь, или еще чего, не знаю. Давление было сильное.
Корр.: То есть это время ты дослуживал уже не в качестве штурмана?
Фёдоров: Да. Но там же служил. Важно, что раньше полк был полторы тысячи, а потом осталось пятьсот человек. Когда я был лейтенантом, еще только начинал, раз в три месяца какой-то наряд приходил: в патруль идешь, старшим машины, дежурным по полку, зам. дежурного по полку, — чисто офицерские такие дела. Это внутренняя служба полка. Все это на пункте постоянной дислокации. Станица Егорлыкская, куда нас из Грузии вывели. А когда полк сократили, эти все наряды остались, а людей в разы меньше — и ты теперь через день ходишь в наряды. То патруль, то дежурным по полку… Это настолько тяжело, выматывает. Терпел, терпел, слава богу, выдержал. На пенсию вышел, приехал сюда (в Волгоград). И вот, представляешь, приезжаю в незнакомый город…
Корр.: Расскажи, почему именно в Волгоград?
Фёдоров: Супруга отсюда родом, она из Камышина, а это все-таки областной центр. У нас народ говорил: «Что ты не пишешь рапорт на Москву — больше денег дают». Я отвечаю: «Ребят, это дело такое темное…» В результате те двое или трое проскочили, остальные поехали — а там аферисты. Они по их сертификатам получили квартиры и продали, а им ничего. Сертификаты именные, ребята так до сих пор ничего не получили. А посчитали тоже лукаво. Допустим, Московская область, там, к примеру, 600 тысяч за сертификат. А Волгоградская — 300. Приехал с этим сертификатом, а тут ничего не купишь. В Кировском районе (в г. Волгограде) даже на однокомнатную квартиру не хватало. Взял «избушку на курьих ножках», и вот, двадцать лет потихоньку строю (усмехается). Хорошо, что каменщиком был.
Честно скажу, со всем справился. Долго искал, но нашел свое место на гражданке. Слава богу, не спился, продолжал писать стихи…
