Юра, мы все поехали, зря ты на нас махнул

не двоеперстно, рабоче-крестьянски, горстью.

Тебе хорошо, ты умер, а мы тут коптим страну

одну шестую - шестерки, шестерни, гвозди.

На нас забивают, чтоб нас забивать в гробы -

ты видел, горы лысеют, леса редеют.

Юра, мы рассчитаны на если бы да кабы,

на работу за хлеб и радение за идею.

Ум, честь и совесть горят в голубом газу,

вот она, гибель, весомая, налитая -

ясно, как то, что врёт на голубом глазу

девка из телика, стонущая: "Улетаю!"

Юра, ты правда видел - нет же там никого?

Юра, ты должен знать, тебя тоже по сути нету!

Но почему так погано, страшно так - отчего?

Юр, у тебя там блат. Попроси тормознуть планету.

Бабушка ворчала: всё про любовь!

Про войну и Сталина напиши,

как в боях за родину лили кровь,

как сурепку ели и камыши,

как до бурой юшки из-под ногтей

разбирали церковь по кирпичам,

как рожали в поле своих детей.

и они не плакали по ночам.

Как сидел на лавке дедуля твой

и, отставив наискосок протез,

вспоминал налет, и моторный вой,

и глаза санитарки, и красный крест.

Напиши, как работали на износ,

как стояла беременной за станком,

тридцать восемь градусов был мороз.

Четверых родила я мирком-ладком,

а сынок-то помер; кричит свекровь,

по щекам его хлещет: дыши, дыши!

В общем ты пиши про свою любовь,

про войну и Сталина не пиши.

Я буду снова. Как-нибудь потом.

Я буду. Завтра или послезавтра,

родившись снегом, деревом, котом,

весенним ветром, заревом, базальтом –

я буду, но ни слова не скажу,

не напишу, и буквы все забуду.

Я семечко, летящее в межу,

смиренно покорившееся чуду.

Я то, что не записано в тетрадь,

не издано, не проклято, не стёрто

(не существует – незачем стирать).

Я тонкая трепещущая хорда,

протянутая с неба до земли –

я и была такой, но кто б заметил...

Смотрите, в расцветающей дали

я снова есть.

Я облако.

Я ветер.

Любовь Колесник