Внизу, далеко под отвесным скалистым обрывом, простирался бесконечный облачный океан. Лишь кое-где сквозь сизую дымку пробивались острые голые пики других гор, а на самом дне этой десятикилометровой пропасти лежала серая, безликая пустошь невероятно разросшейся, изменившейся Земли. Снег засыпал всё: дороги, дома, привычную жизнь. Только тёмные макушки гигантских заросших деревьев торчали сквозь белизну, как обгоревшие спички. ЭВЛ долго всматривался в эту белую бездну, невольно думая: осталась ли там, под толщей мерзлоты, хотя бы одна целая стена от его прежнего дома? Или то место окончательно сдохло под завалами расширившегося мира?

Он снова затянулся, вспоминая их вчерашний день. Перед уходом они долго сидели в студии, и Эльхауз за кружкой эля во всех красках расписывал, как пробирался к бункеру в самый первый раз. Три недели пути через вонючие гнилые болота, непроходимые лесные дебри и заледеневшие горные перевалы! С особым азартом гном рассказывал, как ему приходилось часами лежать неподвижно в сугробах, прижавшись к ледяной земле и боясь вздохнуть, пока мимо прохаживались нездешние твари, и как потом он запекал добытое мясо на костре под чужими звёздами.

А под конец, допивая эль, Эльхауз увлечённо переключился на тонкости подгорного обихода. С гордостью объяснял, какой должна быть «правильная» гномья кружка: выточенная строго из подгорного дуба, можжевельника или кованой бронзы, обязательно с толстыми стенками, стянутая медными обручами, чтобы ядрёный напиток не терял градус и оставался ледяным.

ЭВЛ тогда едва удержался от смешка, думая про себя: «Все гномы в этом мире такие повёрнутые на выпивке и посуде, или мне просто попался экземпляр высокой пробы?»

Но с того утра пролетели недели.

«Месяц… — подумал ЭВЛ, глядя на розоватый снег заката. — Или уже больше?»

Счёт дней потерялся где-то после третьей недели. Когда кончились последние консервы, а вместе с ними — и желание отмечать дни чёрточками на бетонной стене. Какая разница, сколько их прошло, если впереди — только морозная тишина?

ЭВЛ опустил взгляд на свою левую руку. Её не было — остался лишь затянувшийся обрубок чуть ниже локтя, след того самого энергетического разряда взорвавшейся монеты. Культя привычно и настойчиво ныла к перемене горной погоды, а тупая фантомная боль отдавалась глухим гулом прямо в плечо, словно предупреждая: впереди метель, и станет только хуже.

— Знаю, — прошептал ЭВЛ, растирая знобящий обрубок правой ладонью. — Сам знаю.

Он не хотел себе признаваться, но в глубине души точила сухая, ядовитая мысль: гном его обманул. Или не обманул, а просто… закрутился в своих подгорных делах и забыл. Для гномов, живущих веками, месяц — лишь короткое мгновение. Время для них течёт иначе.

Вот только ЭВЛ — не гном. ЭВЛ — обычный человек с одной рукой, застрявший в промёрзшем бункере на вершине исполинской горы посреди погибшей цивилизации.

Он усмехнулся собственному наивному дурачеству. Поверил. Распустил сопли. Дал надежде залезть туда, где ей давно не было места.

ЭВЛ затянулся в последний раз и швырнул окурок вниз, в облачную бездну. Тонкая нитка дыма растворилась в морозном воздухе. Иллюзии выветрились, оставив лишь упрямую человеческую злость.

ЭВЛ развернулся и медленно побрёл обратно в тёмное нутро бункера. Ноги вязли в снегу, левое плечо тянуло тупой болью, в животе давным-давно урчало от голода. Но он шёл. Замолчать и опустить руки сейчас означало сдаться без боя — а просто так умирать в тишине он был не намерен.

Внутри бункера было темно и вымороженно, но тишина давила на уши сильнее любого холода.

Чтобы совсем не загнуться от стужи, ЭВЛ разводил небольшие костровища прямо на бетонном полу. В ход шла любая сухая щепа: ломаные ножки от старых деревянных стульев, обломки стеллажей и труха от развороченной мебели, найденной в дальних закромах. На огне он кипятил растопленный снег в небольшом чугунке, который чудом отрыл на складе.

Вода получалась мутной, с привкусом сажи, пыли и бетона, но всё же обжигающе горячей. Зажимая чугунок единственной ладонью и судорожно делая глотки, ЭВЛ прикрывал глаза и пытался обмануть мозг — представить, что в руках у него кружка с его любимым, крепким, бодрящим кофе. Запах свежей обжарки, плотная горчинка, пар над кружкой... Эта фантомная тоска по кофе отзывалась в голове почти с такой же болью, как и потерянная рука.

А когда сил чиркать зажигалкой не оставалось или разводить огонь было слишком долго, ЭВЛ не ждал. Он просто отламывал ледышку с козырька или загребал голыми пальцами снег за порогом и сосал этот лёд, чувствуя, как ледяная крошка ожогом колет в горле и застывает комом в пустом животе.

ЭВЛ опустился в старое кресло перед мёртвым радиопультом. По старой, въевшейся в кровь привычке щёлкнул тумблером — в ответ лишь глухой щелчок. Электричества не было, но пальцы сами тянулись к холодному металлу.

Его накрывало. От истощения, вечной мерзлоты и недель полного одиночества в ушах навязчиво шумело, а в сумерках по углам студии то и дело мерещились серые движущиеся тени. ЭВЛ уже сам плохо понимал, говорит он вслух или просто бредит в собственной голове.

Он наклонился к мёртвому капсюлю микрофона и тихо выдохнул:

— А пока… пока слушайте меня. Просто слушайте.

Голос показался ему чужим — сухим, треснувшим, словно доносившимся со дна глубокого колодца.

— Мне нужна помощь, — продолжал он в темноту. — Но помощи не будет. Потому что все, кто мог прийти — мертвы. Или ушли. Или забыли.

Он замер, вслушиваясь в звенящий гул в ушах. В какой-то миг ему показалось, что из обесточенных динамиков донёсся тихий, шуршащий отклик — будто короткий тяжелый вздох пробрался по металлическим жилам промёрзшего бункера откуда-то снизу. Мёртвая мембрана лишь чуть дрогнула, резонируя от далёкого гула.

ЭВЛ вздрогнул, подался вперёд, едва не переставая дышать. Ничего. Обычный оползень, треск замерзающего бетона или просто отчаявшийся мозг сам выдумывал звуки из абсолютного ничего.

ЭВЛ горько ухмыльнулся в темноту, покачав головой. Крыша явно начинала потихоньку съезжать.

— Но я всё равно буду говорить, — суховато выдохнул он в мёртвый микрофон. — Потому что если я замолчу — значит, всё кончилось по-настоящему.

Ночи смешались с днями. Время потеряло чёткие грани и превратилось в липкий, тягучий кисель.

ЭВЛ порой ловил себя на том, что спорит с пустой табуреткой, на которой когда-то сидел гном, или часами доказывает собственной культе, что мороз скоро отступит. Граница между сном, бредом и реальностью размылась окончательно.

На следующий день он снова сидел на самом краю скалы. Сигареты кончились — даже последняя смятая пачка была вычищена до единой табачной крошки. ЭВЛ просто сидел на промёрзшем камне над десятикилометровой бездной и смотрел в белое ничто.

Мысли текли медленно, тяжело, как застывающая на морозе смола.

Голод. Холод. Звенящая тишина. Месяц выжигающего душу одиночества.

Мозг, изнурённый голодовкой и постоянным холодом, погружался в апатичное полузабытьё. ЭВЛ сидел на краю мира, окончательно теряя связь с реальностью, и ждал — сам не зная, чего...

У каждого свой тихий час. Я невольно улыбнулся, поднялся и вышел из разрушенного бункера наружу, чтобы подышать свежим утренним воздухом.

На высоте десяти километров морозный ветер бодрил получше любого холодного душа. Поправив свою старую джинсовую куртку, я полез во внутренний карман. Удача! В нычке лежала целая незапечатанная пачка сигарет и зажигалка.

Щелчок кресала, огонёк, первый затяг... Терпкий дым приятно обожжëг лёгкие. В небе над головой разворачивалось невероятное зрелище: два солнца медленно поднимались из-за горизонта, окрашивая синюю высь в сочные жёлто-оранжевые тона.

«Ещё бы кофе... — подумал я, разглядывая облачный океан под ногами. — Надо посмотреть, осталось ли хоть что-то из провизии».

Вчера всё произошло слишком резко: сначала Тия с птицей-богом, потом гном из провала... Что ещё выкинет этот новый мир? Но в глубине души точила одна мысль, которую я боялся произнести вслух: когда же я снова смогу выйти в эфир?..

Я затушил окурок о край скалы и медленно вернулся в бункер. Пока Эльхауз досматривал свои гномьи сны, я спокойно обследовал развалины. Из всех помещений жилой осталась только центральная комната — моя бывшая студия.

Я подошёл к груде искорежённого металла, которая ещё недавно была моим пультом, моим голосом, моей жизнью. Провёл пальцем по изогнутой панели, рассечённой идеальным ровным разрезом и засыпанной цементной пылью, где среди трещин всё ещё угадывалась родная надпись: «ЭФИР».

— ...Но всё сломалось, — сказал я тихо, в пустоту. — Как и я.

Эти слова вырвались сами собой. Едва слышно. Для себя.

— А-ах-хмяу... А это ты, ЭВЛ! — раздалось за спиной громкое зевание.

Гном продрал глаза и почесал рыжую бороду.

— Ну как тебе моя выпивка по бабкиному рецепту? «Корни Твердыни»!

— Хорошая, — искренне ответил я. — Слушай, а ведь после неё я и правда чувствую себя гораздо лучше. Плечо почти не ноет.

— А то! — гном расплылся в довольной ухмылке. — У нас на родине говорят: главное не то, что ты выпил, а с кем и с какой душой встретишь завтрашний день!

Эльхауз поднялся, отряхнул штаны и подошёл ближе. Его хитрый, прищуренный взгляд неожиданно сменился другим — тяжёлым, понимающим и по-взрослому серьёзным.

— Слышь, человек... — сказал он негромко, разглядывая металлолом. — Я вижу, эта железяка для тебя — не просто кусок мусора. Расскажешь, как ты вообще один очутился на этой десятикилометровой верхотуре? И что с тобой случилось?

Я замер. В памяти вдруг вспыхнула картинка из далёкого детства: как я, мелкий пацан, сижу на ковре, кручу ручки игрушечного радиоприёмника и на всю комнату зачитываю игрушкам «важные новостные выпуски».

Я невольно улыбнулся своим воспоминаниям.

— Мечта у меня была, Эльхауз. Настоящая мечта — вещать на весь мир своим голосом...

— Мечты-ы... — протянул гном и глубокомысленно кивнул. — Мечты — вещь хорошая. На то они и нужны, чтобы их исполнять. Говорить на весь мир, значит? В ваших человеческих диковинах да душевных тёрках я, конечно, спец невеликий. Но кое-какие друзья у меня имеются. Они с людьми в нашем прежнем мире контактировали куда больше моего. Учёные они умные, умельцы от бога, но... слегка чудаковатые. Как бы это помягче сказать... сумасшедшие рецидивисты! Но дело своё знают на ять. Вот они тебе помочь точно смогут.

Он подошёл вплотную и ощутимо хлопнул меня по колену:

— Если хочешь, могу попросить их взяться за твою железяку.

Я резко обернулся:

— Э-э, полегче! Рецидивисты? Мне криминал не нужен.

Гном хохотнул, подмигнув жёлтым глазом:

— Да не ссы ты, чего сразу как девка распереживался? Они не злодеи. Их даже сам король наш тайно покрывает и одобряет! Ты думаешь, все гномы только и делают, что пиво глушат да молотом по наковальне лупят? Если бы не такие умельцы, которые ищут новые пути и толкают прогресс, мы бы в своём мире давно либо в рабство попали, либо вымерли! Кузнечество — дело святое, спору нет. Но наука с прогрессом должны идти рука об руку.

Он оскалил все свои жёлтые зубы в хитрющей улыбке:

— А убедить глупых и консервативных гномов, будто все эти новые штуковины сделаны «по древним секретным чертежам предков-кузнецов» — да тьфу, плевое дело! Только тсс-с... Это великая тайна гномьего народа!

— Ты сейчас серьёзно? — переспросил я.

— Абсолютно! — гордо кивнул Эльхауз. — Мы, гномы, может, и коротышки, но если берёмся за дело — делаем на совесть. Так что давай, ЭВЛ, плесни-ка ещё по одной — за наше будущее совместное предприятие! А пока будем допивать, расскажи-ка мне, как твоё чудо-юдо вообще было устроено. Я в вашей человеческой магии мало что соображаю, но друзьям передам всё до последнего слова. А уж они...

Он многозначительно пошевелил пальцами в воздухе.

Я выдохнул. Впервые за долгое время — не от боли или отчаяния, а от какого-то странного, давно забытого чувства надежды.

— Ладно, — сказал я, принимая кружку. — Слушай.

Я сделал глоток обжигающего эля и посмотрел на руины.

— Была у меня аппаратура... Я долго и тщательно её подготавливал. Тратил года, нервы, все скопленные деньги, силы... Всё ради одного: чтобы рассказывать людям истории. Своим собственным голосом. Но при этом ответить мне никто не мог — оборудование работало только в одну сторону. Ты можешь подумать, что это эгоистично: говорить самому и не слушать других. Но нет, просто так устроена радиосвязь. Да и... в моём мире к тому моменту уже почти некому было отвечать.

Хотя... — по спине ЭВЛ пробежал морозный холодок. В памяти вспыхнул тот самый четвёртый выпуск — «Частота 6.6.6». Единственный раз, когда гость не пришёл в бункер лично, а пробился сквозь километры мёртвого эфира. Тот жуткий, скрежещущий синтезатор вместо голоса, покрывшийся льдом горячий кофе и слова, от которых стыла кровь: «Моё сердце перестало биться полчаса назад...» Кем был тот незнакомец из глубин, пробивший само время и пространство? Человеком? Древним механизмом? Бездной? ЭВЛ так и не узнал, но то глухое, утробное «Бум... Бум...» из динамиков до сих пор эхом отзывалось у него в ушах.

Я покачал головой, прогоняя навязчивый гул, и продолжал:

— Есть, конечно, аппараты, которые могли бы работать и на приём. Куда более продвинутые, чем мой. Но моя цель была проще — просто вести радиовещание.

— Понимаю, — кивнул Эльхауз, прихлёбывая эль. — А теперь конкретнее: что именно сломалось?

Я обвёл рукой искореженную кучу.

— Всё. Приёмник, передатчик, антенны, микрофоны... Всё, что я собирал годами, теперь просто кусок бесполезного металлолома. Урон слишком велик. Даже если бы я захотел — своими силами это уже не починить.

Гном присвистнул, подошёл ближе и гулко постучал пальцем по самому крупному обломку стойки.

— Хм... А если...

— Если что? — я поднял на него взгляд.

— Ну, — Эльхауз почесал рыжую бороду. — Мои друзья-рецидивисты... если они всё-таки возьмутся за дело — может, не всё потеряно?

Я лишь покачал головой:

— Тут дело не только в железе. Тут... душа была. Понимаешь?

Гном на секунду замолчал. Его взгляд стал неожиданно глубоким. Он медленно кивнул.

— Понимаю. У нас в кузнице всё точно так же. Молот, наковальня, мехи — это ведь просто железо и дерево. Без искры в груди, без любви к своему делу — это просто холодный инструмент. На нём только гвозди кривые клепать. А когда мастер вкладывает в работу душу — получается не просто оружие или доспех. Получается настоящее искусство. Твоя железяка, видать, тоже искусством была.

— Да ты в самую суть зришь, Эльхауз, — тихо сказал я, тронутый его словами. — Но помимо души у неё было ещё и сердце. А именно — электричество. Для твоего понимания: это как укрощённая молния.

Гном хмыкнул и вновь почесал затылок:

— Молния? Ну, я хоть и не самый умный среди наших, но про электричество слыхал. У нас в Подгорном Царстве свои штуки имеются. Механизмы разные, лампы, которые без огня и масла горят годами... Правда, наши старейшины предпочитают называть это «кристальной магией», но сути это не меняет.

— Тогда тебе тем более проще понять, — кивнул я. — Электричество давало жизнь этому металлу, как кровь в жилах. Позволяло сигналу лететь на тысячи километров, создавало радиоволны, импульсы... Сложнейшая система.

Гном задумчиво оглядел груду обломков.

— Значит, сердце остановилось, — произнёс он тихо. — И железо умерло.

— Получается, так.

Эльхауз почесал затылок, а потом вдруг хитро зажмурился, пошарил в глубоком кармане своих кожаных штанов и вытащил небольшой, размером с грецкий орех, фиолетовый кристалл. Недолго думая, он бросил его мне.

Я машинально поймал камень — и в тот же миг по ладони и предплечью пробежал ощутимый, колкий разряд! Пальцы на секунду свело судорогой, а волоски на руке встали дыбом.

— Ты чего творишь?! — выдохнул я, едва не выронив кристалл. — Это же опасная дрянь! В нашем мире от такого тока человека урезонить может насмерть, если без защиты лезть!

— Не ссы, счастливчик! — усмехнулся гном. — Это как раз то, что тебе нужно. Твоё «электричество», только упакованное в карманную форму. Мини-электростанция подгорной работы!

Я осторожно повертел кристалл в пальцах. Он был приятного тепла, мягко пульсировал фиолетовым светом изнутри, а в ладонь отдавалась едва уловимая вибрация — словно внутри камня билось крошечное механическое сердце.

— Наш народ умеет работать с живой жилой, — подмигнул Эльхауз. — Кристалломанты закачали туда чистую силу подземных гроз. Хватит, чтобы питать твою башню очень долго.

Я спрятал тёплый кристалл в глубокий карман джинсовой куртки.

— Ладно. Допустим... Сгусток энергии у нас есть. А дальше-то что?

— А дальше нужно ждать прибытия моих умельцев, — пожал плечами Эльхауз.

Я замолчал, обдумывая ситуацию. Кристалл есть. Но чтобы подключить его к человеческой технике, нужны совершенно иные знания и технологии. Сплав магии и науки, в котором я сам — абсолютный ноль.

Но тут в голове всплыла одна простая и суровая правда. В моём прежнем мире... да и в их новом, я был уверен, бесплатно ничего не делается. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Пожалуй, только твои друзья и правда смогут мне помочь, — сказал я тихо. — Вот только... мне абсолютно нечем с ними расплатиться. У меня ничего нет.

Гном хмыкнул и хитро прищурился:

— А ты думал, у гномов всё только золотыми монетами меряется? Золото — это для торговцев да королей. Настоящие мастера работают за интерес, за уважение или за хорошую услугу. Если ты предложишь им то, чего у них нет и в помине... они не просто согласятся, они ещё и драться будут за право починкой заняться!

— И что же у меня есть? — я безнадёжно развёл руками. — Разбитый бункер, одна целая рука и молчащее радио.

— А эфир? — Эльхауз подался вперёд, и его глаза азартно заблестели. — Ты ведь расскажешь им про свои истории? Про тех героев, о которых мне вчера обмолвился? Про Кейла, что выживал в разрушенном городе. Про учёного Гавоняна с его смешным акцентом. Про Аннабель и её Потрошика. Про жрицу Тию с вороном... Про всех, кого ты вещал на свой мир?

Я молчал, поражённый его словами.

— А когда мы починим твоё железо, — продолжал гном, активнее размахивая кружкой, — ты ведь и о нас расскажешь! О гномах! О том, как мы в этой небесной дыре сидим и собираем из хлама чудо техники. О том, что мы не просто пиво глушим да молотами машем, а головой работать умеем лучше любых академий! Сделаешь гномам рекламу. Настоящую, качественную, на все доступные километры!

Я перевёл взгляд с накренившейся дыры в полу на тёплый кристалл в кармане, а затем — на хитро улыбающегося рыжего гнома.

Надежда, ещё вчера казавшаяся мёртвой, снова забилась где-то под рёбрами.

— А давай, — улыбнулся я. — Договорились.