– Обороняли её три года. Три года осад, манёвров и рейдов по тылам. Убил там своего первого, получил посвящение, признание братьев, славу. Ты не поверишь – я ничем так не горжусь, как той безымянной крепостью. Змей, за который меня помнят – всего лишь крокодил-людоед. А вот заплывший до Медного острова кашалот – был куда более сложным делом. Сразил его вторым гарпуном и измотал до полусмерти. Вода была в кровавых пузырях, повсюду плавали разбитые доски и тела команды. И всё же это пустяки перед той осадой. И что ты думаешь? Её без боя сдали в прошлом году. Мирные переговоры. Там остался мой учитель, три брата. Ради чего? Ради чего всё? Когда я вспоминаю осаду, то разрываюсь между желанием броситься на меч или уйти. Монастырь – это бегство от реальности, ничуть не хуже и не лучше меча.

Тогда Георгий казался юноше ужасно старым и мудрым, а ведь Пимену сейчас куда больше лет. Для себя он выбрал службу и практику малых дел. Не можешь изменить мир вокруг? Займись малыми делами – обезвредь шайку разбойников, терроризирующих дорогу, и, может быть, жизнь хоть немного станет приятней. На службе что хорошо – за тебя уже решили кому жить, а кому умирать. Что бы ты не сделал – это не твоя вина. Убивает не меч, убивает рука. А рука – это Орден, высшее благо. Благо для кого – для большинства. Большинству станет легче, если разгонят разбойников, отрежут вору руку, сожгут на площади мошенников, отбирающих последние крохи у несчастных за отпущение грехов, воскрешение умерших и чудотворное исцеление. Раздражало, что он не мог пойти до конца – искоренить всё зло разом. Ведь порой у этого зла родственники на самом верху...

Сейчас паладинов как грязи после дождя, на всех быков не хватит. Кандидатов заводили в подвал, подставляли нож к горлу и сердцу, окропляли куриной кровью, а то и вином, принимали клятву. Раньше паладин вроде как навсегда, теперь лишь старт для карьеры. Отслужил пять лет, принял обеты и вот ты уже важная шишка с собственным приходом или, если дуболом, офицер в армии. Ну, а совсем дураки, вроде Пимена, так и остаются в сорок лет мальчиками на побегушках. Озлобленными, надо сказать, мальчиками.

– У тебя имя есть? – спросил Пимен. Новичок подловил его на выходе из монастыря, когда паладин собирался тихонько уехать. Пришлось взять с собой.

– Нет, господин.

Кандидат – мелкий и тощий мальчишка, наверное, деревенское дерьмо, хотя вряд ли, слишком худосочный, но точно не патриций, иначе бы не доверили. Горожанин! Пимен чувствовал природную вражду к горожанам. Он помнил, как косились на отца, оскорбляли, не таясь, когда тот приезжал торговать. А сами то что? Слабаки и содомиты через один!

Новичок сидел, сгорбившись, излишне напрягая поводья.

– Ну, а мать как звала? Или ребята во дворе?

Вопрос слишком личный. Каждый знает, что, вызнав настоящее имя, можно похитить душу.

– Никак не звали, господин, я в монастыре вырос.

– Тогда я буду звать тебя Соплёй, Жижей или Обмылком. Ну, а сам бы как хотел, чтобы к тебе обращались?

Мальчишка ненадолго задумался.

– Лев подойдёт, господин.

– Хорошо, Лев. Пока мы наедине, без свидетелей, можно опустить все эти части про господ, братьев, лордов и прочее дерьмо. Зачем тебя отправили со мной?

– Наблюдать, учиться, запоминать, – скороговоркой ответил Лев. Явно теоретик и читать умеет. Впрочем, вряд ли ему доверяли Писание. Мало ли чего из него вынесет неокрепший ум? По империи прокатилось немало войн ереси, пока Писание не закрыли от посторонних глаз.

– Первый урок – не тяни поводья, губу рвёшь! Если ранки воспалятся, хуже будет прежде всего тебе. Конь, кстати, и отомстить может. Кивни, если понял! Хорошо. На привалах будем тренироваться на мечах. Это такая штука, которая висит у тебя на поясе. Если короткая – то для пешего боя. Длинная – конного. Если у меня в схватке выбьют меч, что надо сделать?

– Кинуть свой?

– Можно и так. Но лучше не допустить до такого. Ты мелкий, на тебя внимания не обращают. Обойди, да и рубани хорошенько! Куда бить? Где не защищенно, туда и бей. Хоть под колено, лишь бы покалечить. Противник не по зубам? Достань арбалет и разорви дистанцию. Выстрелил, отъехал, перезарядил, выстрелил.

На лице Льва явно проступили признаки внутренней борьбы. Он жевал губу, хмурился, ёрзал в седле.

– Ну, чего не так? Говори, как есть.

– Разве это не подло? Ну… со спины? Стрелять из арбалета? Разве паладины так поступают?

Книжник! Это значит жизни не нюхал, не знает, чем пахнет. А пахнет она размазанным говном, помоями и мочой. В книгах о таком не пишут, книги должны обнадёживать и настроение поднимать. И вот такой обнадёженный книжник встречается с реальным миром. Шок, оторопь! И тут либо петля, либо пьянство. Потому что не может высокодуховное существо смириться с неизбежностью зла.

– А не подло взрослому дядьке поднимать меч на ребёнка? Да и мы не святые. Паладин лишь меч Убийцы Быка. Мы выполняем приказ и ничего больше. Сколько колонов горбатится в полях ради твоего содержания? И всё затем, чтобы ты как последний глупец сдох в первом же бою? Ты не имеешь права быть дураком! Ты обязан выполнить поставленную задачу, служить до тех пор, пока не сломаешься и тебя не выкинут как ненужную вещь! Так что оставь вопросы чести. Наша честь называется верность! Если хочешь убивать других дураков за бабу или косой взгляд, то следовало родиться аристократом. Но ты же из горожан, то есть дерьмо! Только Орден придаёт твоей жизни хоть какую-то ценность, будь благодарен и за это.

Он не был уверен, что мальчишка не расплачется или вообще не сбежит. Но лучше сейчас сбежит, чем на севере. На севере сгущались тучи – варвары вот-вот хлынут через границу. Хуже того, шептались о возрождении культа Быка…

Пока отдыхали лошади, Пимен аккуратно извлёк меч из ножен и показал пару несложных приёмов.

– Новички обожают рубку, а мастера колют. Поверь, противник может перенести и рассечение головы, и вытекший глаз, но лишь чуток утопи кончик меча в его туловище, и он издохнет.

Их клинки звякнули, столкнувшись. Меч мальчишки отскочил и по инерции царапнул лицо. Первая кровь. Надо отдать должное мальчишке, хоть и слабак, но не дрогнул.

– В твоей руке слишком мало силы, – произнёс Пимен. – Есть над чем работать.

– Господин, то есть, Пимен, – опять нахмурился мальчишка. Кровь из порезанной щеки залила нижнюю часть лица и окрасила зубы. – Святой Августин учил, что мы не должны слишком много внимания уделять телу. Ведь тело – это лишь временная оболочка и главное бессмертная душа, стремящаяся обратно в вечность.

– Если не натренируешь руки, то встретишься с вечностью куда быстрее, чем задумано. Твой святой, верно, жил в метрополии под защитой стен и стражи. Может, в других условиях он и прав, но не здесь, и не сейчас. Передохни! Омой лицо и перевяжись.

Ученик тяготил паладина. Мальчишка слаб, ненадёжен, изнежен. Переночуешь с таким в лесу на корнях и по утру он сляжет с воспалением лёгких. Приходилось подстраиваться, искать крышу над головой, избегать длительных переходов. И зачем ему навязали такую обузу? Но как говорил отец, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

– Тебя учили грамоте, – то ли спросил, то заявил Пимен на очередном отдыхе. Они остановились у ручья.

Глинистый берег усеивали многочисленные следы копыт и колёс от телег, переезжающих вброд. Можно было расположиться в стороне, на относительно чистом не загаженном месте, но паладин опасался лезть в глубину леса, богатого клещами и змеями. Пока кони и мальчишка отдыхали, он наполнил фляги выше по течению и выделил на перекус по паре сухарей на нос.

– Ну, так как?

– Учили.

– И что? Зря вкладывали силы? Умеешь своё имя написать?

Лев вскинул подбородок. Мальчишка оказался вспыльчив и, возможно, когда-нибудь оправдает имя. Если, конечно, не сложит голову, как и все криворукие новички.

– Смотря на каком языке, – ответил Лев, с трудом сдерживая ярость.

Пимен почувствовал себя злодеем, когда извлёк из сумки бумаги и протянул их ученику.

– Докажи!

Мальчишка даже не поморщился, читал словно сам сочинил:

«Местные ненадёжны, только и ноют на безденежье, неурожаи и варваров на границах, в то же время утопая в роскоши своих вилл. Почти каждый магнат содержит свою частную армию из освобождённых рабов и должников. В пределах владений власть их почти абсолютна, на магистраты им плевать. Пограничники деморализованы дурными командирами и отсутствием снабжения. Местных в лагерях нет, солдатам безразлично положение дел на границе».

Лев внимательно посмотрел на наставника:

– Это правда?

Мальчишка слишком любопытен, чувствителен. У хорошего меча нет чувств. Чувственный меч дрогнет в руке в неподходящий момент.

– Скоро узнаем.

Под вечер они достигли маленького городка, разросшегося из храмовой гостиницы. В старые времена тут стоял идол какого-то ложного бога и селяне время от времени собирались вокруг него, чтобы попросить за урожаи, а заодно и пообщаться. Миссионеры снесли идолу голову, а потом пригляделись – а что, статуя культурная, рельефная, в самый раз, чтобы посвятить Убийце Быка. Вокруг статуи организовалась часовня, ставшая, благодаря пожертвованиям окрестных селян, небольшим храмом с округлым куполом и толстыми каменными стенами.

Ощутимо пахло жареным мясом, не иначе как праздник. В городке оказалась всего одна улица и при этом заполненная людьми, судя по одеяниям, приезжими. Да и с чего бы местные ели мясо? Слишком дорого.

– Милейший! – подозвал паладин. Его алый плащ потяжелел от пыли и тянул к земле, но всё равно говорил о многом, например, о членстве в Ордене. – Что за столпотворение?

Милейший явно приехал с северных гор земли телят, был бородат и диковат.

– Э? – протянул горец, сверкнув тёмными глазами. – Бог с неба сошёл…

Ему помахали с другой стороны улицы и горец, озираясь на паладина, побежал дальше.

– Бог с неба сошёл, – пробормотал Пимен. Опять. Он уже встречался с «живым богом». Бог плохо кончил.

Гостиница, естественно, оказалась переполненной. Владелец, признав в путниках членов Ордена, предложил освободить комнату, выгнав вдову с тремя детьми. Пимен отказался, подумав, что Орест на его месте, даже бы не колебался. В итоге, приткнулись на отшибе, в сарае – достаточно тёплом, чтобы не замёрзнуть ночью. Пахло… животными, зато бесплатно.

Мальчишка, разумеется, побежал узнать, что происходит. Пока он шатался по городку, паладин накормил лошадей. Хозяин сарая – крепкий дед с выбитым глазом – принёс овса.

– Спасибо, Орден этого не забудет, – поблагодарил Пимен.

– Не за что. Я ведь когда-то сам хотел вступить в братство, но…

Дед коснулся пустой глазницы.

– Немного не повезло.

– Восток? – спросил паладин, вновь вспомнив тучи стрел и безводную пустыню от горизонта до горизонта.

– Ветка, – произнёс дед и заразительно засмеялся.

Мимо двора постоянно проходили люди. Тащили палатки, одеяла и прочие тряпки, мужик вёл барана и тут же, прямо на улице, зарезал. Приезжие постоянно били себя в грудь и взывали к небесам.

– Когда я проезжал в последний раз, – произнёс Пимен. – Подобное оживление было только на праздник урожая.

– А вы не знаете? Вся земля только и говорит о нашем чуде. Статуя замироточила. Видимо, конец света не за горами. Болтают о великой битве, суде над живыми и мёртвыми и установлении царства Божьего.

Всё это пахло чудовищной ересью и вызвало бы припадок у нормального священника. И снова это нехорошее предчувствие. Всё повторяется.

– А что говорят в храме, – осторожно, чтобы не выдать гнев, спросил Пимен.

– Они больше отмалчиваются. Вы мне не верите? Клянусь последним зубом, я лично видел огромную слезу в глазнице. Да что я – весь город! Мы собирали эти слёзы, вот, посмотрите!

Дед стянул ладанку с шеи. Внутри лежал крохотный пузырёк с жидкостью.

– Ношу на удачу, а кто-то втирает в кожу для исцеления. Боль как рукой снимает. Но из-за паломников… слёзы так просто не собрать. Всё вытирается досуха и продаётся.

– Я обязательно посмотрю на чудо, – пообещал Пимен. О, да, он посмотрит! Императора здесь нет, за мошенников никто не вступится.

От дальнейшего разговора их отвлёк вернувшийся мальчишка. Лев закричал с порога:

– Там служба начинается! Наставник, мы обязаны это увидеть!

Лев увидел, что паладин не один и смутился. Дед понимающе улыбнулся, пожелал спокойной ночи и ушёл по своим делам.

Пимен вновь нацепил ножны с мечом и кинул второй клинок ученику. На лице Льва отражались все его мысли. Сейчас он внутренне возражал против присутствия оружия в храме. Молодой ещё, верит в святую землю, порядки. Порядки придуманы сильными для сильных, для своих, то есть. А когда сильный уверен, что ему ничего за это не будет, порядки сразу прекращают действовать. Оправдание-то всегда найдётся. Понадобится – и на алтаре зарежут.

– Чего замер? – буркнул Пимен. – Хочешь опоздать на службу?

Служба прошла великолепно, совсем не то сонное царство, что было в Устье. Народу собралось видимо-невидимо, места не хватало, и половина осталась на улице. Паладин протиснулся в первые ряды, подтащив мальчишку. Иначе Льва с его тщедушностью оттёрли бы к выходу.

Двери распахнуты, через стены проведена отличная вентиляция, но воздуха не хватало. Люди задыхались, даже кого-то вынесли, по лицам непрерывным потоком тёк пот. Но всё это стоило того, во всяком случае, по мнению паствы.

Священник торжественно приблизился к огромной статуе мускулистого бога. Убийца Быка демонстрировал бицепс, попирая ногами тушу Зверя. Пимен заметил, что Зверь, как и голова статуи доработаны и немного отличались по цвету. Вроде бы раньше вместо Быка был вепрь или лев. Даже собранный из двух частей, Бог производил впечатление. Широкая грудь, это да, выпирающая. Такой детина и медведя заломает, и стену щитов разобьёт. Но всё же среди воинов мало атлетов, слишком быстро выдыхаются, да и на казённых харчах сдуешься. Ветераны либо сухие, подтянутые, либо плотные, почти жирные.

Священник читал на простонародном языке с греческими вкраплениями и местечковыми выражениями. Пимен пытался вслушиваться, но мысли его были далеки и лицо быстро окаменело в благопристойной маске. Он – человек действия, теория не для него. У Льва же загорелись глаза, мальчишка одобрительно вскрикивал вместе с прихожанами и непрестанно озарял себя символами веры.

Паладин совсем заскучал и неизбежно заснул бы, если бы нашлось куда привалиться, как вдруг увидел, что из глаз статуи потекли слёзы. Он рванул вперёд и, под негодующие возгласы, коснулся жидкости пальцем. Пахло маслом, да и на вкус неотличимо. Поразмышлять не дали. Паломники со всех сторон налетели на статую, оттирая слёзы тряпками. Лев едва устоял на ногах, когда его зацепили локтем в подбородок. Передние застонали, люди давили друг друга и продолжали напирать. Лезли и с улицы.

– Битва близится! – вопил священник. – Скоро Убийца Быка созовёт армию из живых и мёртвых против ложных пророков Зверя. Грядёт битва, страшный суд, а после настанет Рай на земле.

Прошло немало времени, прежде чем паломники схлынули. К этому моменту на лице Убийцы Быка исчезли последние капли влаги. Всё это время Пимен держал оборону в углу, прикрывая мальчишку. Льву ощутимо досталось от обезумевших паломников, но его переполняла энергия.

– Это же чудо! – восторженно повторял мальчишка. Пимену хотелось свернуть ему шею. И это ученик? Любой мошенник обведёт его вокруг пальца!

Паладин мог поверить в сошествие Убийцы Быка на землю, в то, что правящая семья его далёкие потомки, непорочное зачатие Ромула, кольцо Сулеймана, позволяющее разговаривать с животными, и прочие чудеса. Но не один посвящённый его уровня не примет, что Бог способен плакать, причём на ровном месте. Убийца Быка – это свирепый мясник, которого интересуют только схватки. Слёзы жалости? К кому? К своей пастве – из которой он набирает солдат в мёртвую армию? Чем больше погибнет молодых и здоровых, тем больше Его слава. Плевать Бог хотел на людей! Он уважает только профессиональных воинов. Воины не плачут, во всяком случае, на людях.

– Заткнись, – произнёс Пимен, сжав плечо ученику. Мальчишка вздрогнул и затих.

Паломники постепенно расходились, щедро раздавая пожертвования в обмен на заранее собранные слёзы и благословлённые храмом амулеты. Пимен терпеливо дождался, пока благотворители наговорятся, поделятся своими жалкими тревогами и историями из не менее жалкой жизни, и, наконец, уберутся восвояси.

– Братья? – вопросительно спросил священник, когда в храме остались только служки и паладин.

Братья обступили статую. И если мальчишка смотрел с замиранием сердца, не в силах коснуться божественного тела своего патрона, то Пимен искал источник влаги. И нашёл! К статуе вела хитроумно проложенная трубка, сделанная из свиных кишок. По этой трубке с помощью простенького насоса служки пускали обычное масло.

Паладин вырвал трубку, ещё полную влаги и бросил в лицо священнику. Тот отступил на шаг. Служки попятились.

– А я-то думал, чего он расхныкался? – весело произнёс Пимен, обращаясь к ученику. – Ну не чудо ли? Смотри как они сзади искусно выдолбили голову! Ювелирная работа.

Священник не колебался. Это был розовощёкий мужчина с курчавой бородой и немного заплывшими глазками.

– Возьмите половину, – предложил он. – Из уважения к вашей службе.

Половина из собранных пожертвований – целое состояние. Храм переполняли монеты, дорогостоящие ладанки из слоновой кости, золотой песок, специи, благовония, латунные фигурки, блестящие камушки, съестное. Это немного – по меркам того же Ореста, но для Пимена недостижимое сокровище, обеспеченная старость. На что ему богатство? Монастырь его кормит, поит, меняет коней по необходимости. Чтобы что? Девок снимать? Он принял обеты, в том числе, бедности и безбрачия.

– А если я возьму свою долю кровью? – спросил паладин. Он даже не коснулся меча, но священник побледнел и прижался к стене.

– Это ради веры…

– Вера не нуждается в обмане. Она либо есть, либо её нет.

Паладин приблизился. Он уже наметил цели. Убьёт всех служек одного за другим, заставив наблюдать их главаря. И ничего, что в храме, святом месте, все боги наслаждаются кровью, она вроде нектара олимпийцев. Смотри, Убийца Быка! Чего не сделаешь ради твоей чести!

Священник упал на колени и склонил голову. Он произнёс поникшим голосом:

– Возьмите только мою кровь. Люди не виноваты, они исполняли мои приказы. Я один согрешил.

Пимен замер. Он редко видел раскаивающихся преступников, да ещё и согласившихся пожертвовать собой. Даже насильник, стянутый посреди ясного дня с сироты, будет до последнего кляться в невиновности. Чего говорить о ворах, мошенниках с лживыми голосами, предателях стада людского. Возьмите мою кровь – ну, может, этот человек и не прогнил до конца.

– Зачем ты это сделал? Зачем ты сотворил ложного бога?

Священник развёл руками:

– В тот момент мне показалось это отличной идеей. Увеличить приход, взять сирот под контроль. У меня их целых тридцать, заодно учим грамоте и ремеслу. Вырастут… впрочем, уже неважно.

Пимен навис над падшим. Он – меч, оружие в руке Ордена и самого Убийцы Быка. Богу наплевать на мошенников, иначе бы карал их лично. Орден всегда боролся с мракобесием, даже если оно исходило от собственных братьев. Простым людям и без того несладко, так ещё и мошенники выжмут последнюю монету. Но этот жалкий человечек на коленях не был олицетворением зла, не был Быком. Воровал? Да. Но не ради личного блага. Пусть живёт.

Паладин поднял священника за подбородок.

– Ещё раз услышу про мироточение, вырежу весь приход и твоих сироток, чтобы даже память исчезла. Я понятно выражаюсь?

Священник кивнул. По лицу его катились огромные слёзы и капали на сухой деревянный пол. Паладин развернулся и резко толкнул статую. Идол рухнул, расколовшись. Обломались мускулистые руки в запястьях, закатилась в угол оказавшаяся совершенно пустой голова. Чуток сыпнуло гипсом и какой-то крошкой. Б – Бог.

Всё это время мальчишка не проронил ни слова. В молчании они вернулись в сарай и уснули, не смотря друг на друга. Пимен периодически просыпался, проверяя, не подкрадывается ли враг. Мальчишка часто вздыхал и ёрзал. Не спал, разумеется, мучался. Ничего, у молодых раны быстро заживают.

Уезжали ближе к полудню. Пимен тянул время, чтобы отлежаться. Он сильно отбил руку, толкая статую, да и спина болела. На прощание к ним зашёл одноглазый дед.

– Слыхали о чуде? – спросил хозяин. – Ночью Убийца Быка вернулся обратно на небо!

Из коридора пролился свет. Прищурившись, Пимен увидел паренька лет пятнадцати с масляной лампадой в руке. Худая шея, бритые виски и светлая чёлка. Слишком миловидный для монастыря, наверное, содомит. Прижимает его в своей келье какой-нибудь старший брат. Ведь братья равны только перед Убийцей Быка. Происхождение влияет. Пимен из семьи колонов, для него всё всерьёз – если целибат, то до последнего вдоха. Если нарушить, то разве что с таким же, как и он в прошлом бессловесным послушником или певчим-кастратом. А родила бы его подстилка магнатская, были бы и бабы, причём что из приличного общества, что шлюхи за пять медяков, а то и за ломоть хлеба. Гнусные мысли, гнусные… Наваждение Быка.

– Наставник, вас вызывает Его Преосвященство, – быстро проговорил паренёк и потупил глаза. Показная скромность, но при этом нескрываемая женственность. Точно содомит! У содомита всё сложится, а Пимен так и останется мальчиком на побегушках. Он ведь пёс, а псу, даже верному, место в конуре, проклятом лабиринте из подземных ходов и склепов с мощами святых, плитами, отполированными губами паломников, всепроникающей вонью ладана… Хуже всего, что паладин не представлял себе иной жизни.

– Иду!

Внутри клокотала ярость и… ненависть? Неужели он пал? Поддался Быку после стольких лет службы? Неужели возненавидел своих братьев? Это из-за Ореста? Подлеца и проныры? Грош цена вере, если она рухнет от одного негодяя!

Его Преосвященство, как и другие святые отцы встаёт ни свет ни заря, возносит хвалу Убийце Быка и клянётся в верности. После читает проповедь мирянам, где грозит загробными карами женолюбцам, мужеложцам, ворам и лжецам. Отпускает грехи этим самым женолюбцам и прочим за монету, причём с каждого согласно положению. Глупо ожидать от бедняка серебра! Такой если и расщедрится, то разве что с горя – за упокой единственного сына. А вот три медяка – честная цена, как за самую дешёвую шлюху, старую такую, без половины зубов и с вислыми, как уши спаниеля, грудями. Вечером, если дотерпит, святой отец заманит в свою келью этого паренька… Паренёк дорастёт до аббата или даже епископа, и Пимен будет покорно целовать ему кольцо и клясться в верности. Другим – и целого мира мало! А ему ничего, кроме боли, усталости и маячащей за спиной старческой немощи…

Гадкие мысли, наваждение Быка. Бык – звериное начало, первородный хаос, материя без воли, замысла, цели… Зверь тоже бог, только совершенно безумный, поэтому его и убивают. Бога убивают, а он возрождается. Бык не простил Пимена. Что ему Пимен – мелкая сошка, травинка в поле, сон мотылька в летнюю ночь, а всё туда же – не простил. Насылает всякое – кошмары, искушения… Но Пимен стерпит, выдюжит. Он слишком много терпел, чтобы сломаться в конце. Ведь у людей так считается – не важно, каким героем ты был при жизни, люди запомнят тебя немощным, пускающим слюни стариком с мутными глазами.

Со стороны крепость, она же монастырь святого Елизара, могла показаться лабиринтом. Не таким, как в императорском дворце – из аккуратно постриженного вечнозелёного кустарника, и чтобы бледнокожие дамы прогуливались с зонтиками, в облегающих платьицах, напудренные, пахучие… и разодетые кавалеры, готовые броситься на помощь, вывести, даже если и не знают куда. Нет, монастырь походил на лабиринт из древней сказки про Быка, где стены и тьма. Ни хрена не слышно, разве что отзвуки шагов, сопение и кап-кап, где-то протекает, что-то сочится. Воняет, но и не мудрено, ведь до отхожей дырки идти и идти, а здесь темно, сделал дело и готово. Чего стесняться? Перед взором Убийцы Быка все словно дети маленькие, голенькие как птички, собачки. Где хочу пописаю, где хочу покакаю.

Пимен любил и ненавидел монастырь. Ненавидел за тусклый свет, сквозняки, шорохи, чёрную плесень, скученность и в то же время безграничное одиночество. Любил, в принципе, за это же – и солнце не светит, а в келье, задвинув засов, можно отгородиться от зла. От лицемерных святош, блаженных, аристократов, дураков. Обычно паладин лежал на спине и бездумно рассматривал потолок, утопающий во тьме. Здесь он не боялся тьмы, пусть в ней даже и таился Зверь.

– В ногах правды нет, – бросил епископ и отвернулся к бумагам на столе. Перед ним лежала впечатляющая груда свитков, состоящая, в основном, из жалоб и доносов.

Он худой жилистый стоик, рано ложился и поздно вставал. Тени под глазами, как у человека, которому пора уделить внимание здоровью. Бани там, курорты южного края, массажи. Нынешний епископ в два раза моложе предшественника и по традиции пост получил за полезные знакомства. Вроде повоевал на Западе, причём не покидая палатки, прислуживал покойному императору за столом в морском путешествие. Надо отдать должное – епископ оказался толковым управленцем, цепко держащим бразды правления.

Пимен с благодарностью во взгляде рухнул на стул. Годы брали своё, он устал и хотел обратно в келью.

– Ты только что вернулся из дворца, – пробормотал епископ, не отрываясь от чтения. – И как там? Есть что-то сказать сверх отчёта?

О чём рассказать? Об императоре, мечтающем вернуть мужскую силу? Как он втирает бычье семя в кожу и пьёт грудное молоко? Пригрел вокруг себя колдунов? Переложил дела на фаворитов? О старой мегере императрице, считающей себя непосредственной девочкой? Наследнике с язвами на члене?

– Нет, владыка.

– Ты нужен мне снова и снова, – признался епископ, отложив бумаги. Он стянул с пальца перстень и протянул вместе с верительной грамотой. – А знаешь почему?

Пимен кивнул. Конечно, знал. Не потому, что умнее других паладинов или сильнее. Он не блистал способностями. А потому что верен и никогда не сдаётся. Верен не лично епископу, они приходят и уходят, а самой идее.

– Тогда не надо говорить, что на севере всё плохо. Что бы не произошло – не играй в героя. Обеспечь безопасность ценностям монастыря и возвращайся. Если есть надежда – разберись! Перстень даст неограниченные полномочия, но… сам знаешь, как часто и этого недостаточно. Почитай бумаги на досуге, если не разучился. Дам тебе одного паренька, мало ли, вдруг перспективный, присмотрись. А теперь иди!

Хороший епископ человек, но мальчиков любит. Древние, мол, заповедовали отбирать ученика и через семя передавать знания. Пимен вздрогнул от отвращения. Он бы собрал все книги, да и сжёг. Ничего человеку не надо, всё уже есть от рождения, а чего нет – записано в Писании, правда, на таком мудрёном языке, что единицы прочтут. А остальные так – рассказывают с чужих слов. Но даже в этих словах весь свет мира. Материя – обитель Быка, грязь, животное начало. А в Писании мудрость духовная, красота формулировок. Первое правило священной войны – «убивай всех! Убийца Быка отличит своих!» И то правда, посмотришь на иного ребёночка, такой чистый, невинный. А ведь и в нём может проклюнуться Зверь! Насильником вырастет или хулителем Церкви. Да и зачем тратить годы на просеивание зёрен от плевел, когда проще сразу заколоть? И всё же епископ человек культуры, духовный, а Пимен паладин, боевой пёс, оружие. Убивает не меч, убивает рука.

Пимен вернулся в келью и задвинул засов. Лежал, вспоминая посвящение. В те времена оно ещё было настоящим, волнующим и бесконечно опасным. Братья остались наверху, а он по извилистой лестнице спустился во тьму. В вечной ночи ревел зверь, скрёб копытом, гулко задевал рогами стены. Кинжал казался игрушечным на фоне быка. Бык наклонил голову, почуяв противника, и рванул с места. Уход влево, боковой укол. Обжигающие капли крови на руке. Рёв заложил уши. Он не умел убивать, брал злостью, торопился, порезался собственным лезвием. Внезапно подвал озарился лампадами в руках братьев. Его опоили вином, смешанным с кровью зверя, и благословили. Он – молокосос, коровья лепёшка, отродье колона – получил имя…

Паладин развернул ближайший из полученных свитков. Вроде понятный почерк, даже символы можно разобрать. Но света не хватало и зрение подводило, буквы скакали, словно всадники на ипподроме. Они нарезали круги, сталкивались и разбивались, превращаясь в невразумительные кляксы. С горем пополам Пимен прочёл текст, но смысл практически ускользнул в череде метафор и образов. Грамота и прочие науки никогда не были его коньком. И всё же в сознании отложилась тревога безымянного соглядатая.

«…За рекой только и говорят о сговоре. Несколько племён ударят вместе, как установится погода. Пред тёмными богами рексы поклялись служить общему делу, позабыв раздоры и личную гордость. Клятву приняла жрица, обладающая потусторонними силами…»

Жрица? Ирония судьбы, что наиболее опасными противниками Церкви и его лично оказывались женщины. Мужчину можно завлечь обещаниями кровавых сражений, славы и седьмыми небесами, но что из этого доступно жёнам? Стоит ли удивляться их равнодушию к истинной вере. Но женщина — это половина семьи, если не больше. Что она нашёптывает уставшему мужу на ложе, чему учит детей, каким тёмным богам молится? Припри женщину к стенке – и она расплачется, поклянётся, что невиновна. Ложь! Ведь гадание, астрология, тёмные культы, магия… суть женские науки.

Убийца Быка – мужской бог, что ему женщины? Вот они, никем не замеченные, и обращались к глупостям, то возродят суеверия из Чёрной земли, то притащат мистики страны филистимлян или государств реки. Лишь бы эти бредни были как можно более успокоительными – что всё обойдётся, будет хорошо, имеет смысл. Ты только верь и образуется. Не образуется! Решают только дела! И всё же Церковь пошла на уступки, добавила главы в Писание, признав наличие души у женщины и, следовательно, возможность избежать забвения. Прогнулось братство. Старики, конечно, ворчали. Для стариков женщина вроде как детородный аппарат, может, прислуга. А любовь – любовь только к равному – себе подобному из братства. Пимен такие вещи понимал – в походе и гарнизонах женщин нет, но не одобрял. И всё же женщин опасался. Только они могли сломить его железную волю, скрутить в бараний рог, залезть в душу и плюнуть. А жрица – это вроде как выжимка всех женщин, неимоверно коварная и своекорыстная. Плохо, что при этом они частенько были на короткой ноге со Зверем и он с лёгкостью исполнял их запросы.  

Сообщение, написанное на вульгарном наречии. Язык ощутимо выродился, в каждой провинции свои диалекты:

«Один варвар называет себя сыном Марса. Он поклялся именем отца, что разрушит республику и сожжёт все города. Часть рексов принимает его за безумца, а часть превозносит, так как на свете нет более храброго и опытного воителя».

Георгий был. Вот это воин без страха и упрёка! Первый в бою, лучший товарищ. Были ли у него недостатки? Возможно, он же человек, а не Убийца Быка. Пимен недостатков не помнил. Любил ли он женщин? Или мужчин, как подобает витязям культурного прошлого? Георгий не выпячивал свои чувства. Даже его ученик ничего не знал о личной жизни наставника. После последнего похода мужчина из города Александра заявит права на наследство покойного. Пимен проведал претендента. Светлые волосы, зелёные глаза, курносый нос, дебильная улыбочка – не похож! Потом, под пытками «сынок» сознается, что проходимец. Отец такой же мелкий мошенник, мать – актриса или шлюха. Наследство отойдёт единственной племяннице Георгия.

Ничего хорошего не ожидалось. А может это и к лучшему – переключить внимание. Сколько ещё можно думать об Оресте? Раз за разом вспоминать двор, проклятого некроманта… Марию. При мыслях о Марии, сердце будто сжималось рукой в стальной перчатке. Больно. Больно – это когда зацепили в бою и кровь сочится под смятой бронёй. Ты бранишься, прижимая рану, как будто бы это поможет исцелению. Раны – это почётно.

– Ну что, опять? – спросит монастырский лекарь. Сколько раз он тебя сшивал по кусочкам? Сколько раз видел голым на столе, дрожащим от потери крови?

Ты ухмыльнёшься. Паладины не плачут.

– Видел бы ты его!

Лекарь ругнётся. Так положено. Запоёт старую песню, что это в последний раз. Уже нечего сшивать, живого места не осталось, одни рубцы и шрамы. 

– Хорошая работа, – заявит под конец.

С такими ранами не обратишься к лекарю. Такие раны не сшивают нитками. Их даже не видно – нет ни крови, ни стонов. Только ощущение как в бездну пустоты истекает твоя жизнь. Не спасёт монастырский лекарь, не наложит припарок на разбитое сердце. Да и разве в его сердце может быть любовь? Он слишком стар, его дорога – путь ненависти к врагам небесного патрона. Убей или будешь убит! Мир во зле лежит. Каждый может быть преступником, даже Мария. Паладин не имеет права привязываться. В любой момент объявят приказ:

– Пимен, на границе неспокойно! Вперёд!

Меч не рассуждает, у него и выбора-то особого нет. Но если у этого меча тоже есть чувства?

Больно. Больно осознавать, что обречён на одиночество. Нет и не было никого в его жизни, кроме Убийцы Быка. Но что ему Пимен? Попользовал, пока молодой и бросит. Одинокая жизнь, одинокая старость. Вроде на седьмом небе зарезервировано местечко, но это неточно. Ещё никто не возвращался, чтобы поведать. А те, что трепались, под пытками быстро отказывались от своих слов. Я – не я и корова не моя. Трусы!

Может, ну его? Уехать. Он заслужил покой. А делать что? Проведёт пару дней в трактире – дома-то своего всё равно нет. Помнит ли его родня? Мать, отец давным-давно в могиле. Братья-сёстры… ну, какой он им родственник? Опасный чужак. Бесполезный в быту, травмированный на войне, злой. Разве он сможет жить с колонами? По ночам будить своими криками… Некуда возвращаться.

– Прости, Мария! Я покалечил твоего сына, но не со зла ведь. Работа такая. Будем ебаться на той же кровати, где ты ложилась с покойным мужем. У меня, кстати, за душой ни хрена нет. Буду жить у тебя. Завидный жених, чё.

Самому не смешно? Да и не отпустят – слишком много повидал того, чего не следует. Отравят или прирежут. Несчастный случай. Слышали новость? Пимен спьяну сверзился с моста! А ещё паладин, понимаешь. Паладины бывшими не бывают. Не забудут, не простят.

Мария его ненавидит. Может сама в этом не признается, но ненавидит. А кто его вообще любит? Жил по Уставу – без привязанностей, предпочтений, личного имущества. Другие набивали карманы, ебали всё, что шевелится, обзавелись полезными связями на службе. Не пропадут.

Нет, епископ прав, что отправляет на задание. Развеется, переключит внимание. С такими мыслями люди на меч бросаются. Паладин не имеет права на самоубийство. Он лишь орудие в руках Ордена. Орудие должно работать, а не рассуждать и ныть о несчастной судьбе. Как бы в жизни не повезло, найдётся кому похуже. Видал Пимен малышей, рождённых без ручек и ножек, обрюхаченных насильником девочек, родителей, похоронивших своих детей. Ничего, справится, выстоит.