Шлиман в Петербурге
На фасаде дома №28 по 1-ой линии Васильевского острова закреплена мемориальная доска, напоминающая, что здесь в 1850-60-е годы жил почетный гражданин Петербурга, основатель Микенской археологии Генрих Шлиман (1822 – 1890).
МОЛОДОЙ ПОЛИГЛОТ
Владелец солидной экспортно-импортной фирмы “Шредер и компания”, находившейся в Амстердаме, этом крупнейшем финансовом и деловом центре Старого Света, не нуждался в новых сотрудниках.
Но как было отказать странному молодому человеку, уверявшему, что он в состоянии вести деловую переписку на семи языках – на своем родном немецком, а также на голландском, английском, французском, итальянском, испанском и португальском!
Шлиман получил место, хотя и с испытательным сроком.
Генрих не только отлично справлялся с ролью переводчика, но и уверенно постигал тонкости купеческого дела, проявляя задатки крупного коммерсанта.
В скором времени он с первого взгляда мог определить качество и происхождение индиго, красителя синего цвета, – основного и важнейшего продукта, которым торговала компания.
Однажды Шредер посетовал в его присутствии, что в Амстердаме невозможно найти человека, говорившего по-русски.
Между тем, скоро состоится большой аукцион по продаже индиго, на котором ожидаются богатые купцы из России.
В прошлый раз именно языковый барьер привел к недоразумению, из-за которого сорвалась крупная сделка.
Что ж, Генрих воспринял оговорку своего босса как руководство к действию.
Правда, в книжных лавках Амстердама удалось разыскать лишь две русские книги – старую грамматику, да поэму Тредиаковского “Тилемахида”.
(Уже позднее, находясь в России, Шлиман узнал, что это сочинение, отличавшееся тяжеловесным слогом, императрица Екатерина обязывала читать провинившихся гвардейских офицеров.)
Тем не менее, всего через несколько недель Генрих бойко выстраивал русские фразы.
Немало изумлялись русские купцы, встретившие на аукционе молодого сотрудника местной фирмы, который вполне сносно объяснялся с ними по-русски, хотя и прибегал к устаревшим оборотам речи.
Особую симпатию в отношении Шлимана выказал богатый московский купец С.Живаго, который приехал в Амстердам вместе с женой в сопровождении своей племянницы Кати Лыжиной, дочери петербургского адвоката.
18-летняя скромная девушка чем-то запомнилась Генриху, не избалованному женским вниманием.
После аукциона господин Шредер пригласил начинающего негоцианта к себе:
“Вы как-то сразу нашли общий язык с этими русскими. Не согласитесь ли поехать в Петербург в качестве представителя фирмы?”
АНДРЕЙ АРИСТОВИЧ
В январе 1846 года Шлиман, которому лишь накануне исполнилось 23 года, прибыл в Санкт-Петербург и, даже не осмотревшись толком, тут же направился в Москву.
В тот период железных дорог в России еще не существовало (кроме короткой ветки Петербург – Царское Село), и путешествие из Европы в обе русские столицы Шлиман проделал в возке, причем в самую лютую стужу.
Но именно эта поездка помогла ему как-то сразу понять специфику русского быта и, в частности, оценить всю прелесть чаепития после долгого пребывания на трескучем морозе.
Вернувшись в Петербург, Шлиман с утроенной энергией включился в налаживание деловых связей.
Не располагая капиталом, он все же мог опираться на свой статус представителя солидной европейской фирмы, имевшей в России устоявшуюся репутацию.
Уже в мае общая сумма заключенных им сделок превысила 30тыс. рублей.
Теперь требовалось заинтересовать новыми возможностями более широкий круг европейских партнеров.
Заручившись согласием Шредера, Генрих отплыл 1 октября в Любек, и за последующие два с половиной месяца объехал пол-Европы.
В Петербург он вернулся 14 декабря.
Истекал первый год его пребывания в России.
За этот период Шлиман обеспечил торговому дому Шредера дополнительный оборот в 1,5млн. гульденов, работая за половинный процент.
Но ведь здесь, в России, с ее неограниченными ресурсами, он мог бы наладить и собственное дело…
И вот он пишет Шредеру письмо, где в деликатной форме, но твердо требует для себя более высокого процента от сделок, ссылаясь на дороговизну жизни “в грандиозном Петербурге, самом дорогом городе мира, где и шагу не ступишь без золота”.
Шредер – умный человек. Он понимает, что более успешного, чем Шлиман, представителя фирмы ему не найти.
Шредер соглашается на все условия, а вдобавок переводит Генриха в ранг своего полноправного компаньона по России.
15 февраля 1847 года Шлиман принял российское подданство, став отныне для окружающих “Андреем Аристовичем”.
Еще через четыре дня он был записан в купеческую гильдию, получив тем самым право на внутренние оптовые и розничные торги.
Кроме индиго, он торгует сандалом, селитрой, серой, чаем, кофе…
В этом же году он поселяется неподалеку от Стрелки Васильевского острова, где в ту пору жили многие купцы и биржевики, а также офицеры, ученые, художники.
Здесь существовал своего рода маленький уголок Германии.
На Кадетской линии находился трактир Гейде, напоминавший соответствующее заведение типичного немецкого городка.
На 2-й линии действовала лютеранская кирха.
Едва достигнув первых коммерческих успехов, Шлиман начал подумывать о женитьбе.
Он написал в Германию, господину Лауэ, письмо, в котором просил передать от его имени предложение руки и сердца фрейлейн Минне Мейнке, с которой еще в детстве они условились пожениться, когда повзрослеют.
Увы, из пришедшего ответа следовало, что Минна вышла замуж всего за несколько дней до получения его письма.
Что ж, среди немецкой общины Петербурга было немало красивых девушек на выданье.
Но Шлиман решает взять русскую жену: “хотя бы и бедную, но лишь бы русскую и хорошо воспитанную”.
По одной из версий, именно в этот период он делает первое предложение Кате Лыжиной, с которой вновь повстречался в одном из купеческих домов.
Ответ прозвучал уклончиво, оставляя ему возможность со временем повторить попытку.
Ладно, он готов потерпеть еще немного, притом, что дела идут превосходно.
И вдруг в конце 1850 года приходит известие о том, что в США, в городе Сакраменто, при загадочных обстоятельствах умер его родной брат Людвиг.
Надо ехать в Америку!
БАНКИР С РЕВОЛЬВЕРАМИ
До Сакраменто, города золотоискателей, Шлиман добрался в марте 1851 года.
Как выяснилось, Людвиг содержал на паях с компаньоном прибыльный салун.
Его погубила лихорадка, усугубленная невежеством врачей.
Компаньон скрылся, присвоив деньги, но Шлиман не стал затевать процесс, понимая, что в чужой стране выиграть его невозможно.
Приведя в порядок могилу брата, он совершил путешествие по Америке, а затем вернулся в Сакраменто, где открыл банк, в котором покупал и принимал в залог золотой песок, гарантируя “честный” процент.
В этом банке он был и владельцем, и управляющим, и клерком, и сторожем!
И снова ему помогло знание языков.
Старатели шли сюда еще и потому, что этот банкир мог объясниться с каждым из них на его родном языке.
Позднее Шлиман писал: “Ночи я проводил в лихорадочном страхе, не выпуская из обеих рук заряженных револьверов”.
Зато всего за год он сумел удвоить свой капитал, что даже по американским меркам было баснословной прибылью!
Другой на его месте, быть может, продолжил бы этот головокружительный бизнес.
Но Шлиман умел обуздывать собственный азарт.
В конце июля 1852 года он вернулся в Петербург.
А молва уже разнесла весть, что он стал миллионером, и что его карманы набиты золотыми самородками.
Миллион не миллион, но 100тыс. гульденов у него уже было!
КУПЕЦ-МИЛЛИОНЩИК
Он снова сделал предложение Катерине Лыжиной и на этот раз получает ее согласие.
Правда, ходили слухи, что родственникам невесты пришлось ее уламывать, и что “Катя поплакала, но подчинилась”.
Так или иначе, 12 октября 1852 года состоялась церемония бракосочетания, о чем была сделана запись в метрической книге Исаакиевского собора.
Девице Лыжиной на момент бракосочетания было 26 лет.
Шлиман, как и мечтал, взял в жены “русскую, бедную и хорошо воспитанную”.
Ведь Катя обучалась в знаменитой Петришуле и бегло говорила по-немецки.
Однажды она даже написала Шлиману письмо на немецком, после чего он попросил ее писать ему по-русски.
Сам Шлиман к этому времени знал русский язык в совершенстве, включая игру слов, жаргон и шутки-прибаутки, поскольку по роду своей деятельности общался не только с купцами и чиновниками, но также с приказчиками, грузчиками, ямщиками, матросами, лакеями, швейцарами и т.д.
Итак, он стал семейным человеком, а это значило, что надо зарабатывать еще больше.
Он по-прежнему много трудился, безошибочно ощущая изменчивую конъюнктуру рынка.
В воздухе уже носился запах надвигавшейся Крымской войны, и Шлиман одним из первых понял, что военному ведомству понадобятся селитра, сера, олово, свинец, оружие…
Он заключил выгодные контракты, и очень скоро его месячный оборот превысит 1млн. рублей.
Ход войны складывался неудачно для России.
Многие богатые купцы разорились в этот период, но только не Шлиман.
Из-за блокады англичанами русских портов на Балтике цены на индиго в Петербурге резко поднялись.
Шлиман завез огромную партию товара в порт Мемель (Клайпеда), принадлежавший тогда нейтральной Пруссии, чтобы затем перевезти этот груз в Петербург на телегах.
В эту спекулятивную сделку он вложил всю свою свободную наличность.
Сделав последние распоряжения, он налегке отправился в Петербург.
И вдруг на одной из почтовых станций его настиг слух, что в Мемеле вспыхнул страшный пожар, уничтоживший все склады!
Шлиман в отчаянии…
Но вот он получает новое известие: пожар пощадил единственный склад, и это то самое помещение, где хранился его, Шлимана, товар!
Определенно, ему покровительствует сам бог торговли Меркурий!
“НЕ ПРИВОЗИ С СОБОЙ ГОМЕРА”…
А вот семейная жизнь явно не заладилась.
Трещинка недопонимания, пробежавшая между ним и Катей, медленно, но неуклонно превращалась в непреодолимую пропасть.
Об атмосфере, царившей в роскошно обставленном “семейном гнездышке”, дают представление письма, которые Екатерина Петровна писала позднее мужу.
После смерти Шлимана эти письма хранились в Афинах, в архиве библиотеки Геннадиус.
В середине 90-х годов прошлого века их обнаружил, изучил и частично опубликовал петербургский историк и литератор И.А.Богданов.
Вот лишь некоторые выдержки из них:
“Судьбою было предназначено мне быть Твоей женой, и хотя я и не пылала к Тебе страстью по выходе за Тебя, я все-таки имела твердое намерение составить Тебе счастье; но уже с первых дней замужества я видела, что имею дело с эгоистом, о каком я прежде себе не могла составить понятия”…
“…к несчастью, мы с Тобой есть два существа, которые, кажется, никогда не поймут друг друга; я это заметила с минуты нашего первого свидания, и в последнюю минуту моей жизни я, верно, буду думать так же”…
“Наконец, я живое существо, и страшно требовать от взрослого существа беспрекословного подчинения”…
Шлиман тоже не оставался в долгу.
На какой-либо любовный треугольник тут нет и намека.
Просто два взрослых человека, муж и жена, изводят друг друга бесконечными, хотя и облаченными в деликатную форму, упреками, уколами, придирками, напоминаниями о былых обидах, попытками вызвать к себе сочувствие…
Когда по вечерам Андрей Аристович возвращался домой, то шел не к жене, а в свой кабинет, где доверял свои чувства и мысли дневнику…
Их взаимоотношения ни для кого не были секретом.
Даже рождение сына Сергея в 1855 году примирило супругов лишь ненадолго.
Шлиман снова ищет душевного спасения в том, что берется за изучение очередного иностранного языка, уже тринадцатого по счету.
Теперь его новой страстью становится греческий, а консультантом - грек-семинарист Теоклетос Вимпос, который еще сыграет важную роль в его судьбе.
Новогреческий язык Шлиман выучил всего за шесть недель, после чего сразу перешел к древнегреческому, и уже через три месяца читал в подлиннике Гомера.
“Просто поразительно, что существует такой великолепный язык!” – восхищался он.
Мир образов Гомера властно вторгался в его сознание, даря ему ярчайшие переживания, подобных которым он не находил ни в текучке будней, ни в семейном кругу.
Жена не одобряет его нового увлечения.
Ожидая его на даче, она заклинает:
“Не привози с собой Гомера, чтобы мы могли с Тобой побольше погулять”…
Но о чем же тогда и говорить, если не о Гомере?!
ВСТРЕЧИ И РАССТАВАНИЯ
Между тем, окончание Крымской войны ознаменовалось серьезным кризисом в торговле.
“Дела идут худо, и цены низкие”… - сетует Шлиман.
Немало досаждала ему необязательность со стороны некоторых деловых партнеров.
В декабре 1857 года он подал в Коммерческий суд бумаги для взыскания с купца 1-ой гильдии С.Соловьева 26тыс. рублей за товары и 50тыс. рублей за опротестованные векселя.
Стремясь обдумать в спокойной обстановке планы на будущее, Шлиман решил отправиться в заграничное путешествие, наметив его на осень 58-го года.
Жена сообщила, что беременна, и должна родить в январе.
Он обещал вернуться к этому сроку.
12 января 59-го года Екатерина Петровна родила дочь Наталью.
Роды были мучительными, а муж так и не приехал, и это еще больнее растравляло ее старые обиды.
В Петербург Шлиман вернулся лишь в июле.
Навестив семью на даче в Ижоре, он тут же отправился на городскую квартиру. Разобравшись с текущими делами и дав указания своим поверенным, уже в начале августа снова уехал за границу и отсутствовал до декабря.
Зато следующий, 1860 год, Андрей Аристович полностью провел в России.
У него – вспышка деловой активности.
В течение только одного этого года он ввозит в Россию товаров почти на 2,5млн. руб. серебром.
Но и этот год не обходится без разлуки между супругами.
За границу, “на воды”, на все лето отправляется Екатерина Петровна вместе с детьми, а также няней, гувернанткой и близкой подругой.
Главной темой ее писем теперь становится дороговизна, собственная экономность, ну и просьба снова прислать денег.
Осенью между супругами воцаряется мир, следствием чего становится рождение в положенный срок второй дочери Надежды.
Увы, семейная идиллия продлилась совсем недолго.
А тут еще Соловьев неожиданно перешел в атаку, обратившись в Коммерческий суд с исками к Шлиману, где утверждал, что торговый оборот того незаконен, а расчеты – неправильные и ложные.
Тяжбы такого рода поступали, как правило, на рассмотрение Сената, а окончательное решение по ним выносилось через несколько лет.
На это, собственно, и надеялся Соловьев, рассчитывая постепенно поправить свои дела.
Позднее Соловьев передал через своего поверенного жалобы уже непосредственно в Сенат, требуя предать Шлимана уголовному суду, поскольку, дескать, в расчетах того открылись “ложь, обман и посягательства на его, Соловьева, собственность”.
Честь Шлимана была поставлена под сомнение, и уйти в частную жизнь, не выиграв этого процесса, он уже не мог.
ПРОЩАНИЕ С РОССИЕЙ
В декабре 1863 года Сенат разрешил, наконец, эту тяжбу в пользу Шлимана, обязав Соловьева выплатить остатки долга.
Еще через две недели Шлиман становится почетным гражданином Петербурга.
Что ж, это достойное завершение его коммерческой карьеры в России.
Он окончательно ликвидирует свое дело и в конце марта 1864 года снова уезжает за границу.
Путешествие, которое он рассчитывал завершить за четыре месяца, растягивается на долгих два года.
Он объехал вокруг земного шара, собрав столько материала, что решил написать книгу.
В марте 1866 года он возвращается в Петербург, намереваясь увезти семью в Европу.
К его досаде, жена, которая всегда с удовольствием ездила за границу, решительно противится его планам.
В принципе, она не возражала против жизни в Париже, но лишь при условии, что вся семья, включая Генриха, останется в российском подданстве.
Но это уже не устраивает его.
На жену не действуют никакие доводы и обещания.
Так и не сумев уговорить ее, Шлиман 10 июля покидает Петербург.
Правда, маршрут в Париж он выбрал на этот раз необычный.
Словно прощаясь со своей второй родиной, он совершает длительную поездку по империи.
Сначала едет в Москву, оттуда отправляется на поезде в Нижний Новгород, затем плывет на пароходе по Волге с заходом в Казань, Симбирск, Самару…
В Самаре он сходит на берег и почти месяц лечится кумысом в “заведении Чембулатова”, поглощая до двух десятков стаканов этого напитка в день.
Переболев лихорадкой, в конце августа он добирается до Таганрога, откуда отплывает пароходом во Францию.
БЕСПЛОДНЫЕ УГОВОРЫ
В Париже Шлиман покупает четыре больших доходных дома за 600тыс. руб. серебром.
Управляющим он собирается сделать со временем своего сына Сергея.
Но сначала мальчик должен пройти курс обучения в заведении Краузе - лучшей школе Дрездена.
Шлиман вступает в длительную переписку с женой, идя на всевозможные уступки.
Он просит отпустить к нему Сергея, обещая купить ей в Петербурге дом за 100тыс. рублей и давать на проживание 12тыс. рублей.
Она отвечает отказом. Тогда он предлагает поселиться в Дрездене всей семьей. Она будет вольна ездить в Петербург в любое время года и находиться там столько, сколько пожелает, и т.д. и т.п.
Но Екатерина Петровна не уступает, выдвигая новые требования.
Шлиман пытается привлечь в союзники брата жены Павла, но тот отвечает в резкой форме:
“Уговаривать сестру оставить отечество, было бы противно моим убеждениям”.
Шлиман обращается к общим знакомым, но и они не могут (или не хотят?) повлиять на позицию его жены.
Тогда он выдвигает ультиматум, грозя оставить супругу без содержания, но мысль о детях, которые будут страдать, останавливает его.
Он умоляет жену приехать в Дрезден и лично убедиться в преимуществах школы Краузе, после чего самой сделать выбор, но Екатерина Петровна по-прежнему непреклонна.
Эта переписка продолжается два с половиной года.
Наконец, нервы Шлимана не выдерживают, и 24 декабря 1868 года он приезжает в Петербург для окончательного объяснения.
Увы, семьи дома нет. Получив телеграмму о приезде мужа, Екатерина Петровна увела детей…
Разговор между супругами все же состоялся, но компромисс так и не был достигнут.
В начале января 1869 года Шлиман навсегда покинул “милый незабвенный Петербург”, “очаровательную столицу Руси”, город, в котором он рассчитывал когда-то провести остаток жизни.
“ГРАЖДАНСКИЙ ПРЕСТУПНИК”
Через три месяца Шлиман отправился в США, где в ряде штатов существовали тогда весьма либеральные законы о гражданстве и браке.
Подтвердив свое американское гражданство, он в июне развелся с женой, опять же по американским законам, не заручившись, естественно, согласием самой Екатерины Петровны.
В сентябре в Афинах он женился на 17-летней гречанке Софии Энгастроменос, с которой познакомился лишь накануне, благодаря содействию архиепископа Теоклетоса Вимпоса, того самого бывшего семинариста.
Согласно российскому “Уложению о наказаниях”, Шлиман совершил “гражданское преступление”, и он знал об этом.
Двоеженство наказывалось “лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь на срок от одного года до трех лет”, а двойное гражданство “вечным из пределов государства изгнанием, а в случае самовольного возвращения, ссылкой в Сибирь”.
Путь в Россию отныне был для него закрыт.
Генрих Шлиман до последних дней жизни не забывал о первой семье.
Он выделил Екатерине Петровне и отдельно детям достойное денежное содержание, присылал подарки, оплачивал их зарубежные поездки. Он поддерживал переписку с детьми и приложил немало сил и средств, чтобы устроить судьбу сына.
Шлиман прилагал поистине титанические усилия, чтобы снова попасть в Россию для проведения археологических раскопок, мечтал передать свою Троянскую коллекцию Эрмитажу...
Но эта тема требует отдельного обстоятельного разговора.
* * *
Что же касается мемориальной доски на доме №28, то ныне она пребывает в удручающем состоянии.
Сохранился лишь барельефный портрет археолога, а все позолоченные буквы надписи исчезли, и, кажется, очень давно.
Похоже, что никого из ответственных чиновников это не волнует.
Неужели память о Шлимане, почетном гражданине Петербурга, вошедшем в список 100 человек, которые изменили ход мировой истории, не достойна более уважительного отношения?
