![Лёгкие деньги](http://s15.pikabu.ru/images/series/2024/08/24/1724477050180938636.png)
Лёгкие деньги
5 постов
5 постов
5 постов
6 постов
5 постов
3 поста
18 постов
4 поста
2 поста
8 постов
5 постов
5 постов
5 постов
13 постов
2 поста
15 постов
2 поста
2 поста
4 поста
3 поста
4 поста
4 поста
3 поста
3 поста
8 постов
9 постов
4 поста
7 постов
11 постов
3 поста
3 поста
6 постов
6 постов
5 постов
9 постов
2 поста
8 постов
4 поста
5 постов
4 поста
4 поста
2 поста
2 поста
2 поста
6 постов
5 постов
6 постов
3 поста
3 поста
6 постов
8 постов
4 поста
7 постов
6 постов
3 поста
4 поста
4 поста
3 поста
4 поста
2 поста
6 постов
7 постов
4 поста
4 поста
3 поста
2 поста
3 поста
3 поста
4 поста
3 поста
3 поста
3 поста
4 поста
4 поста
3 поста
3 поста
5 постов
7 постов
5 постов
5 постов
5 постов
4 поста
3 поста
1 пост
11 постов
9 постов
4 поста
6 постов
11 постов
8 постов
10 постов
2 поста
21 пост
За пять лет на Пикабу у меня накопилось столько книжных обзоров, что пришлось привести их в порядок. Найдёте что-нибудь для себя - читайте на здоровье. Надеюсь, вам понравится.
Франкопан. Шёлковые пути. История Азии в контексте связи культур и народов.
Франкопан. Новые шёлковые пути. Куда идёт Азия сегодня.
Франкопан. Преображённая Земля. История планеты в экологическом контексте.
Кершоу. В ад и обратно. Европа в двух мировых войнах глазами британского историка.
Кершоу. Американские горки. Европа в послевоенную эпоху глазами британского историка.
Туз. Рухнувшее. Подробная и, на мой взгляд, непревзойдённая история экономического кризиса 2008 года с рассмотрением причин и последствий.
Туз. Останов. История коронавирусной пандемии под экономическим углом зрения.
Рудлинг. Взлёт и падение белорусского национализма. Увлекательное повествование о рождении белорусской рации. Много нового, неожиданного.
Фергюсон. Площадь и башня. Вечный конфликт ратуши и улицы: из прошлого в будущее. Модный историк продолжает зарабатывать деньги.
Стоун, Кузник. Нерасказанная история США. Оливер Стоун и Питер Кузник дают критический обзор внешней политики США за последние десятилетия. Тут есть над чем поразмыслить. Такой взгляд просто необходим. Если что - это не я сказал, а Горбачёв.
Лебор. Базельская башня. Увлекательная история Банка Международных Расчётов, специализирующегося на скрытных финансовых манипуляциях центробанков.
Дартнелл. Первоистоки. Как внешние обстоятельства планеты обитания сформировали прошлое, настоящее и будущее Homo sapiens.
Даймонд. Переворот. Попытка анализа кризисных ситуаций, в которые попадали разные страны. Разумеется, не без обобщений и рецептов на будущее.
Холланд. Доминион. История формирования западного мировоззрения, начиная с античных времён. Идеи, которыми гордятся европейцы, не возникли в одночасье. Они выросли на навозе христианства. Хотите заглянуть в душу европейцу - почитайте апостола Павла.
Гребер, Уэнгроу. Начало всего. Последняя книга Дэвида Гребера, знаменитого антрополога и анархиста. Глубокий взгляд в историю человечества с целью донести до нас мысль о том, что человек был способен сказать "нет" иерархиям и и просто жить, опираясь на сотрудничество с равными.
Томпсон. Беспорядок. Финансы, энергетика, политика - глубокий анализ недавнего прошлого цивилизации. Как мы пришли туда, где находимся сейчас.
Дант. Как быть либералом. История либерального мировоззрения. Почему либерализм сегодня в кризисе и как этот кризис преодолеть.
Маунтин. Прошлые ошибки. Разбор нескольких исторических мифов и мистификаций. Не без политики, но в меру. Автор изучал национализм и хорошо разбирается в вопросе.
Миллер. Микросхемная война. Обзор индустрии микроэлектроники с момента её появления и до сегодняшних дней. Рост и падение гигантов, шансы на будущее - очень толковая книга, написанная знакомым с "нужными" людьми неспециалистом.
Перлрот. Так кончится этот мир. Кибертерроризм и всё, что с ним связано. Попытка взглянуть на малопрозрачный мир эксплойтов, атак и кибершпионажа. Написано журналюгой "Нью-Йорк Таймс", и этим всё сказано.
Чанг. 23 вещи. Разбор кучи вещей, о которых у обывателя порой неправильное мнение. Развенчиваются популярные мифы. Автор раскрывает глаза на суть современного капитализма.
Чанг. Как работает экономика. Популярное изложение главных школ современной экономической мысли. Непредвзято.
Чанг. Съедобная экономика. На примере разной еды обсуждаются важные экономические вещи. Много познавательного и пищи для ума.
Шарма. Взлёты и падения. Попытка оценить будущее ведущих экономик мира при помощи оригинальных критериев автора.
Рикардс. Валютные войны. Обзор финансовых военных действий, начиная с Великой Депрессии. Мировой бестселлер.
Рикардс. Смерть денег. Что не так в мировых финансах и чем это нам грозит.
Рикардс. Дорога к краху. Скоро (в 2018 году) грянет страшный кризис или так дальше жить нельзя.
Рикардс. Последствия. Как будет протекать и чем закончится экономический Армагеддон. И, конечно, как пережить его с наименьшими потерями.
Рикардс. Новая Великая Депрессия. Ух! Коронавирус! Годная критика мер по борьбе с пандемией, предположение об искусственном происхождении вируса, а также попытка предсказать последствия для экономики (см. название книги).
Рикардс. Распродано. Мировая логистика пытается выдержать удары, не разваливаясь. На волне перебоев с поставками автор в очередной раз пророчит кризис.
Хадсон. Убивая носителя. Анализ мировой экономики с точки зрения критика финансового капитализма. Всему виной паразиты, которые жонглируют финансами, страховками и недвижимостью. Надо бы их прижучить и раскулачить.
Хадсон. Судьба цивилизации. Серия лекций с описанием исторических сложившихся современных схем эксплуатации, мешающих развиваться мировой экономике. Есть рецепты по изменению ситуации.
Вейк, Фридрих. Капитальные ошибки. Описание сути современной экономической системы с предложениями по исправлению ситуации (спойлер: нужно перестроить финансы).
Кригер. Денежный базар. Старая, но интересная книга о работе мировых финансовых рынков, написанная известным валютным спекулянтом. Исторические экскурсы о том, как объединились рынки капиталов.
Шайдель. Великий уравнитель. Мировое неравенство и что на его влияет. Прогноз неутешительный: уменьшается оно как правило после войн и катастроф разного рода, но не в результате реформ.
Банерджи, Дюфло. Хорошая экономика для трудных времён. Типично левый анализ мировой экономики от нобелевского лауреата с типично левыми предложениями по её улучшению. Обложим всех паразитов налогами, и наступит благоденствие.
Майер. Призрак инфляции. История денег и их непрестанного обесценивания. Нас тоже не минёт чаша сия. Взгляд экономиста австрийской школы.
Маршалл. Узники географии. Десять карт, рассказывающие всё, что нужно знать о глобальной политике.
Маршалл. Сила географии. Десять карт, раскрывающие будущее мира. По следам успеха первой книги, но тоже годно.
Шульте. Под внешним влиянием. Как Германия страдает под американской пятой. Немцам не стоит стесняться своего прошлого. Залог процветания - дружба с Россией.
Баллог. Страна денег. Офшоры, олигархи и тому подобное. Как ведутся тёмные делишки мировой экономики.
Пури. Великое имперское похмелье. Рассказ о величайших империях мира с приложением к современной ситуации.
Вагенкнехт. Самоуверенные. Что мы имеем сегодня в лагере левых и как выйти из этой незавидной ситуации.
Доддз. Пограничные войны. Границы и всё, что с ними связано в контексте геополитики.
Ханна. Будущее принадлежит Азии. Оглянитесь - и увидите: иного и быть не может. Азиаты уже догнали Европу и не собираются останавливаться на достигнутом.
Мюррей. Безумие толпы. Точно и ясно о "повесточке" с гендером, расами и прочим. Кто-то должен был это написать, и одним из первых был Мюррей.
Мюррей. Война против Запада. Как современные борцы за равноправие рушат страны, их вскормившие.
Ричел. Вскрытие пандемии. Как мировые политики под предлогом борьбы с коронавирусом проворачивают свои делишки, а коронаскептики не верят в очевидные вещи.
Росс. Неистовые двадцатые. Нехорошая ситуация сложилась на Западе и в целом в мире. Надо что-то делать, иначе будет ой-ой-ой. Традиционные левые рецепты по обузданию мировой олигархии. Удивительно, но этот человек работал на Хиллари Клинтон.
Дэвис. Нервные состояния. Одна из книг, написать которую заставили победы популистов (Брекзит, Трамп). Как они добиваются успеха и как им противостоять (их же оружием: разжигать страсти).
Ергин. Новая карта. Недавняя история геополитических событий с упором на энергию и энергоносители. Какие вызовы стоят перед нами и какими инновациями мы можем воспользоваться.
Плакроуз, Линдси. Циничные теории. Подробный обзор новомодных левацких течений, начиная с постколониалистов и кончая трансгендерами. Их мир надо знать, чтобы уметь ответить.
Голдман. Вас ассимилируют. Как Китай собирается без единого выстрела завоевать мир. Автор знает, о чём пишет и заставляет задуматься.
Блэттман. Почему мы дерёмся. Война - очень плохая вещь, но снова и снова их развязывают. Почему? Потому что стремятся получить больше, чем потеряют. А потом оказывается, что не так это просто, как казалось. Но назад дороги нет, и приходится искать дорогу к миру. Находят не все и далеко не сразу.
Эял. Бунты. Хорошая ж вещь - глобализация, или? Надо просто исправить то плохое, что в ней есть. Взгляд из Израиля.
Брегман. Утопия для реалистов. К чему стоило бы стремиться современному человеку. Идеи из левого лагеря.
Брегман. Добрые внутри. Каков человек по природе - добр или зол? Автор голосует за первую опцию.
Хейр, Вудс. Оригинальный взгляд на эволюцию человека, согласно которому человек развился в общественное животное, склонное к кооперации.
Морлан. Людской прилив. Прошлое, настоящее и будущее в контексте демографии.
Граймс. Неразумная обезьяна. Дезинформация, конспирология, пропаганда - мы все падки на это. Почему это так и как этому противостоять.
Лоутон. Эта книга могла бы спасти вам жизнь. Как жить дольше и лучше. Обзор современного состояния науки о здоровье с критикой хайпа и отбором действительно полезных вещей.
Ридли. Как работает инновация. Рассмотрение истории появления разных прорывных вещей с попыткой анализа того, что продвигает, а что тормозит инновацию.
Пинкер. Рациональность. Почему мы принимаем решения не всегда на основе логического анализа. Написано с претензией, но получилось не очень.
Макмиллан. Война. Рассмотрение феномена войны и его влияние на человека. Есть многое, о чём забывается в мирное время. Но которое всегда остаётся с нами. Очень интересный взгляд на разные аспекты войны и всего, что с ней связано.
Чан, Ридли. Вирус. Пандемия Covid-19. Результаты расследования интернет-активистов об искусственном происхождении вируса.
Кукушкин. Хлопок одной ладонью. Человеческая эволюция в популярном изложении учёного-биолога.
Ричи. Научные вымыслы. Халтура, подлог, мухлёж - всего этого навалом в современной науке. Потому её авторитет оказывается иногда подорван. Есть предложения по исправлению ситуации. Как по мне - недостаточные.
Левитин. Счастливое старение. Процесс старения глазами нейробиолога. Много ценных советов о том, как успешно провести осень жизни. Не всё так мрачно, как видится.
Филлипс, Элледж. Заговор. Рассказ о конспирологии и конспирологах. Хороший обзор всяких бредовых теорий. Доставляет.
Мюллер. Верь малому. Как читать современную прессу и не попасться на удочку пропаганды.
Зомари. Воспоминания. Его называли "цюрихским вороном" - так точно он предсказывал мрачные события. Он же был умнейшим человеком и очень способным банкиром, блестяще прошедшим все передряги неспокойной эпохи. Много деталей, объясняющих те события и раскрывающих угол зрения людей тех лет.
Шахт. 76 лет моей жизни. Воспоминания банкира, обеспечившего взлёт Третьего Рейха. Этот хитрый лис вовремя спрыгнул и избежал наказания, попав на скамью подсудимых в Нюрнберге. Пару-тройку лет он всё-таки отсидел, и, я думаю, не зря.
Ирвинг. Война Гитлера. Фюрер надеялся, что когда-нибудь появится британец, который напишет историю Третьего Рейха так, как бы сделал он сам. И он появился, этот британец, который перевернул кучу документов и описал шаг за шагом историю этой неоднозначной персоны. Куча интересных нигде не упоминаемых фактов.
Джеффрис. Всё, всегда, повсюду. Постмодерн - как он появился, вырос и умер. А может, не умер? И кому он был нужен?
The Economist. Интересные факты и истории со страниц всемирно известного журнала.
Наварро. Я вижу, о чём вы думаете. Язык тела и как его истолковывать. В жизни пригодится!
Глаудуэлл. Разговор с незнакомцем. Журналюга надёргал жареных историй и пытается сделать из них многозначительный вывод: мы плохо знаем людей.
Восс. Никаких компромиссов. Искусство ведения переговоров. Главный секрет: поменьше уступать и стоять на своём. Неудивительно, ведь автор общался в основном с террористами.
Что увидел Алоис Не успела окончиться Вторая, как один немец увидел Третью мировую.
Харун аль-Мамун однажды увидел сон. Ему приснился не кто иной, как Аристотель. Знаменитый философ отвечал на вопросы халифа до тех пор, пока последний не проснулся. Приснился он не просто так: широко раскинувшаяся империя нуждалась в политической организации, которая закрепила бы завоевания арабов в одно целое. Предки аль-Мамуна ответили на вызов времени основанием Багдада. Новый город представлял новые амбиции: его следовало наполнить знаниями со всех уголков света. Так родился новый жанр: сумма, или суммирование всех знаний. Аристотель играл в этом предприятии не последнюю роль.
В первую очередь правители Багдада хотели сохранить записи из прошлого, из времён до жизни Магомета. То есть, главным образом, персидские книги, поскольку Месопотамия долгое время находилась под влиянием Персии. После завоевания арабы перевели персидское письменное наследие на арабский. Так они смогли воспользоваться культурными ресурсами завоёванного региона. Переводы с персидского послужили кирпичиками для построения новой арабской литературы. В этой связи стоит прежде всего упомянуть Тысячу и одну ночь. Отец нашего халифа Гарун аль-Рашид обессмертил своё имя, не только войдя в качестве одного из героев в это произведение, но и как основатель производства бумаги в Багдаде. На папирус, который далеко от Египта не растёт, большой надежды не было.
Но не только исторические произведения содержало багдадский дом мудрости. Там были и индийские трактаты по астрономии, и евклидовы Начала, и, конечно, Аристотель. Правители и учёные Багдада решили, что в настоящем пригодится самое разное знание из прошлого. Растущее присутствие греческих текстов было неудивительно в свете исторического прошлого региона, когда-то павшего к ногам Александра Македонского. Вместо искоренения, арабы сохранили, перевели и интегрировали в своё мировоззрение наследие прошлого. В это же время соседняя Византийская империя, наоборот, замкнулась в себе и потеряла интерес в сохранении всего пласта греческой мысли. В 529 году император Юстиниан запретил язычникам преподавать, что привело к тому, что переписывать тексты стали только лишь христиане по своему усмотрению. Пострадала не только философия. Многие ремёсла, включая бронзовое литьё и сооружение каменных колонн, оказались забыты.
Несмотря на все преимущества, приток древних текстов породил и реакцию: если вчитаться в того же Аристотеля, то можно прийти к выводу, что его тексты противоречат Исламу. Но сторонники переводческого проекта были убеждены, что импорт греческих знаний сделает Ислам только сильнее в его полемике с другими религиями. Нужны были острые интеллектуальные инструменты. Так и вышло: заимствование продуктов чужих культур стало источником силы. Арабы стали истинными наследниками древних греков.
Но они ограничились консервацией древних знаний. Они стали на этой основе создавать новое. Одним из ярчайших представителей арабской научной традиции был Ибн Сина. Он был чрезвычайно талантливый человек: уже в десять лет знал наизусть Коран, а в юности писал философские обзоры. Авиценна стал великим синтезатором знаний. Он основал новую форму мысли, взяв лучшее от Аристотеля, расширив и внедрив его в другие источники. Знание он распределял на четыре категории: логика, математика, физика и метафизика. Жаль, что многие современные университеты не придерживаются столь стройного универсального подхода.
Ибн Сина справедливо считал, что все люди способны рационально мыслить, имеют, по словам Аристотеля, «рациональную душу». Нужно только было согласовать это как-то с Исламом. Аристотель писал, что всё имеет свою причину. Может быть, Всевышний – конечная причина всего на свете? Поэтому Вселенная познаваема, например, через логику. Но конечная причина – нет.
Произведения Авиценны носят обобщающий характер. Они сформировали развитие философии на столетия вперёд. Даже сегодня большая часть мыслительной работы производится не созданием новых работ, а комментированием канона, который непрестанно изменяется.
Великолепный Багдад Средневековья не выдержал испытания временем. Его оригинальная архитектура постепенно ушла в тень и пропала без следа, дав место новостройкам. Дом мудрости дал мощный импульс на сохранение и приумножение знания, который разошёлся по всей империи. Ибн Сина постоянно странствовал, и всё же смог сделать свой неоценимый вклад в науку. Проект переводов повлиял на соседей. Делийский султан, отец Фируз-шаха Туглака, заказал личную копию важнейшего труда Авиценны – «Книги исцеления». А в далёкой Испании с результатами проекта стала знакомиться Западная Европа. Это было началом культурного заимствования, которому дали потом неправильное название – Возрождение.
Этот древний храм в Аксуме известен на весь мир. Ещё бы: ведь в нем хранится Ковчег Завета со скрижалями Моисея. Так, во всяком случае, утверждают его служители. Правда, никому его не показывают. Следы Ковчега потерялись после разрушения Иерусалимского храма Навуходоносором в далёком 586 году до нашей эры. Когда Веспасиан снова разрушил храм в 70 году, Ковчега среди его трофеев не оказалось. Возможное решение загадки Ковчега предоставила древняя эфиопская рукопись Кебра Негаст. В ней повествуется, что он был украден ещё в царствование царя Соломона.
Царица Савская и её визит в Иерусалим упомянуты в Библии. Она задавала Соломону мудрёные загадки и обменивалась с царём подарками. Всё. Кебра Негаст повествует другую историю, согласно которой монархи переспали, после чего царица родила ребёнка, вернувшись на родину. По достижении совершеннолетия принц Менелик поехал в гости к отцу, который признал его и объявил первенцем. Царить в Иерусалиме он не стал, а решил вернуться в Эфиопию, выкрав при этом Ковчег из Храма. Так Эфиопия смогла вывести своё библейское происхождение, а также сместить центр религиозного притяжения из Иерусалима в Аксум. Легенда из Кебры Негаст – блестящий пример стратегического заимствования, замаскированного под воровство. Примечательно, что украденный Ковчег – основа не иудаистской, но православной эфиопской общины.
Это, в общем, не удивляет: христиане не сразу выделились в отдельную конфессию, а пребывали в иудейской общине вплоть до появления апостола Павла. И то, разрыв оказался не окончательным. Христиане даже взяли еврейские религиозные тексты, присовокупив их к Новому Завету в виде Ветхого. Кебра Негаст включила в себя эпизоды из обоих Заветов, глядя на Ветхий через призму Нового. Несмотря на декларативное соединение с иудейской династией, сам иудаизм отвергается. Это похоже на действия многих заемщиков, которые пытаются таким образом доказать свою независимость: несмотря на общее происхождение, делается попытка завладеть священным наследием прошлого.
Положение Эфиопии в пределах нагорья стало ключевым в процессе исламской экспансии, проходившей с моря и по Нилу. Кстати, сам Ислам с его использованием древнего Писания тоже можно рассматривать как проект избирательной передачи. Коран тоже повествует о царице Савской. Эфиопским христианам удалось существовать параллельно с мусульманами, отойдя от морских берегов дальше в горы. Их мировоззрение неизбежно включило в себя элементы психологии осаждённой крепости. Так и Кебра Негаст, впитав многое из иудаизма, держит дистанцию по отношению к Исламу. В шестнадцатом веке император Давид II был побеждён соседним султаном, сбежал в горы и умер там. Аксум был завоёван, церковь Марии Сионской – разрушена. Эфиопскому царскому двору помогли португальцы, добравшиеся к тому времени до Африканского Рога кружным путём. Эфиопско-португальский альянс победил султана, хоть и ценой жизни предводителя португальцев Христофора да Гамы – сына знаменитого мореплавателя. Это помогло эфиопам сохранить свою веру.
В девятнадцатом веке возникла новая угроза – Британская империя с её наказательной миссией, предпринятой в ответ на заточение нескольких миссионеров. Побеждённый эфиопский император покончил жизнь самоубийством, а англичане прочесали захваченную столицу на предмет культурных ценностей, как обычно они делали, и установили нового императора. Среди украденных ценностей было и две копии Кебры Негаст. Императору этому пришлось смиренно просить захватчиков вернуть древние рукописи, которые представляли основу его власти. И, надо признать редкий случай, колонизаторы вернули их. Вся история пренебрежения этой книгой является элементом более широкого отрицания африканской культурной истории, которое началось в античные времена и продолжается по сей день.
Редкая история обходится без исключений. Рабы Ямайки, получившие свободу в 1838 году, обратили свой духовный взор не только в сторону просвещённой Европы. Кто-то стал искать источник идентичности в Африке. Одним из них был Маркус Гарви, который нашёл в истории Эфиопии традицию, помещавшую Африку в средоточие мировых культурных трендов.
В двадцатом веке на эфиопский престол под титулом Рас Тафари вошёл император Хайле Селассие. Для Гарви и его сподвижников он был представителем древней культуры с античными корнями, который в один прекрасный день спасёт всех чернокожих от гнёта и эксплуатации. Вдохновение эфиопской историей привело к созданию движения растафарианства.
Пусть, как и эфиопское христианство, оно видится некоторыми как дикая смесь различных практик, на самом деле оно служит замечательным примером культурного слияния. Растафарианцы смогли разглядеть необычное в этой далёкой стране, и в результате не вернулись в Африку, но создали нечто совершенно оригинальное и своеобразное, начиная с причёсок и заканчивая музыкой регги.
Как известно, Рим пал в 476 году. Последующие столетия принято называть веками упадка, хотя тогдашним европейцам могло так и не казаться. Слишком медленно шли изменения. Наверное, самым верным знаком упадка являются попытки возрождения, возврата к древним славным временам. Первой из них стала империя Карла Великого. Император, помимо завоеваний, занимался и восстановлением культурных традиций. Он хотел возродить литературу, и для этого сам решил научиться писать. К сожалению, ему это не удалось в силу возраста, но в других делах ему сопутствовала удача. Была создана новая культура письма с новым легко читаемым шрифтом, который, правда, скоро забыли. Но потом снова вспомнили. Теперь мы все пользуемся наследием Карла.
Конечно, одним шрифтом Карл не ограничился. Он собрал обширную библиотеку, выстроил храм и запустил широкую программу политических и социальных реформ, получивших название Каролингское Возрождение. Одним из его детищ стала программа основания монастырей. Именно монастыри с их скрипториями и библиотеками стали местом хранения и передачи знаний из поколения в поколение. Святой Бенедикт ещё в шестом веке положил в основу монастырской жизни молитву, труд, помощь и образование. Древние книги не только переписывались, но и снабжались комментариями, а также украшались. Не всё древнее знание было переписано и сохранено таким образом: слишком много труда потребовало бы переписывание всех этих язычников. Но многое всё же сохранилось. От Платона остался всего один диалог, а Аристотелю и другим повезло больше. В конце концов, бенедиктинский монастырь был организован для продвижения христианской веры, а не для сохранения разнообразных сведений из древности.
Это ясно видно на примере судьбы Хильдегарды Бингенской – немецкой монахини, которая не только смогла основать новый монастырь, но и оставить литературное наследие в виде духовных стихов, песнопений, трудов по медицине и естествознанию и, конечно, мистических видений. Кульминацией их стали сценарии Конца Света, навеянные книгой Апокалипсиса. Трудно было добиться разрешения на написание этого всего, но Хильдегарде удалось.
Как было сказано выше, европейские монахи немного внимания уделяли древнему знанию. Этому суждено было измениться в результате контактов с Востоком ещё при жизни Хильдегарды. Первым контактом стали библиотеки Иберского полуострова, где учёные со всей Европы собирали информацию и обзаводились рукописями. Вторым – Крестовые походы. Рыцари, возвратившиеся домой, рассказывали о новой науке арабов и обзорах-суммах, написанных восточными учёными. Результатом этого стал нарастающий поток текстов из Византии, Багдада, Каира и Андалузии. На этом материале выросли первые университеты Болоньи, Саламанки, Парижа и Оксфорда.
Можно сказать, что итальянское Возрождение было не столько возрождением, сколько повторным использованием полузабытого знания. Совершенным представителем той эры был правитель Урбино Федерико да Монтефельтро, который собрал при своём дворе множество художников и учёных. В своих дворцах он оборудовал великолепные инкрустированные комнаты, которые он называл «студиоло». Интарсии с их стен использовали недавно изобретённую технику перспективы.
Герцог страстно собирал книги, в то же время не признавая только что изобретённого книгопечатания. Вообще-то, Гутенберг не изобрёл книжный пресс с нуля. Он приспособил древнюю китайскую технику для промышленного производства. И хотя Монтельфетро смотрел на печатные книги свысока, он всё же приобретал их для своей великолепной библиотеки. Он также продвигал новую науку о словах: филологию. Сила её была продемонстрирована довольно быстро, когда обнаружилась поддельность Дара Константина, которым папы обосновывали свою власть. Лоренцо Валла подверг рукопись тщательному анализу, в результате чего выяснилось, что текст был написан несколькими столетиями спустя после смерти императора Константина.
Несмотря на недооценку филологии и книгопечатания, Федерико был в курсе, что началась новая эра. Свою студиоло в Урбино он украсил рядом портретов выдающихся личностей, среди которых были Платон, Аристотель, Цицерон, Святой Августин и Петрарка. Последнего сегодня почитают, прежде всего, за поэзию. Но на самом деле он разыскивал и копировал древние литературные источники, в том числе неизвестные письма Цицерона.
Библиотека Карла Великого, бенедиктинский скрипторий и студиоло Монтельфетро стали тремя разными способами сохранения, воспроизводства и приумножения знания. Каждый – со своими целями и стратегией. Они говорят нам, что европейцы, при их различиях в пространстве и времени, чувствовали утрату древнего знания и стремились к его восстановлению.
Эта прелестная вещица была найдена в тридцатых годах при раскопках Помпеев. Как попала индийская богиня плодородия, красоты и богатства в римский дом? Подобный объект был не редкостью. Одним из первых храмов, раскопанных в Помпеях, был посвящён египетской богине Изиде.
Но влияние Египта меркнет по сравнению с греческим влиянием. Рим разгромил Ахейский союз тогда же, когда и Карфаген: 146 году до нашей эры. Коринф сровняли с землёй, мужчин убили, женщин увели в рабство. Но этот разгром не уронил греков в глазах римлян. Дома Помпеев могут служить пособием по греческому искусству. Один из них может похвастаться не только портретом драматурга Менандра, но и классическим греческим интерьером и экстерьером:
Римляне взяли у греков не только искусство, но и образование, а также другие вещи. Это тем более удивительно, что они обычно не уделяли большого внимания культурам покорённых народов (за исключением, может быть, Египта). Взять бы позаимствовать что-то от этрусков, например. Но нет, они берут культуру на чужом языке с чужой историей и внедряют в свои традиции. Казалось бы, победитель должен навязать свои традиции побеждённому. Но произошло обратное.
Римляне взяли себе греческий театр, начав писать пьесы на греческом по греческим же сюжетам. Ливий Андроник, Теренций, Плавт – все они писали по греческим образцам. Ливий же перевёл на латинский «Одиссею» Гомера. Можно было вполне понять перевод отдельных шедевров. Но перевести практически весь культурный канон – это было из ряда вон выходящим. Ошибочная идея о естественном культурном развитии от Греции к Риму – результат успешного культурного заимствования. Конечно, были римляне, отвергающие греческое влияние в пользу родного канона. Но многие, чувствую ностальгию по своему, не упускали возможности приобщиться к сокровищам чужой культуры.
Но вопрос о роли своей культуры и своего прошлого на фоне великолепия греков требовал прояснения. Нужно было как-то связать Рим с Элладой. Это удалось великому Вергилию. Рим нуждался в своём эпосе, и он получил его. В качестве примера были взяты великие поэмы Гомера. Вергилий опоздал на несколько веков, но в этом было и преимущество выбора. Его герой странствовал по миру, подобно Одиссею, и сражался, как Агамемнон. Вернее, сражался против Агамемнона: Эней был троянцем из Илиады. Вергилий продлил сюжет Гомера, рассказав, что случилось потом, когда троянский царь отправился морем на запад, оставив за спиной дымящиеся руины родного города. Он пришёл в Италию, в Рим. Так, подобно Платону, Вергилий создал поддельную предысторию для своей культуры. Он был, кстати, не единственным, кто «отправил» Энея в Рим. Свою генеалогию к Энею возводил и император Август, и другие патриции. Так, соединившись с греками, удалось и сохранить дистанцию. Победители в Троянской войне стали свидетелями возникновения новой империи.
Сегодня мы восхищаемся Римом, его государством, армией и сооружениями. Но самое знаменательное его наследие – это искусство заимствования, когда страна брала всё лучшее и ставила себе на службу. Замечу, что это касается не только культуры, но и, например, военного искусства, где щит был взят у этрусков, а катапульта – у греков. Именно стремление учиться и достигать лучшего с использованием чужих знаний сделало империю великой.
Сюаньцзан вырос в культуре почитания древних текстов. Чтобы сделать карьеру в древнем Китае, необходимо было сдать экзамен на их знание. Система была выстроена для того, чтобы отобрать власть из рук военных и местных авторитетов. Результатом стало построение первой в мире образовательной меритократии. Конфуцианская классика породила культуру восхищения прошлым, а сам Конфуций восторгался прошлым из отвращения настоящим. Мы привыкли, конечно, к идее, что раньше всё было лучше, но этот мудрец сделал что-то иное. Он выбрал определённый исторический период в качестве идеала. Он походил на Платона, который тоже смотрел в прошлое для конфронтации с настоящим. Идея сработала и укоренилась. В седьмом веке молодая империя Тан росла и развивалась.
И всё же Сюаньцзану не было достаточно ни конфуцианской классики, ни эпохи писем, царившей в столице. Брат познакомил его с буддизмом, нашедшим дорогу в страну по пыльным трактам Великого Шёлкового пути. Надо сказать, что в те времена мобильность религий была редким делом, буддисты были своего рода первопроходцами. Помимо рассказов о дхарме, просветлении и Нирване, проповедники принесли в Китай важное новшество: монастырскую общину. Раздай имущество, сбрей волосы, поклянись соблюдать бедность и воздержание, живи за счёт подаяний – это было весьма ново для тогдашнего Китая. У буддизма нашлось много поклонников, и он стал частью местной культуры. Стал монахом и Сюаньцзан. Семь лет он прожил, практикуя медитацию, самоотречение и декламацию, а потом его потянуло на запад, на родину Будды.
Путь был долог и непрост. В те годы покинуть страну было преступлением, но пройти через Нефритовые ворота на западной границе ему помогли иноземные купцы. На нелёгком пути в Индию ему помогали буддистские общины в городах и оазисах. Он едва не погиб в пустыне, огибая Такла-Макан с севера. Огромное впечатление на него оказали статуи Будды вырезанные в скалах Афганистана, достигавшие высоты в 50 метров. Они сохранились до наших дней. Вернее до 2001 года, когда их взорвали талибы.
Путь был долог, но, в конце концов, он достиг страны Ашоки, о которой знал из книг. К его разочарованию, многое от былого великолепия буддизма там не сохранилось. Местные цари стирали надписи Ашоки, буддистские статуи, колонны и ступы разрушались. Главной целью паломника стал сбор древних рукописей.
Со временем в Индии развилось несколько разных традиций и школ буддизма. Сюаньцзану была знакома прежде всего махаяна с её древними идеями, и он старался собирать тексты этой школы, презрительно относясь к другим школам вроде хинаяны, и уж тем более к индуистским верованиям. Он посещал знаменитые монастыри и святые места, собирал ценные рукописи и статуи, а также другие товары, в том числе семена. Он вжился в эту страну, и индусы не понимали, почему его тянет обратно, в Китай. Он объяснил им терпеливо, что Китай – это чрезвычайно упорядоченная страна, управляемая добродетельными императорами. Там дети слушаются своих родителей, астрономы ведут свой совершенный календарь, а музыканты играют утончённую музыку. Там люди стараются сбалансировать Инь и Ян. И, конечно, он должен был должен был принести туда более точные источники для собратьев-буддистов. Ведь буддизм не должен быть привязан к Индии. Он был убеждён, что источники в форме рукописей и статуй могут быть трансплантированы на новом месте.
К сожалению, на обратном пути при переправе через бурный Инд, когда сам Сюаньцзан плыл на слоне, перевернулась лодка с его ценным грузом. Пришлось делать паузу и слать гонцов в монастыри с просьбой прислать ещё материал. Всё восстановить не удалось, но и с тем, что было, не было стыдно встать пред лицом императора. Он снова пересёк Гиндукуш на обратном пути и обогнул Такла-Макан уже с юга. В Поднебесной царил новый император, который милостиво отнёсся к великому путешественнику, предложив даже тому важный пост. Но у Сюаньцзана была своя миссия. Он попросил отпустить его в монастырь, чтобы там переводить привезённые тексты всю оставшуюся жизнь. Он вошёл в память потомков не только переводчиком, но и автором знаменитой книги путешествий. Они чтили его за одно, и за другое. Да, Китай высоко ценил переводчиков, возводя их в статус героев культуры.
Сюаньцзан привёз не только древнее знание, но и новость, что визиты в страну священных ландшафтов переоценены. Китайский буддизм мог процветать и не чувствовать себя ущербным, благодаря текстам и объектам, привезённым им. Впоследствии оказалось, что передача буддизма от одной культуры к другой спасло буддистскую мысль после того, как в Индии в течение столетий после путешествия знаменитого китайского пилигрима он стал приходить в упадок. Брахманы традиционного толка реформировали свою веру и смогли завоевать поддержку большинства населения, уведя их от буддизма. Затем последовали мусульманские завоевания. Новые правители, хоть и не запрещали буддизм, но уж точно не поддерживали. А на Дальнем Востоке буддизм продолжал цвести, по всему Китаю, в Корее, Японии. Это стало наследием Сюаньцзана. Его судьба – напоминание о том, что культура Китая не закрылась от мира Великой Стеной, а явилось значимым продуктом импорта.
Эти записки написала японская придворная дама Сэй-Сёнагон в десятом веке. Одна из историй рассказывает о находчивости японского правителя в его интеллектуальной дуэли с китайским, задававшим ему загадки. Эти загадки были сложны: определить, где верх у полена (бросить его в ручей), распознать пол змеи (пошевелить прутиком у хвоста) и продеть нить через лабиринт (привязать к муравью). Но японец справился и впечатлил китайца настолько, что тот не решился напасть.
Вообще-то, Китай и не собирался нападать на Японию, но одержимость китайской культурой при японском монаршем дворе была столь высока, что неудивительно было появление подобных историй. Если верить Запискам, Китаем было пропитано всё. Особенно поэзия. Япония адаптировала китайский поэтический канон, а также ритуалы и исторические записки в качестве основы для своей письменной культуры. Они писали китайскими иероглифами по китайскому формату, что означало знакомство членов двора с китайской литературной традицией. История про двух правителей ясно отображала высокомерие китайского императора и желание японцев продемонстрировать своё превосходство.
Данная ситуация была результатом столетий намеренной культурной дипломатии. Подобно отношениям Рима и Греции, японское отношение к Китаю было ещё одним примером полномасштабного культурного импорта, не зависящего от политики. И если римляне осуществили этот проект в частном порядке, в Японии это было делом государства.
Ярким примером этого стала жизнь монаха по имени Эннин. Его миссия в Китай готовилась годами. После высадки в Сужоу трудно было найти общий язык с местными. Помогли общие иероглифы. Гость общался с хозяевами письменно, кисточкой. Предметом особого интереса Эннина был буддизм, который в записках своих называл его просто Законом. Чтобы поглубже познакомиться с религиозным учением, он хотел посетить несколько монастырей. Это оказалось трудным делом: требовалось разрешение от государственных служащих. Он много месяцев боролся с китайской бюрократической машиной, но потерпел неудачу. В конце концов, он собрал рукописи, картины и прочий материал, положил это всё в кожаный сундук и погрузил на борт корабля, идущего назад в Японию. Корабль ушёл, а Эннин остался. Он решил достичь своей цели нелегальными методами. Тем, кто нашли его на берегу, он сказал, что он из Кореи. Когда обман обнаружился, он изменил свой рассказ, признавшись, что он из японской миссии, но простой монах и остался здесь по причине болезни.
В этом качестве он и достиг своей цели, побыв и в местном монастыре, и в буддистских центрах Утайшаня. Его поразили местные статуи Будды. Вообще-то буддистские художники поначалу не хотели изображать Будду, ограничиваясь знаменитым деревом, под которым он сидел, колесом дхармы и круглыми ступами. Но вскоре развилась сложная система изображения Просвещённого. Целью стало изобразить состояние отрешённости и тишины. Потому почти всегда Будда изображался в анфас, с полной симметрией и округлостью конечностей и расслабленными мышцами. Они пытались схватить то, что символизировал Будда: философию пустоты.
Эннин был углублён в познание религиозных канонов, как в стране изменилась политическая ситуация. В 840 году на трон взошёл новый император, который был даосист и не любил конкурентов-буддистов. Не любили их и конфуцианцы. Несмотря на то, что прошли сотни лет, и те, и другие не забыли, что буддизм – продукт культурного импорта. В 842 году были изданы первые антибуддистские указы. Начали закрываться монастыри, конфисковываться собственность и сжигаться рукописи. Эннин записывал происходящее, не скрывая эмоций и порой виня собратьев-буддистов в происходящем. Репрессии усиливались, разрушили все мелкие храмы, конфисковали всю собственность монастырей, расстригали монахов и разрушали скульптуры и картины. Только после этого Эннин признал действительное положение вещей. Добрались и до него, расстригли и отправили на родину. Ему пришлось уйти с пустыми руками. Всё, что он собирал восемь лет, она оставил. Прощаясь, дружелюбный чиновник сказал ему: «Буддизм в этой стране больше не существует. Но буддизм течёт на восток. Так говорилось с древних времён».
Так и получилось, что подробнейшим описанием практик разрушенных монастырей Утайшаня мы остались обязаны именно записям Эннина. Прошли годы, и, благодаря им, много монастырей смогли выстроить заново. Китайский администратор оказался прав: буддизм ушёл на восток.
В Японии тоже всё течёт, всё изменяется. Китайская культура вышла из моды ещё до того, как Сэй-Сёнагон закончила писать свои записки. Страна обрела культурную независимость и создала свою фонетическую письменность. Женщинам было позволено написание книг, не то, что в Китае. Одной из знаменитых писательниц стала и Сэй-Сёнагон. Но китайская культура в стране не исчезла, а оставалась важной точкой отсчёта. Подобно Риму, Япония говорит нам о том, что заимствование может быть ценным активом, обогащающим культуру, который может запустить соревнование и продвинуть дальше. Не стоило опасаться, что Эннин изменит лицо японского буддизма. Да, это так. Но со временем японское своеобразие проявилось во всей красе, дав дорогу новым формам искусства и богослужения. Достаточно вспомнить о прославленном Дзэне, который когда-то назывался Чань. У манги сегодня поклонники по всему миру, а ведь она – дальний потомок средневековых японских книг с богатыми иллюстрациями.
Не стоит переоценивать оригинальность искусства как сомнительный признак превосходства или обладания. Не надо забывать, что всё всегда откуда-то происходит. Оно выкопано, позаимствовано, перемещено, куплено, украдено, записано, скопировано и часто неправильно понято. Не столько важно, откуда это взяли, сколько – что мы с этим сделаем. Мы всего лишь посредники в непрестанном процессе культурной переработки. Никто не может владеть культурой. Её можно только лишь передать потомкам.
Интересная вещь – культура. Можно ли ею владеть? Не все одинаково отвечают на этот вопрос. Если да – то любое заимствование – это нехорошо. Так и говорят многие современные левые либералы, осуждающие тех, кто отважился одеть костюм индейца на карнавал или заплести негритянские косички. Американский литературный критик и философ Мартин Пухнер мыслит иначе. Подражать и брать из других культур – это нормально. Человечество издавна этим занималось. Об этом рассказывает свежая книга Пухнера.
Мы как биологический вид подвержены процессу дарвиновой эволюции. Но есть ещё одна эволюция, в которую мы включены: эволюция культурная. Она основана на способности передачи навыков и информации от человека к человеку. Внешне мы при этом не меняемся, но внутренне – вполне. Передавая от одного к другому, мы накапливаем, храним и делимся знаниями. Однако, случись прерваться линии передачи – знание окажется потерянным. Его придётся восстанавливать с нуля. Потому взгляд в прошлое – чрезвычайно полезен, потому что укрепляет нашу связь с предками, которым есть что сказать. Поняв прошлое или даже попытавшись возродить его, можно совершить революцию в настоящем, можно создать что-то новое.
Пухнер рассказывает в своей книге о бесконечном круге хранения, утери и восстановления культуры. Ещё одним драматическим моментом является взаимодействие культур при столкновении, будь это война, коммерция или путешествия. Это взаимодействие тоже даёт шанс на появление чего-то нового. Автор напоминает нам:
Культура – это не имущество, а что-то, что мы передаём другим для использования по-своему, культура – широкий проект переработки, в котором восстанавливаются маленькие фрагменты из прошлого, чтобы создать новые и удивительные способы создание значения.
В декабре 1912 года бригадир из немецкой экспедиции археологов Мухаммед эс-Сенусси извлёк на свет Божий великолепно сохранившийся бюст египетской царицы. На него смотрело лицо удивительной симметрии и красоты. Были немножко повреждены уши, и не хватало одного глаза. И не было подписи. Потребовались годы, чтобы выяснить, кого изображал бюст из пыльной Амарны: супругу фараона Аменхотепа IV Нефертити. Это было непросто: ни она, ни её муж не присутствовали в списках фараонов, которые из века в век велись египетскими жрецами.
Не стоит считать, что этот прелестный бюст был точным образом царицы. Нефертити могла выглядеть совсем по-другому. Египетская живопись и скульптура не были натуралистичны, а служили абстрактной системой визуального сообщения. Стоит хотя бы вспомнить об иероглифах, которые были стандартизованными символами для обозначения идей и комбинаций звуков.
Не стоит считать, что этот прелестный бюст был точным образом царицы. Нефертити могла выглядеть совсем по-другому. Египетская живопись и скульптура не были натуралистичны, а служили абстрактной системой визуального сообщения. Стоит хотя бы вспомнить об иероглифах, которые были стандартизованными символами для обозначения идей и комбинаций звуков.
С ранней древности египтяне пытались прикоснуться к вечности. Они складывали в погребальных камерах всё, что может пригодиться покойному в будущем, начиная с еды и заканчивая обнажёнными девушками. А также мумифицировали самого покойного. Отец Аменхотепа IV поклонялся прошлому и преемственности, как все египтяне, но сын его, женившись на Нефертити и вступив на трон, решил порвать с традицией. Он стал пренебрегать культом бога его предков Амона в пользу Атона – солнечного диска. В принципе, предпочтение одного божества перед другим – не бог уж весть какая редкость в Египте. Но Нефертити с супругом пришли к мнению, что все боги, за исключением Атона, не имеют значения.
Инерцию общества трудно преодолеть даже фараону. Пришлось оставить позади столицу Фивы с её старыми храмами и построить в пустыне новый город – Ахетатон, то есть горизонт Солнца. На этом месте и выросла впоследствии Амарна. И если раньше подражание вечным образцам было родовой чертой египтян, то в новом городе, выстроенном вокруг храма Атона, в почёте было новаторство и слом традиций. Чтобы закончить революцию, фараон сменил имя, назвавшись Эхнатоном: «полезным для Атона».
Революция закончилась почти так же внезапно, как и началась. Супруги увлеклись новым городом, его архитектурой и богослужениями, не уделяя достаточно внимания империи. Соседи стали давить на вассалов, старые враги из Фив воспользовались ситуацией. А потом началась эпидемия, которая не пощадила, ни нового города, ни самого фараона. Последовало два коротких правления его наследников, пока власть не перешла к несовершеннолетнему сыну Эхнатона Тутанхатону («живое воплощение Атона»). Регентом был высокопоставленный писец и администратор Ай. Целью стало обеспечение стабильности, которая потребовала отмены революционных нововведений отца. Тутанхатон стал Тутанамоном. Столица переехала обратно в Фивы, а старый город постепенно пришёл в упадок. Фараонский скульптор Тутмос бережно сложил перед переездом то ненужное, что не стоило тащить с собой в Фивы, в отдельную комнату и запечатал её. Пройдут тысячелетия – и археологи достанут из пыли бюст царицы и распечатают нетронутую гробницу Тутанхамона. Забвение – лучший консерватор для артефактов.
Но до этого монотеизм найдёт своих подражателей в лице хананейских пастухов. Их поводыри – Иосиф и Моисей – провели значительную часть своей жизни в Египте. Вряд ли они что-то знали об Эхнатоне: имя мятежного фараона оказалось стёрто со стен, а сам он был известен потомкам как «преступник из Амарны». Что уж говорить о его религиозном эксперименте. Но определённые параллели в религии можно проследить. Как там было на скрижалях?
Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.
Сегодня мы уделяем Эхнатону и его короткой революции столько внимания потому, что сами живём в мире, сформированном монотеизмом. Этот эпизод напоминает нам о том, что прошлое – не данность, которую можно открыть или отвергнуть. Оно – предмет непрестанной борьбы. Нефертити и Эхнатон оставили Амона, их наследники оставили в запустении свежевыстроенный Ахетатон. Новатор стал преступником, и обратно. Наше прошлое – объект неустанного пересмотра под диктовку наших потребностей и предрассудков.
Египетские жрецы Изиды смеялись над Солоном, говоря, что греки – это дети, не помнящие прошлого. В принципе, они были не так уж неправы: пользуясь стабильным окружением, Египет создал весьма долговечную культуру. В сравнении с ним Греция действительно напоминала ребёнка. Её мифы и легенды передавались устно, потому не удивляет, что представители культуры, основанной на письменности, смотрели на греческие традиции свысока. Но время шло, греки быстро учились и переняли у финикийцев фонетический алфавит, овладеть которым было куда легче, чем иероглифами. Наступила эра массовой грамотности.
Беседа Солона со жрецами известна нам из диалога Платона. Скорее всего, её и не было вовсе. Что интересно: Платон вкладывает в уста египтян «настоящую» долгую историю Эллады и её борьбы против Атлантиды много тысяч лет назад. Однако что может быть не так с культурой непрестанной юности? Платону она была не нужна. Он использовал своё восхищение Египтом для того, чтобы атаковать свою собственную культуру.
Греки издавна любили попеть и потанцевать на дионисиях. Со временем религия стала утрачивать роль в этих фестивалях. Пьесы стало возможно смотреть вне этого контекста, и из этого постепенно родился театр – адаптируемая и переносимая форма искусства. Здесь помогла и письменность. В молодости Платон заведовал театральным хором – это была завидная по тем временам должность. Он даже написал свою первую трагедию для постановки. Но его намерениям суждено было измениться.
Случайно он натолкнулся на группу людей, оживлённо дискутировавших с Сократом. Этот ходивший босиком сын скульптора и повивальной бабки подвергал всё сомнению, даже таких авторитетов, как Гомер. Подумаешь – записал легенды. Это ведь не значит, что всё это правда. Хуже всех досталось от критики Сократа театру. Мыслитель был озабочен властью этого искусства над неокрепшими душами граждан, не доверял актёрам-притворщикам и считал театр пространством чистой иллюзии, придуманной автором в своих материальных интересах.
Платон был очарован. Перед ним встал выбор: театр или философия. Он выбрал второе, сжёг свою пьесу и присоединился к Сократу в его уничтожающей критике всего, в том числе любимого прежде театра, а также демократии. Последнюю было за что критиковать. Особенно после того, как самого Сократа афинский демос осудил на смерть. Платон-драматург понял, что смерть учителя сделает его трагическим героем философии. Вместо трагедий, он писал свои знаменитые Диалоги о беседах с Сократом, который продолжил критиковать всё и вся уже пером своих учеников. В этой критике досталось даже письменности, которую Платон упрекал в расхолаживании памяти людей. Критиковалась вся реальность, что привело философа к идее мира чистых форм, чьей бледной тенью является всё, что нас окружает.
Несмотря на критику театра, диалоги Платона дожили до наших дней вместе с трагедиями Эсхила и комедиями Аристофана. Их жизнь продлила массовая грамотность, запустившая широкую циркуляцию этих произведений. Выжить идеям древних помог и другой механизм: имитация последующими поколениями, вдохновлёнными деяниями предков. Передача идей из уст в уста, то есть образование, полагалась не столько на камень или папирус, сколько на большое количество их носителей. Для этих целей Платон создал философскую школу в оливковой роще – Академию.
Это был хороший урок для египетских жрецов, идеи которых оказались забыты. Александрийская библиотека сгорела, многие тексты были утрачены, но идеи продолжили жить в головах потомков. Тысячелетия спустя, мыслители создавали свои утопические образы по примеру Атлантиды, а фантасты вспоминали о Платоне, рисуя своё воображаемое будущее. Или настоящее? Что есть наша жизнь – объективная действительность или лишь компьютерная симуляция? Обо всём этом Платону было что рассказать.
Фируз-шах Туглак любил поохотиться у подножий Гималаев. Однажды он натолкнулся там на внушительную колонну из песчаника, выдающуюся на четырехэтажную высоту в небо. Она не выходила из него из головы после возвращения обратно в Фирузабад (сегодня Дели). Кто её воздвиг? И что делать с этим наследием прошлого? Султан решил не разрушать колонну, а доставить к себе. По тем временам, это было блестящее достижение: она ехала на повозке с 42 колёсами, каждое из которых тянуло две сотни работников. Потом целая флотилия барж везла колонну вниз по Джамне, а затем тысячи работников водружали её рядом с дворцом султана. Там она и стоит уже девятую сотню лет.
Колонна была исписана символами неизвестной письменности. Султан был не первым, на кого оказали впечатление древние письмена. За семь столетий до него китайский монах Сюаньцзан тоже заинтересовался ими. У него было преимущество во времени, потому он смог узнать из буддийской легенды, что её поставил легендарный император Маурьев Ашока за шестнадцать столетий до султана. Его обратил в буддизм один из монахов, после чего император старался продвигать эту религию в своём царстве.
Надписи удалось прочитать лишь в XIX веке. В них Ашока представлял себя просвещённым монархом, который делал упор на моральные ценности, счастье, добрые дела и правду и прославлял дхарму. В то далёкое время Ашока представил социальную программу, распространявшуюся на все касты, и даже на животных. При этом он не был столь радикальным, сделав уступки: он написал, что нужно стараться избегать ненужного (а не всего) страдания и убийства определённых (а не любых) животных. Однако ясно было то, что за соблюдением дхармы стояла мощь всего государства. Своё видение Ашока выражал в указах, которые и писал на колоннах и придорожных скалах. Колонны ставились в стратегических местах – там, где должна царить дхарма.
Надо сказать, что индусы строили в основном из дерева и земли. Идею воздвигнуть колонны из камня Ашока взял, по-видимому, у персидских путешественников и купцов: Персеполь славился своими колоннами, некоторые из которых достигали двадцати метров в высоту. По примеру персов, верх колонн Ашоки украшали изображения животных. Вот такие:
Надписи на колоннах Ашоки порой вызывают удивление: где ещё император раскаивался за причинение страданий во время своих успешных военных кампаний? Удивляет и личный тон посланий Ашоки. Если Нефертити изменила верования правящего класса, то он хотел изменить сердца и умы своих подданных. Он пытался изменить то, как они думают и как живут, и для этого говорил с ними напрямую. Безуспешно, как оказалось.
Трудно было это сделать в стране, с незапамятных времён полагающейся на устное предание. Из уст в уста передавались веды, дошедшие до наших дней. Из уст в уста передавались предания о Будде. Со временем появились и системы письма. От арамейского происходило забытое кхарошти, которым Ашока записал два из своих указов. Но более известен стал брахми, на который повлияло греческое письмо, принесённое в Индию Александром Македонским. На брахми выбиты и письмена, поразившие средневекового султана. Ашока проводил гибкую политику и поставил даже пару колонн с греческими переводами там, где жило много греков. Конечно, мало кто мог тогда прочитать царские указы. Для простого народа проблема была решена регулярным чтением указов вслух специальными глашатаями.
Так в результате креативной переработки император скомбинировал индийское прошлое с достижениями Персии и Греции для того, чтобы создать что-то новое. Прошли века – и Фируз-шах приспособил творение Ашоки для своих целей.
Ашока пытался распространить дхарму на запад, в Персию и Грецию. Успеха он не добился. Вместо этого буддизм торжествующе пошёл на восток – в Китай, Корею, Японию, Юго-Восточную Азию. Слово Будды распространяли монахи, путешествующие по Великому Шёлковому Пути.
Древний император надеялся, что его послание, высеченное в камне, сохранится в умах потомков дольше, чем при устной передаче. Увы, он недооценил важность того, что мало написать. Нужно ещё построить школы, в которых бы учились потенциальные читатели его посланий. Со временем надписи Ашоки стали нечитаемы, и лишь та самая передача знаний из уст в уста сохранила связь между ним и его колоннами. Но что напишешь пером – не вырубишь топором. В тридцатых годах XIX века англичане стали изучать культуру покоряемой ими страны, чтобы более эффективно править. Усилиями Джеймса Принсепа и других лингвистов брахми был декодирован.
В ретроспективе мы понимаем, что многое в нашем культурном развитии включает в себя прерывания, непонимание, заимствование и воровство в процессе открытия для себя прошлого и использования его для своих целей. Об этом нам говорит история удивительного монарха и его колонн, которые были воздвигнуты, покинуты, не поняты, забыты, открыты снова, перемещены и, наконец, расшифрованы.
Многие из нас восхищаются государством, его силой и достижениями. Но что такое государство? В своё время мой учитель истории дал неожиданный для меня ответ на этот вопрос: государство – это сила, которая держит в повиновении народ. Прошли годы, и сегодня я снова убеждаюсь в мудрости нашего «историка». Более того, эта сила извлекает ресурсы не только из народа, но и из природы. Об этом пишет американский антрополог, профессор Йельского университета Джеймс Скотт.
Книга вышла уже сравнительно давно, в 2017 году и была переведена на русский язык. Я ограничусь лишь перечислением основных идей.
Историю геологической эпохи антропоцена, или века людей, кто-то исчисляет с начала освоения атомной энергии. Кто-то предлагает начать с Промышленной революции, когда ископаемые источники энергии стали ощутимо влиять на экологию планеты или с использования современных строительных технологий. Автор предлагает смотреть намного глубже в историю. Потому что давным-давно наши предки получили в свои руки инструмент, радикально изменивший природу всюду, где они жили. Это – огонь. Это было давно, задолго до появления Homo sapiens: как минимум 400 тысяч лет назад. Эту эпоху автор называет «узким» антропоценом, потому что слишком мало было население. Десять тысяч лет до нашей эры нас было всего каких-то пару-тройку миллионов на всю планету. Шесть тысяч лет до нашей эры появилось ещё одно мощное средство воздействия на окружающую среду: государство.
Как мы дошли до такой жизни в плотном окружении одомашненных животных и растений, а также себе подобных – сложный и интересный вопрос. Если широко взглянуть на вещи, государство не является ни данностью, ни естественным порядком вещей. Сапиенсы появились около 200 тысяч лет назад, из Африки вышли около 60 тысяч лет назад, а культивировать растения начали 12 тысяч лет назад. Всё это время мы жили в маленьких кочевых общинах охотников-собирателей. И продолжали так жить ещё как минимум 4 тысячи лет уже после изобретения сельского хозяйства! Эта «дыра» во времени – серьёзная проблема для теоретиков, которые вписывают образование государства как неизбежную форму организации общества по мере появления культурных растений и оседлости.
Трудно привыкать к картине мира без неуклонного прогресса и цивилизаций. Эта картина рисовалась уже идеологами первых государств, которые, будучи новыми и мощными обществами, старались как можно более явно выделиться на фоне остальных. Посмотрите на практически любое аграрное общество – и увидите прославление превосходства фермеров со всей прилагающейся мифологией.
На самом деле нет ничего особенно привлекательного в жизни крестьянина в сравнении с вольным охотником. История даёт нам достаточно свидетельств того, как кочевники сопротивлялись принуждению к оседлой жизни, не желая ни болезней, ни притеснений, с ней связанных. Индейцев удалось загнать в резервации только военной силой. Кочевники прекрасно могут взаимодействовать с цивилизацией, не входя в её состав. И всё же всё новым поколениям рассказывают в школе о прогрессе, переделывающем охотников и собирателей в крестьян. При этом подразумевается, что этот переход дал скачок в благосостоянии: больше еды, больше свободного времени, дольше жизнь, и дом с благами цивилизации. На деле оседлая жизнь имеет и серьёзные недостатки.
Появление поселений трудно связать с агротехнологиями. В южном Междуречье люди тысячами лет жили на одном месте без того, чтобы заниматься сельским хозяйством. Известна и обратная ситуация, когда люди высаживали растения и собирали урожай, не переставая кочевать. Сам момент начала доместикации растений и животных трудноуловим. Ботаники пытались выделить этот момент появлением растений с нехрупким стеблем, но нет, они появились задолго после начала культивации зерновых. Спорными оказались и находки скелетов домашних овец и коз. В любом случае ясно, что процесс одомашнивания был плавным и длительным – кое-где до трёх тысяч лет.
Наш взгляд в прошлое неизбежно упирается в великие древние цивилизации. Между тем, как в географическом и демографическом смысле они были крошечными, утопая в широком море варваров. Подавляющее большинство народов жило вне пределов государств с их налогами и принуждением. Даже четыре тысячелетия назад треть глобуса всё ещё была оккупирована охотниками, собирателями и прочими кочевниками. Если исчислять однозначную гегемонию государств с семнадцатого столетия, то этот период составит всего две третьих процента времени существования нашего биологического вида. Более того, все эти вавилоны, фивы и теотиуаканы вряд ли были Левиафанами продолжительное время: все империи склонны к распаду, и «тёмные века» были скорее правилом, чем исключением. Греки даже умудрились потерять письменность после заката Микен. Кое-где на нашей планете сила государства была ограничена временами года. Когда в Юго-Восточной Азии шли муссонные дожди, например, власть правителя не распространялась намного шире дворцовых стен. Будучи окружено морем варваров, население древних империй часто не стремилось сидеть в своих стенах, а с готовностью мигрировало в это море.
Государство не появляется на ровном месте. Для этого нужна подходящая территория с подходящими ресурсами. Ресурсов у нас маловато, но создавать их нам помогает огонь, приручённый нашими далёкими предками Homo erectus. С его помощью мы расчищаем ландшафт для нужных нам культур и готовим пищу для нашего большого мозга и короткого кишечника. Процесс концентрации ускорила доместикация злаковых, особенно пшеницы и ячменя. Культурные растения эволюционировали вместе с человеком, получив крупные плоды, определённое время урожая и пригодность к молотьбе. Они могли высаживаться рядом с хозяйством и представляли собой надёжный источник белков и калорий, как и домашний скот, который получил свои отличительные черты: быстрое размножение, способность к жизни в тесноте, послушание, мясо, молоко или шерсть.
Это всё не привело автоматически к оседлой жизни, но создало необходимую концентрацию продовольствия и населения, особенно в подходящей местности: богатой увлажнённой равнине с плодородными почвами. Однако, живя в таком раю, мало кто захочет превратиться в трудягу-крестьянина, который гнёт спину от зари и до зари. Куда лучше и интереснее охотнику на приволье. Доместикации подвергся, в конечном счёте, и сам человек, вернее лишь те, кого заставили вести монотонную жизнь в стеснённых условиях при постоянном риске заболеть какой-нибудь гадостью. Почти ясно, что многие ранние государства развалились именно в результате эпидемий.
В ходе своего повествования автор обращает внимание читателя на то обстоятельство, что практически все классические государства базировались на тех или иных злаках, включая просо. Истории не известны ни ямсовые, ни бататовые государства.
Скотт выдвигает гипотезу, что государство могло образоваться лишь тогда, когда у налогового инспектора был хороший шанс конфисковать часть урожая либо на корню, либо в закромах. Для этого этот урожай должен быть не в земле и вызревать примерно в одно время. При этом других альтернатив у крестьянина быть не должно. А то он ведь перестанет заниматься столь малоприбыльным бизнесом. Замечу: подозрительным образом автор замалчивает наличие «картофельной» империи инков.
Хоть государство не изобрело ирригацию, оно продвигало её как средство расширения базы своей власти. Оно продолжало «приручать» крестьян, заставляя их рыть каналы и осваивать новые территории. В результате был создан чёткий типовой ландшафт зерновых культур с большим населением, пригодным для подневольного труда, мобилизации и, конечно, выращивания урожая. Впервые это случилось в Междуречье.
Если автор прав, то роль принуждения ставит под вопрос теории общественного договора Гоббса, Локка и их последователей. Никакой это не магнит гражданского мира, общественного порядка и свободы от страха. Это сила. Сила, которая держит в повиновении народ. Всё, как говорил мой учитель истории. Эта сила была не всемогущей, и многие империи пали под ударами экологии, политической нестабильности и эпидемий. Причём падение было явно не результатом недостатка применения силы. Чего-чего, а принуждения у древних хватало. Вспомним хотя бы Древние Грецию и Рим, большинство населения которых составляли рабы. Кстати, ещё не до конца ясно, для чего построили Великую Китайскую Стену: для защиты от набегов или для удержания своих граждан в пределах империи.
Ранним государствам была присуща хрупкость, происходящая из присущей им агроэкологии. Гражданская война, вторжение соседей, засуха или наводнение могли быстро положить конец новой державе. К этому добавились новые факторы, порождённые самим государством: распространение болезней вследствие скученного проживания людей и животных и выращивания монокультур, сведение лесов и эрозия почв из-за интенсивного земледелия.
Впрочем, развал государства – это не всегда плохо. Жить без царя и князей вполне можно. Варварам привольно жилось у границ империй. Они дополняли государства и торговали с ними ресурсами. Ну и иногда грабили столь удобную цель. Берберская пословица гласит:
Наше сельское хозяйство – это совершение набегов.
Варвары торговали и живым товаром, а также охотно нанимались пограбить других. И тем самым серьёзно посодействовали закату своего краткого золотого века.
Из книги Скотта нам становится ясно: не так хорошо государство, как его малюют воспеватели. Видно, что автору близки анархисты Уэнгроу и Гребер, которые, кстати, на него ссылаются в своей книге. Мне не хватило ответа на логичный вопрос, который вытекает из этого: если государство так плохо для людей, почему оно добилось господства на планете? Ответ очевиден: по причине своей эффективности. Автор рассказывает о том, что государство поощряло технические нововведения, способствующие расширению базы своей власти, например, ирригацию. Но ирригация – это благо, которое идёт на пользу не только царям с королями. Именно поощрение технических инноваций и нацеленность на эффективность составляет силу государств. Можно вести прекрасную и насыщенную жизнь в лесу, но скольких охотников может прокормить один гектар? То-то. Потому я считаю современных анархистов утопистами, которые проповедуют жизнь после смерти. Жизнь малого числа счастливчиков, которые смогут остаться в живых после массового вымирания при развале государства. Лично я не питаю слишком больших надежд попасть в число таких избранных, и потому предпочитаю жить в государстве, несмотря на все его неудобства.
Крах системы социализма заставил многих усомниться в марксизме, который и на науку-то в позитивистском её смысле не тянет. Ведь марксисты не формулируют гипотез и не делают экспериментов в целях предсказания. Автор называет марксизм общественной наукой, которая объясняет события глубинными причинами. В этом он имеет большую объяснительную силу, чем буржуазные науки, потому что имеет дело с императивами классовой борьбы и политэкономии. Объявить марксизм «устаревшим» можно будет лишь тогда, когда отменят капитализм, а не социализм.
Постулаты, на которых базируется марксизм, прочны и весомы. Для того, чтобы жить, человек должен произвести хлеб насущный. Должен работать. Труд, таким образом, является основным условием существования. Посредством труда человек не только добывает пропитание, но и организовывает материальную и культурную жизнь общества. Если буржуазные учёные ставят во главу угла созидающую роль капитала, то марксисты считают, что капитал ничего не создаёт. Создаёт труд, плоды которого присваиваются одними в ущерб другим. Автор считает, что теория просачивания не работает: накопление богатства сопровождается ростом нищеты.
Консервативные идеологи защищают капитализм как систему, сохраняющую культуру и традиционные ценности. Но это не верно. Органические социальные связи разрываются, общество атомизируется глобальным капиталом. У Большого Капитала нет иных обязательств, кроме накопления. Ему не нужны нации, культуры или народы.
Да, определённые предсказания Маркса не сбылись. Однако Паренти призывает отличать Маркса-мечтателя от Маркса-экономиста. Последнему многое удалось объяснить и предсказать: бизнес-циклы, концентрацию капитала, рост пролетариата и пролетарскую революцию. Правда, последняя не стала реальностью в развитых странах. Уже сам Маркс при жизни начал высказывать сомнения в ней. Он недооценил способность капиталистического государства создавать институты, разбавляющие и отвлекающие волю угнетаемых, снижающие стимул бунтовать посредством реформ. Революции случились в аграрных странах на периферии. И всё же народная борьба и сопротивление не прекратились во всём мире. В этом Маркс по-прежнему прав.
Убеждение Маркса о росте нищеты по мере концентрации капитала в двадцатом веке не оправдалось. Однако, начиная с Рейгана, доля национальная дохода, приходящаяся на трудящихся, снижается. К девяностым годам обнищание среднего и рабочего классов, включая мелких предпринимателей, становится очевидным во многих странах.
Марксизм не устарел. Системная экспроприация труда капиталом в целях роста никуда не делась. Структура общества и классовый порядок по-прежнему определяют наше поведение во многих отношениях. По мере углубления классовых противоречий расизм становится всё более важным фактором классовой борьбы. Общественные институты, как и раньше, формируются классовыми интересами, важнейшие из которых служат большому бизнесу.
Но «традиционные» социологи предпочитают закрывать глаза на реалии классовой борьбы. Отношения с Третьим миром они называют «взаимозависимостью», а не эксплуатацией ресурсов с целью обогащения верхов. Соединённые Штаты в их глазах держатся на общих ценностях, а не на доминировании одних над другими. Фрагментация власти для них – плюрализм, а не её прикарманивание. Массовая пропаганда существующего порядка вещей – народное образование. Всё это – не критический анализ, а поверхностное объяснение.
Нужно учиться пользоваться словом «почему». Это трудно в условиях установленного доминирующими властями табу на «неподобающее» восприятие и толкование событий. Людей учат избегать мыслить критически по отношению к этим властям. Марксисты, которые стремятся зрить в корень, представляют угрозу. Их пинают и порочат любыми способами. Их называют утопистами, в то время, как большинство из них не мечтает о коммунизме, а просто хотят сделать жизнь лучше. Марксизм остаётся современным до тех пор, пока мы требуем объяснений неравенству, рецессиям, безработице и безразличию властей. Он будет жить, пока объясняет то, что происходит. Это он делает хорошо.
Понятие «класса» сознательно избегается очень многими авторами, в том числе из левого лагеря. В то же время верхи общества очень хорошо понимают свои интересы и демонстрируют поразительную сплочённость при защите своей власти, собственности, привилегий и прибылей. При этом им не нравится, когда их самих называют «правящим классом». Они пытаются создать впечатление, что не существуют (как класс). Тех, кто настаивает на этом, обзывают конспирологами. Нелюбимое слово «класс» допустимо лишь как обозначение аморфной «средней» части общества, причём критерием служат не трудовые отношения, а благосостояние.
Этот процесс сознательного затуманивания обеспечивается идеологией, которая отрицает классовые различия, называя (почти) всех – средним классом. Общественные институты и культура по этой идеологии – автономные образования (ничего, что в органах управления сидят ставленники элит). Природа, а не несправедливые действия, разделила людей на богатых и бедных.
Отрицают классовую борьбу и современные левые «культурологи» в их борьбе за равноправие (и я бы добавил – собственные привилегии) для разнообразных социальных групп: женщин, чёрных, ЛГБТ и так далее. Их автор называет ABC-теоретиками (anything but class – что угодно, только не класс). Они рассказывают про раннего и позднего Маркса, который в ходе жизни трансформировался из гуманиста в догматика. Они любят приплетать к своим рассуждениям Антонио Грамши, хотя тот был и ленинистом, и революционером. Они, подобно буржуазным «классикам», не видят класс основой общественного порядка. Тогда как ничто так не определяет общественный порядок при капитализма, как отношение к средствам производства: или ты владеешь ими, или ты вынужден продавать свой труд. Вместо того, чтобы признать это, ABC-теоретики хватаются за целый набор групп идентичностей, сконцентрированных вокруг этносов, гендеров, культуры и образа жизни. В результате протестное движение дробится, несмотря на общность интересов и одного на всех классового врага.
Классовая борьба – не миф, пусть американские рабочие и не выходят на баррикады. Они отвечают другими способами, когда попирают их права. Богатство и власть некоторых достигаются за счёт остальных (включая окружающую среду), и когда кто-то начинает протестовать против несправедливости, их протесты выставляются как потрясение устоев всего общества. Помимо системной необходимости накопления капитала, капиталистом движет всепоглощающая жадность, которая не знает моральных препон. Этот порок приводит к тому, что человек в своём стремлении вредит даже самому себе.
Упор капитализма на эксплуатацию и экспансию не оставляет в стороне природу, которая превращается в товар, а товар – в капитал. Накопление капитала рушит экологию планеты. За экологическим кризисом скрывается реальность классовых интересов и власти. Корпоративные лоббисты не жалеют сил на продавливание нужных заказчику законов. А заказчик, хоть и живёт на той же самой планете, сможет и еду для себя выбрать, и переехать туда, где воздух почище, а климат помягче. Что будет потом – его не так интересует, и если прибыли будут под угрозой – он выступит против экологически устойчивых методов производства. Единственная надежда автора – на информированное и мобилизованное общество.
Прошло два десятка лет, и часть мировой капиталистической элиты всё-таки озаботилась сохранением климата. Сегодня они выступают в Давосе и пророчат миру дивное будущее после Великой Перезагрузки. В этом будущем ни у кого ничего не будет, но все буду счастливы. Кто же будет вкалывать? Роботы, наверное. Одним словом, готовят население к грядущему снижению благосостояния для того, чтобы сохранить климат. Сами они, конечно, не собираются входить в число тех, у кого ничего не будет.
Полемика автора с ABC-теоретиками чрезвычайно интересна. Она отражает большую проблему марксистов: они ставят классовое сознание впереди всех других идентичностей. Вспомним, как гласит главный их лозунг: пролетарии всех стран – соединяйтесь! Он означает примат классового сознания над национальным. Но это не так. Человек имеет много идентичностей, согласно которым он группируется с разными людьми. Причём есть вещи, которые ему ближе других. Я не могу говорить за всех, но для большинства из нас культурная принадлежность важнее классовой. «Раса бьёт класс», как писал Майкл Антон в книге Против Великой Перезагрузки.
Именно поэтому социал-демократы разбежались под национальные знамёна, как только началась Первая мировая. Именно поэтому не смогут ABC-теоретики задурить голову народам своими воук-теориями. Именно поэтому Великая Перезагрузка не случится. Все побегут под свои национальные знамёна. Уже в который раз. Но жизнь от этого лучше не станет. Вернее, станет, но лишь для выживших. Об этом нас предупреждал автор в первой главе про чернорубашечников. Спасибо ему за это.
Реставрация капитализма в странах Восточного блока шла по-разному. В Европе старая система была ниспровергнута, в Китае частный капитал стал проникать постепенно, изнутри. Ельцинские реформаторы утверждали, что свободный рынок не мог быть установлен демократическими средствами. Спустя неделю после августовского путча «Вашингтон Пост» с восторгом написала, что его поражение стало триумфом для советского имущего класса. А может, по словам Кагарлицкого, и не было вовсе никакого путча? А настоящий путч был совершён самим Ельциным, который демонтировал Советский Союз, воспользовавшись поводом? В конце 1993 года Ельцин, столкнувшийся с народным сопротивлением его жёсткой рыночной политике, пошёл ещё дальше, разогнав Верховный Совет и расстреляв Белый Дом из танков. Была написана новая Конституция, получившая поддержку на референдуме. Вот только комиссия, назначенная самим же Ельциным, пришла к выводу, что участие приняло всего 46% избирателей. Маловато будет. Этот «демократ» дважды закрывал газету «Правда». Сначала он поднял за облака аренду помещения, а затем и вовсе конфисковал здания и оборудование. Подобными методами была разгромлена вся коммунистическая пресса и установлен контроль над средствами массовой информации. Вот такая демократия.
В других частях бывшей системы социализма методы были похожи. Эстония устроила «свободные выборы», в которых было запрещено участвовать 42% населения. В Восточной Германии были захвачена недвижимость ПДС. В Грузии антикоммунист Гамсахурдия бросил в тюрьму своих политических соперников без суда и следствия.
Рыночные реформы оказались важнее демократии, которая сначала пригодилась реформаторам для того, чтобы свалить однопартийное правление коммунистов, а потом стала мешать насаждению рынка. Их толерантность стала пропадать, как в 1990 году в Болгарии, где победа на выборах коммунистов спровоцировала саботаж и прочие акции проигравших, вызвавшие в памяти худшие деяния ЦРУ. Похожие события происходили в Албании. Во всей Восточной Европе поднял голову антисемитизм. Некоторые страны потеряли независимость: ГДР, южный Йемен, Эфиопия. Развал и гражданская война настигли Югославию. Даже в Беларуси Лукашенко закрыл независимые СМИ и объявил оппозиционный парламент недееспособным. «Великий демократ» Гавел потребовал в 1992 году роспуска парламента, чтобы самому через указы продавливать «реформы». Главным приоритетом для него оставалась пропаганда антикоммунизма. В 1995 году он объявил, что «революция» против коммунизма будет не закончена до тех пор, пока всё не приватизируют. Его правительство ликвидировало имущество Социалистического Союза Молодёжи и отдало старым аристократам землю, принадлежавшую им до развала Австро-Венгрии в 1918 году. Разумеется, себя при этом Гавел не обидел. А на словах выступал борцом за права всех и каждого.
Бывшие страны социализма послужили материалом для колонизации западным капиталом. Подобно странам Третьего мира, они теряют рынки друг у друга. Транснациональные корпорации ринулись в Россию за сырьём. МВФ спасал финансы РФ кредитами, прописав в условиях горькую микстуру приватизации сельхозугодий и прочей госсобственности. С прибытием частного предпринимательства производство не выросло, как обещалось, а резко упало. Сотни самых привлекательных госпредприятий были приватизированы, в то время, как остальные оказались обезглавлены или сброшены в банкротство. Наглядным примером может быть судьба ЗиЛа, когда-то успешного союзного гиганта. Его производство упало со 130 до 13 тысяч грузовиков в год. В апреле 1996 года оставшиеся рабочие попросили правительство поставить завод снова под контроль государства. Увы, старые добрые времена не вернулись.
Снизился объём сельхозпроизводства. Новые частные фермеры имеют маленькие наделы и не могут расплатиться с кредитами, что приводит к потере ими земли. Когда-то Венгрия имела эффективную сельхозкооперацию. После приватизации к 1993 году производство упало на 40%. Похожая история случилась в Болгарии. В 1992 году литовское правительство конфисковало земли у колхозов в пользу прежних владельцев, оставив не у дел 70% сельчан. Итогом стало резкое падение производства на селе. В ГДР коллективные хозяйства были распущены в угоду фермеров Западной Германии, а фабрики, заводы и прочее имущество, стоимостью около двух триллионов долларов, пошли с молотка. Это стало крупнейшей экспроприацией общественного богатства частным капиталом в европейской истории.
Свобода рынка принесла свободные цены. Ну как свободные – это если монополиста на рынке нет, который бы их задрал по самое не хочу. А ещё инфляция! Нищие, сутенёры, наркоторговцы и прочие мошенники вышли на улицы. Драматически выросла безработица, бездомность, проституция, супружеские измены и насилие над детьми. Падение социализма принесло рост детской смертности и общей смертности в России, Болгарии, Венгрии и других странах. Ослаблены или разгромлены оказались профсоюзы, как результат – снижение оплачиваемых отпусков, пособий и других «плюшек» от работодателя. Реальный доход граждан упал до примерно трети доперестроечного уровня. Даже в тех странах, где коммунисты остались у власти, открытость частному предпринимательству усилила неравенство.
В то время, когда простой народ страдает, лакомые куски госсобственности уходят за бесценок в карман частнику. «Подмазанные» госчиновники на закупках платят двойную цену. Кроме коррупции, цветёт и организованная преступность. 80% предприятий платят за «крышу» преступным синдикатам (книга вышла в 1997 году). Десятки виднейших бизнесменов стали жертвами заказных убийств.
Набирает силу культурное разложение. Дотации на литературу и искусство сильно урезаны. Симфонические оркестры распускаются или играют лишь по случаю. Книги левой направленности убираются с полок магазинов и библиотек. В Германии 50 тысяч тонн литературы выкинули на свалку (побоялись сжигать). Прежде бесплатное и доступное образование стало дорогим удовольствием. Новая духовная пища поставляется кришнаитами, свидетелями Иеговы и прочими просветлёнными личностями. Средства массовой информации, столкнувшиеся с принудительной приватизацией, оказались вынуждены найти богатых спонсоров, рекламодателей или просить помощи у новых буржуазных правительств, чтобы выжить. Вследствие этого вся «левизна» из них испарилась. Этот процесс движения к прокапиталистической монополии западные СМИ называют демократизацией, ни больше, ни меньше.
Всё это ложится тяжёлым грузом на плечи самых слабых – женщин и детей. Женщины теряют социальную защиту, а дети – счастливое детство. Рыночный капитализм, «система, которая работает», принёс свободное падение экономики, финансовый грабёж, ухудшающиеся социальные условия и массовое страдание. Как результат, избиратели отдельных стран снова отдают голоса коммунистам. Однако вряд ли этот поворот что-то принесёт. Автор подчёркивает, что капитализм – это не просто экономическая система, но социальный строй. От него нельзя избавиться голосованием. Богатство нации, отношения собственности, право, финансы – всё уже фундаментально преобразовано. Ресурсы для потенциальных социальных программ растрачены и разграблены.
Реформаторы пытаются внушить, что всё это временно, потерпеть немножко – и будет лучше. Правда состоит в том, что целые народы пребывают в этом «временном» состоянии столетиями. Достаточно взглянуть на Латинскую Америку. Подобно Третьему миру, прежним соцстранам суждено оставаться в нищете неопределённое время, чтобы немногие привилегированные могли достичь всё большего изобилия за счёт остальных. Чтобы сохранить это положение вещей, корпоративный класс не пожалеет средств и усилий. Ноам Хомский писал, что «коллапс тирании» в Восточной Европе и России является поводом для радости для каждого, кто ценит свободу и человеческое достоинство. Что-то непохоже, что он оказался прав. В любом случае развал соцстран принёс колоссальную победу для глобального капитализма и империализма, в то время, как людское страдание лишь увеличилось, а освободительная революционная борьба во всём мире потерпела историческое поражение.
Прошли годы, и что мы видим? Мы видим, что автор был прав насчёт необратимого падения производства, но не в каждом случае. Есть страны, которые «не справились» c переходом к капитализму. У них производство стагнирует и падает, а население покидает страну. Прежде всего, это касается европейских стран. Есть те, кто выходит из положения за счёт природных богатств (Россия и Средняя Азия). И есть те, кто перешёл к капитализму без обнищания и прочих «вычетов», нарастив своё производство: в основном, это страны Дальнего Востока. Поэтому с автором в общем случае я согласиться не могу. При капитализме можно вытащить «счастливый билет».
Паренти живописал бедствия девяностых, не выяснив основательно, чем же они были вызваны. Почему так упало производство? У этого есть несколько причин, главными из которых являются разрыв хозяйственных связей и конкуренция на рынке. Страны бывшего соцлагеря были связаны между собой тысячами производственных цепочек. Политическая сепарация и развал финансовой системы из-за безграмотной экономической политики коммунистов повлекли за собой сепарацию хозяйственную. Упал и сбыт: бывшим госпредприятиям, которые не всегда отличались эффективностью, пришлось конкурировать с акулами глобального капитализма, которые в общем случае были более продвинуты технологически. Восточные немцы могли уже выбрать между своими трабантами и подержанными мерседесами и ауди. Выбор был предрешён, и следствие этого – потеря рабочих мест гражданами бывшей ГДР.
Проблема в том, что «счастливых билетов» при капитализме не хватает для всех. Беспощадные законы рынка приводят к концентрации капитала, при котором образуются острова благополучия в море нищеты. Тем не менее, нищета эта, скорее, относительная: даже бедные со временем богатеют. Но рост богатства опирается на рост экономики, который в наши дни уже упёрся в природные ограничения. Планета у нас одна, и на всех уже не хватает. А когда на всех не хватает – возникает желание переделить то, что есть. А когда делят – недалеко и до драки. Это, по сути, неизбежно. Другого выхода в условиях глобального имперского капитализма у нас нет.
При всей антикапиталистической риторике автора ему не стоит забывать: от социализма страны отказались сами. Их никто не завоёвывал. Почему? Наверное, что-то не работало так, как должно бы. Недостаткам социализма посвящена очередная глава в книге.
Начать с того, что централизованное планирование было слишком неповоротливо. Оно было необходимо для построения материальной базы социализма. Но потом стало задерживать техническое развитие и рост и оказалось неспособным обеспечить широкий спектр ширпотреба и услуг для населения. Вертикальное планирование сверху вниз душило инициативу на местах. Об этом жаловался Горбачёв на XXVIII съезде КПСС. Но мало жаловаться, нужно постараться объяснить причины этого явления. Их автор привёл восемь:
1. Инерция руководителей, боявшихся потерять свой пост в результате внедрения новых технологий.
2. Риск и инициатива не поощрялись.
3. Не всегда хватало средств для технического обновления.
4. Не было стимула производить качественную продукцию для кого-то. Главное – план по валу.
5. Хронический недостаток запчастей, на которые была занижена цена.
6. Занижена была цена и на сырьё, что приводило к неэффективному его использованию.
7. Проблемы со сбытом привели к недозагрузке производства и росту складских запасов.
8. Улучшения производства не приносили большой выгоды: премию могут и не дать, зато поднимут план.
Безответственность руководства была хронической проблемой в промышленности и сельском хозяйстве. Они не были заинтересованы в успехе. Бюрократия стала «животным, обеспечивающим самого себя». Критически важной обратной связи для саморегулирования системы не было. И если буржуазные СМИ твердили о всепроникающем «тоталитарном контроле» любого аспекта жизни, на деле часто царила его противоположность – отсутствие ответственного контроля. Ремонты не доводились до конца, съёмщики не платили квартплату, урожай гнил на корню и на пути к покупателю. Помощь отстающим колхозам приводила к работе «спустя рукава», когда деньги платят, а план не поднимают. Чем хуже работает ресторан – тем больше свободного времени у официанта. Если уволят - всё равно куда-нибудь устроишься. Будешь работать лучше других – больше платить не станут. Вряд ли всё это положительно сказывалось на трудовой дисциплине.
Коммунисты надеялись, что как только эксплуатации наступит конец, рабочий человек свободно вздохнёт всей грудью и начнёт работать на благо общества. Слишком часто это было не так. Ценовые искажения привели к дефициту, при котором у людей были деньги, но нечего было за них купить. Зачем тогда стараться больше заработать? Но если государство поднимало цены, оно рисковало натолкнуться на протесты рабочих, что случалось в Польше, ГДР и СССР. Вот и продавался в булочных хлеб за 14 копеек, которым селяне кормили свиней.
От граждан ожидалось, что они будут играть по правилам и не извлекать выгоды из сбоев в системе, что они будут своего рода альтруистами. «Брутальный тоталитарный режим» оказался на деле гигантской дырой, из которой каждый черпал по мере возможностей. И каждый хотел ещё и ещё, не ценя того, что имеет. Именно желание ещё большего изобилия, а не пресловутое стремление к демократии, подпитывало эмиграцию на Запад. Автор поинтересовался в 1989 году посла ГДР в Вашингтоне, почему восточные немцы делают такие заведомо убогие двухцилиндровые Трабанты.
Ответ был прост: цель была развить хороший общественный транспорт и отбить охоту от дорогого личного авто. По факту потребитель всё же выше ценил преимущества личного транспорта. Посол заметил с сожалением:
Мы думали, построение хорошего общества сделает людей тоже хорошими. Это не всегда верно.
Запал ниспровергателей эксплуатации рано или поздно кончается. Харизма революции становится рутиной. В повседневной жизни простой человек становится не готов совершать трудовые подвиги во имя возвышенной, но абстрактной цели. Чего корячиться ради коммунизма когда-то в будущем? И если можно лучше жить уже сегодня, то стоит забыть о революционной жертвенности.
Оптимизма не добавляла показуха в официальных СМИ, которым не верили даже тогда, когда они говорили правду. Интеллигенты слушали западные голоса и начинали верить в явную чушь. Они говорили западным туристам: «Самые бедные среди вас живут лучше, чем мы». Икона либералов Андрей Сахаров дописался в своём восторге перед Западом до нападок на антивоенное движение США, протестовавшее против войны во Вьетнаме, и поддержки любых военных интервенций Соединённых Штатов. Чего ни сделаешь для продвижения демократии. Палачи вроде Пиночета или Сухарто никогда не услышали бы от него дурного слова. Поклонение перед западным империализмом добралось до самых верхов, и вот уже высокопоставленный мидовец Андрей Козырев (он сталпри Ельцине министром иностранных дел) заявляет в 1989 году, что страны Третьего мира «страдают не столько от капитализма, сколько от его недостатка».
Марксизм, в основном, занимается критикой капитализма. В его академических рамках развитию социалистических обществ находится мало места. Те, кто живут при социализме, уже плохо реагируют на критику общества, в котором они не живут, в то время, как запретный плод сладок. В угаре перестройки правые интеллектуалы стали тиражировать свои идеи на страницах «Московских новостей» и «Аргументов и фактов». Рейгана с Бушем стали называть «государственниками» и «архитекторами мира». Когда власть коммунистов в Европе пошла на убыль, на поверхность стали всплывать старые нацистские идеи. Лех Валенса провозгласил в 1990 году, что «банда евреев захватила всё и собирается уничтожить нас».
Те, кто стояли во главе государств, не владели ситуацией. В 1990 году венгерский посол собрал пресс-конференцию в Вашингтоне, на которой объявил, что его страна отказывается от социализма, потому что он не работает. Автор спросил у него, почему не работает, на что получил незатейливый ответ: «Я не знаю». Системным анализом они не владели. Когда на волне гласности на страницы прессы стала проникать западная пропаганда, это только укрепило мнение лидеров, что нужно открыть экономику для западных инвестиций. Ожидалось, что госсектор будет существовать на равных условиях с частниками и импортом. На деле же вся государственная экономика была подвергнута риску и оказалась впоследствии подорвана. Люди просто не жили при капитализме и не понимали, что это такое на самом деле. Один фермер точно выразился на этот счёт:
Некоторые хотят быть капиталистами для себя, но ожидают, что социализм продолжит их обслуживать.
И всё же не все носили розовые очки. В Чехословакии в 1989 году 47% участников одного из опросов хотели сохранить госконтроль экономики, а 43% выступали за смешанную экономику. Но существенная часть, главным образом интеллигенция и молодёжь, выступила за «рыночный рай», не имея ни малейшего представления о том, во что обойдётся он обществу.
Автор предполагает, что коммунисты породили динамику, которая подрывала созданную ими систему. Они подняли свои страны из феодализма в разряд индустриальных и улучшили жизнь для большинства населения. Но в результате процесса модернизации у населения появились завышенные ожидания, что можно и социальные гарантии сохранить, и открыть дорогу к потребительскому изобилию. Переход к потребительскому социализму от казарменного не удался: гонку вооружений никто не отменял, а Запад своих усилий по разрушению обществ-конкурентов не прекращал. Целью перестройки было обновление производства. По факту была разрушена социалистическая основа общества. Плюралистические СМИ скатились к прокапиталистической идеологической монополии. Желание сделать «прививку» капитализмом привело к выращиванию капитализма на теле социализма.
Часть заслуги по ниспровержению системы социализма принадлежит влиянию Запада. Агентства холодной войны, начиная с ЦРУ и заканчивая различными правыми фондами, не жалели средств на финансирование прорыночных антикоммунистических организаций в Восточной Европе и Советском Союзе. Много сил было брошено на демонизацию сталинизма. Пропаганда делала особый упор на политзаключённых. Писали о «миллионах расстрелянных», в то время, как общее число приведённых в исполнение приговоров в правление Сталина составляло 799455. Политические составляли от 12 до 33 процентов от общего числа «зэков».
Социализм оказался повержен, но куда исчезли все эти страшные «гулаги»? Если этот строй был столь преступен, почему не было устроено показательных процессов по типу Нюрнбергского? Справедливости ради, стоит упомянуть, что Эриха Хонеккера немцы пытались осудить за то, что он отдал приказ стрелять по тем, кто перелезал Берлинскую стену. Даже нескольких посадили по обвинению в измене (кстати, в нарушение Договора об объединении Германий). Секретарю чехословацкой компартии дали два с половиной года за слезоточивый газ и водомёты против демонстрантов. Поляки посадили двух полицейских за избиение заключённых. Вот и все социалистические преступники. В то же время икона демократии Вацлав Гавел, придя к власти, устроил амнистию, чтобы с тревогой обнаружить впоследствии, что выпустил кучу уголовников-рецидивистов.
Современные антисоветчики помнят всё плохое, но не помнят хорошего. Несмотря на все ошибки и войну, холодную и горячую, красные оставили экономики стран Восточной Европы в лучшем состоянии, чем приняли их. То же самое касается Китая, где из миллионного населения Шанхая в 1949 году каждый пятый был наркоманом. Во время правления Сталина был достигнут неслыханный прогресс в грамотности, благосостоянии, здравоохранении и правах женщин. Но помнят только гулаги. Если уж пеняют на отсутствие демократии, то вспомнили бы хотя бы, что за редким исключением (Чехословакия), демократии там не было и до прихода к власти коммунистов. Да, сталинский режим был жёсткий, но не стоит забывать, что страна жила во враждебном окружении и не знала ни одного дня мирного развития. Великая Отечественная война сменилась холодной. Так и воевали до последних дней советского государства.
В конце концов манной каши советскому обывателю стало недостаточно, захотелось увидеть в свободной продаже джинсы и видеомагнитофоны, и очень недоставало возможности смотаться за рубеж. Что ж, мы получили то, что хотели. Только мне кажется, что при этой сделке мы выиграли не больше, чем Исав, продав своё первородство Иакову.
Автор верно указал на недостаток стимула работать хорошо при социализме. На мой взгляд, это и является главной причиной того, что коммунизм является утопией. Реальность такова, что в обществе далеко не все альтруисты, а жадность человеческая неискоренима. Её можно лишь приглушить воспитанием. При капитализме жадность становится мотором развития. Но капитализм – строй одиночек, а человек – общественное животное, которое уважает справедливость. Совместить эти два в одном – вот главная задача. Решают её почти повсюду одинаково: позволяют людям обогащаться, но снимают с них при этом налог в пользу всего общества. Такой строй Маркс презрительно называл «буржуазным социализмом». Он работает эффективнее социализма советского образца, но не «дикого» капитализма, при котором всё пускается на рост. Со временем страна развивается медленнее соседей, которые рано или поздно могут стать достаточно сильны для успеха завоевательного похода. Как быть – я не знаю. Решения может быть два: или устроить социализм на всей планете, или договориться о надёжном мире, при котором «расцветают все цветы». Как сложится на самом деле – мы рано или поздно узнаем.
Если ультраправые служат послушным инструментом в руках капитала, то с ультралевыми в этом смысле сложнее. И потому капитал их, по возможности, давит. Это наглядно демонстрируется внешней политикой США, которые не останавливаются перед интервенцией в подобных целях. В одном только Южном Вьетнаме они уничтожили десятки тысяч диссидентов в рамках операции Феникс. Чего ни сделаешь, борясь с «красной угрозой». Настоящим грехом столь нелюбимых мировым гегемоном революционеров была их направленность против немногочисленного имущего класса и за трудящихся. Правящие элиты всего мира ненавидят и боятся коммунистов не за недостаток в их действиях политической демократии, а за попытку установления демократии экономической путём построения коллективистской социальной системы.
Вмешиваясь во внутренние дела самых разных стран мира, правительства США не имеют формального права делать так. При этом вместо национальных, они защищают интересы своих финансовых элит. И уж, конечно, не играет роли демократия в «стране-получателе»: если нужно помочь «своему сукиному сыну», ему помогают. Далее, они подчёркивают при этом, что революция – это плохо, ведь надо мирно улучшать жизнь.
Проблема в том, что мирным путём забрать обратно отнятые землю, ресурсы и рынки чаще всего не получается. Не отдадут. Даже в благополучных странах Запада реформы чаще всего являлись результатом тяжёлой борьбы с элементами насилия. Это насилие осуществляется преимущественно теми, кто пытается эти реформы предотвратить. Революции в России, Китае, Вьетнаме, Сальвадоре – все начинались с мирных протестов. Но протестам этим не дал ход правящий олигархат в этих странах.
Революционерам Третьего мира бросается упрёк в нарушении стабильности. Если понимать под этой стабильностью общество с привилегированными отношениями – тогда да. Обязательство Соединённых Штатов защищать ненасильственное развитие по сути своей является обязательством насильственной защиты несправедливого глобального капитализма. Суть американской реальной политики ясно выразил архитектор Холодной войны Джордж Кенан:
Лучше иметь сильный режим у власти, чем либеральное правительство, если оно снисходительно, расслаблено и напичкано коммунистами.
Разница между «благоприятным», то есть правым, и «неблагоприятным», то есть левым авторитарным режимом в том, что правые сохраняют старый несправедливый порядок, а левые пытаются его изменить путём отмены эксплуататорских отношений. Соответственно, тоталитарное правительство всегда выглядело благоприятно в глазах США, если оно правое. Они не любят лишь тех, кто бросает вызов статусу кво.
Почему же коммунисты получали народную поддержку в самых разных уголках мира? Потому что они были единственными, кто делал всё для простого человека, чтобы вытащить его из трясины бедности и невежества. Те неохотные движения, которые делают правые правительства в пользу народа, вызваны не их доброй волей, а народным давлением и восстаниями. Революция – неизбежно насильственный акт. Стоит ли прогресс жертв, ему принесённых? Трудно сказать. А кто-то вообще озаботился сравнить насилие революции с насилием строя, ею свергнутым? Вспомним хотя бы о детском труде, который лидеры стран Третьего мира защищают, обосновывая это традициями и культурой. При всех ошибках, кубинская революция принесла детям, а также другим гражданам страны условия жизни, не сравнимые с большинством других развивающихся стран. Глобальный капитал может сколько угодно обвинять Фиделя с товарищами в недемократичности. Реальный их «грех» – попытка создания альтернативы глобальной капиталистической системе. Можно восхищаться удивительным ростом производства в мире, но не забывать, что обратной стороной медали является рост нужды, нищеты и репрессий. Когда кто-то восхваляет плоды свободы рынка, его нужно спросить: за чей счёт?
Вот уже на протяжении сотни лет правящие круги США пропагандируют антикоммунизм. Эта пропаганда стала больше похожа на религиозную доктрину, чем на политический анализ. В сети этой пропаганды попали многие левые деятели, которые стали искать авторитетности в своих высказываниях, пиная коммунистов и Советы. Некоторые открыто признавали, что нужно очиститься от коммунистов в своих рядах, чтобы избавить себя от упрёков в этом. То есть, чтобы не стать жертвами – самим стать охотниками на ведьм. Они не понимают, что для правящих элит они останутся такими же красными, вне зависимости от членства в компартии.
Одним из типичных антикоммунистов, притворявшимся левым, был знаменитый писатель Джордж Оруэлл. В дни борьбы не на жизнь, а на смерть под Сталинградом этот деятель заявил, что
готовность критиковать Россию и Сталина является тестом на интеллектуальную честность.
Он написал «the test», то есть единственный, главный в своём роде. Других и не надо. Удобно провозглашать об этом, сидя в Лондоне. Его современные последователи в Соединённых Штатах столь же бездумно осуждают Советский Союз. Они не обращают внимания на всю его тяжёлую историю, в ходе которой страна за тридцать лет прошла путь, потребовавший у капитализма целое столетие, накормила и выучила своих детей, которым приходилось при царе работать по 14 часов в день, и поддерживала национально-освободительную борьбу по всей планете, включая любимого ими Нельсона Манделу.
Есть и другие левые, которые, признавая недостатки советского строя, указывают и на преимущества, которые хорошо бы сохранить. Но большинство практикует левый маккартизм, увы. Одним из таких является небезызвестный Хомский, который выставляет большевистских лидеров дорвавшимися до власти безразличными к благу народа злодеями. Левые антикоммунисты охотно объясняют своё моральное осуждение ленинистов «преступлениями коммунизма». И при этом сами часто состоят в Демократической партии, в правление которой японское население отправили в лагеря, сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки, объявили торговое эмбарго республиканской Испании и со вкусом бомбили Вьетнам. Все эти преступления не заставляют современных «либералов» огульно отрицать Демократическую партию или политическую систему США.
Социализм, построенный в Советском Союзе и других соцстранах, был, по их мнению, неправильным, несвободным. Можно долго спорить о словах, но по факту этот строй был чем-то совершенно другим, нежели капитализм «свободного мира». При нём не было столь кричащего неравенства, производительные силы работали не для частного обогащения, гражданам обеспечивали определённый стандарт проживания и не стремились к захвату экономик других стран. Но нет, это всё – не то для современных левых деятелей. Им подавай прямой рабочий контроль. Автор считает это сравнением несовершенной реальности с идеалом. Дай власть им самим в руки – они не справятся, ведь они не имеют представление, как может работать этот самый прямой контроль в условиях иностранной интервенции и саботажа внутри, да ещё в отсутствие бюрократии. Не удивляет, что эти «чистые социалисты» поддерживают любую революцию, за исключением таких, которые добиваются успеха. Они мечтают о новом обществе, которое будет населено новыми людьми без бюрократов и эгоистов. Когда реальность оказывается иной, некоторые из них продолжают обвинять эту самую реальность и революцию, обманувших их ожидания.
На деле же защитить новые общественные отношения без централизации власти – дело практически невозможное. После того, как сандинисты сбросили Сомосу в Никарагуа, там нашлись деятели, которые собирались вооружить пролетариат, который должен был вступить в прямое владение фабриками и заводами. Зачем нужны все эти бюрократы с военными? Зачем государственная власть? При таких обстоятельствах новое правительство Никарагуа не устояло бы и двух месяцев против организованной США контрреволюции. Они бы не смогли ни выставить армию, ни обеспечить её, ни организовать национальные экономические и социальные программы. Но левым критиканам, всю жизнь сидящим в оппозиции, это не понять. Им проще обливать грязью Ленина со Сталиным, чем объяснить, почему в своей стране они не создали успешного революционного движения.
Для успеха народной революции нужно избавиться от контроля имущего класса над учреждениями и ресурсами, а также противостоять контрреволюции. Для этого нужна централизованная власть. Этой необходимости не были особенно рады ни большевики, ни сандинисты. Но в противном случае революцию ждёт незавидная судьба, описанная Энгельсом в его комментарии испанского восстания 1872-73 годов, при котором
каждый город провозгласил себя суверенным и установил революционный комитет... каждый город действовал самостоятельно, декларируя, что важным было не сотрудничество с другими городами, а отделение от них, таким образом исключая возможность совместной атаки... Фрагментация и изоляция революционных сил позволила правительственным войскам разбить один мятеж за другим.
Так бы случилось и в Гражданскую войну, когда четырнадцать капиталистических держав пошли на Советскую Россию. Те годы заметно сказались на психологии большевиков, которые стали ощущать себя в осаждённой крепости. Тот самый Ленин, который выступал за внутрипартийную демократию и боролся против «авторитариста» Троцкого (который преобразился в «демократа» лишь тогда, когда проиграл внутрипартийную борьбу), стал призывать к устранению Рабочей оппозиции и других оппозиционных групп внутри партии. К концу двадцатых страна встала перед выбором: продолжить централизацию страны и экономики или двигаться в сторону либерализации, дав больше свободы профсоюзам и политическим организациям, автономии союзным республикам и не препятствуя частному предпринимательству. Второй путь был, по мнению автора, более гуманным, чем казарменный социализм, выбранный Сталиным. С одной лишь проблемой: он бы не выдержал фашистского нашествия.
Падение власти коммунистов в Восточной Европе и СССР было встречено с восторгом многими левыми интеллектуалами. На самом деле радоваться здесь особо нечему. Особенно тем, кто хотел бы облегчения участи народам Третьего мира, которым уже никто так не поможет, как помогали Советы. Несладко становится и в мире Первом, где пропала необходимость убеждать трудящихся, что они живут лучше, чем в соцстранах. «Капитализм с человеческим лицом» сменяется «капитализмом на твоём лице». Всё, вступиться больше некому.
Сравнивать пользу и вред революции – неблагодарное занятие. И всё же им нужно заниматься, иначе рано или поздно спросят: зачем были нужны эти все жертвы. Автор справедливо указывает, что жизнь простого народа в России при Советской власти стала заметно лучше, чем при царях. В среднем, конечно. Проблема в его аргументации в том, что он не может знать, как было бы, если бы революция не случилась. Были страны, в которых жизнь улучшалась и без столь значительных социальных потрясений. Не сколько потому, что их меньше стали эксплуатировать, а скорее потому, что производительность труда выросла настолько, что позволила рост благосостояния для всех. В Третьем мире, о котором так стенает автор, мы наблюдаем взрывной рост населения, идущий уже десятки лет. Да, живут они бедно. Но лучше, чем раньше, это бесспорно. Проблема у коммунистов в том, что они считают революцию абсолютно необходимой. Практика же показывает, что не всегда. Автор, приводя лишь подтверждающие его тезис примеры, закрывает на это глаза.
Глава про левых антикоммунистов мне очень понравилась. Кстати, перевод её можно найти в Интернете. Мне до сих пор не доводилось знакомиться со столь глубокой критикой антисоветизма, которую даёт нам этот пожилой американец. В советской традиции было обличать чужие недостатки, не замечая своих. Но даже в этом щадили левых антисоветчиков. Их как бы не было: ни троцкистов, ни анархистов. Ни Оруэлла, ни Хомского. Ошибки же большевиков или замалчивались, или отрицались. И отрицаются многими до сих пор: не признаётся массовый характер репрессий и жертв, неэффективность экономики и централизованного планирования, моральное разложение верхов и низов общества, неверие в победу коммунизма и растущий национализм.
Я рад, что, хоть и поздно, нашлись люди, которые сказали: да, советский строй был неидеален, но в нём кое-что было лучше, чем у других. И кое-что, конечно, хуже. Наша задача на сегодня – взять из прошлого только зёрна, оставив плевелы истории. Если мы не справимся с этим – наступим на те же грабли, на которых скакали наши отцы и деды.