Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

I сезон.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

Часть 7: Эра Варлордов II.

Мы закончили седьмую часть на том, что по итогам Второй Чжили-Фэнтяньской войны — У Пэйфу сброшен с пьедестала и вынужден зализывать раны. На Севере опять установился хрупкий, вооружённый до зубов мир, где каждый улыбается партнёру, крепко сжимая нож за спиной. Сегодня добьём все северные события и даже сделаем небольшое отступление из-за одного знакового события, которое было упущено в виду наших интриг. Но перед этим познакомим вас с ещё двумя знакомыми фигурами.

30. Чжан Сюэлян.

Старший сын и наследник нашего Лорда Севера Чжана Цзолиня. На старте типичный золотой мальчик: плейбой, наркоман (плотно сидит на опиуме), щеголь и высокомерный командир огромной армии.

31. Иосиф Сталин.

Сидит в своём холодном московском Корусанте, неспешно раскуривает трубку и дёргает за геополитические ниточки потому что ему нужна сильная, объединённая пешка на Востоке против Японии и Запада. На данный момент чертит будущий «Приказ 66».

Феномен Харбина 1920.

В предыдущих частях мы много говорили о том, как Запад и Япония отпиливали от Китая куски, пользуясь его слабостью. Но история любит ироничные повороты и в 1920 году произошёл грандиозный исторический реванш. И местом этого реванша стал Харбин.

В 1896 году Российская империя и Цинский Китай подписали секретный союзный договор. Россия получила право построить Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) через Маньчжурию. И в 1898 году на месте пересечения дороги с рекой Сунгари русские поселенцы основали город Харбин. Территория находилась под управлением российской администрации КВЖД, но юридически оставалась китайской землёй, сданной в аренду. До 1920 года Харбин был чем угодно, но только не азиатским городом.

Здесь тоже царила та самая экстерриториальность во всей её первозданной красе. Шикарные особняки в стиле модерн, православные купола, мощеные улицы, которые сохранились и в наши дни. Водка льётся рекой, дамы выгуливают меха, офицеры звенят шпорами в кабаре, а купцы заключают миллионные сделки. Русские судят русских по законам Санкт-Петербурга. А китайцы в этом городе — обслуживающий персонал, грузчики на вокзале, рикши и бесправные статисты на фоне чужого праздника жизни.

Управлял всем этим великолепием генерал «Старая лиса Юаньшикая» Дмитрий Хорват, который рулил регионом с полномочиями абсолютного монарха. Прозвище получил из-за умения лавировать на Дальнем Востоке между интересами сразу нескольких держав вроде нашего горячо любимого и мёртвого Юань Шикая. Китайские чиновники могли только стоять у порога и вежливо кланяться.

Но в 1917 году в Петрограде грянул выстрел «Авроры», и Российская Империя рассыпалась в кровавую труху. Какое-то время Харбин по инерции продолжал пить шампанское, делая вид, что монархия ещё жива, а в Маньчжурии всё спокойно. Однако реальность быстро постучала в двери прикладом. Город начал стремительно пухнуть. Сюда хлынули десятки тысяч беженцев со всей России — аристократы с зашитыми в корсеты фамильными бриллиантами, спивающиеся белые офицеры, потерявшие родину, красные шпионы, контрабандисты, опиумные дилеры и авантюристы всех мастей.

Харбин превратился в заснеженную Касабланку, где каждый день кого-то убивали в подворотне. Охрана КВЖД, когда-то грозные русские гарнизоны — перестала получать зарплату из центра. Солдаты деморализовались, начали митинговать, торговать оружием и бить морды собственным командирам. Хватка генерала Хорвата ослабла.

Китайские милитаристы на Севере наблюдали за этой агонией и главный хищник региона, наш Чжан Цзолинь, посмотрел на пьяные русские патрули, почесал подбородок и произнёс мысленно: «Минуточку. Империи же больше нет, а охрана в стельку. Почему мы до сих пор снимаем шапку перед этими бледнолицыми оборванцами в нашем собственном доме?»

В 1920 году Чжан Цзолинь разыграл карту «Уно». Китайские войска оцепили административные здания, подтянули пулемёты и технично, без масштабной резни, разоружили деморализованные русские гарнизоны. Генерала Хорвата вежливо, но твёрдо попросили на выход.

Вчерашние белые господа, привыкшие бить китайцев тростью за косой взгляд, проснулись в новой реальности. Экстерриториальность отменили. Теперь они были бесправными эмигрантами без паспортов (РСФСР их гражданство аннулировала), живущими на птичьих правах, а судили их китайские судьи по китайским законам. Дракон впервые за век откусил кусок обратно.

Власть над Харбином и жирнейшим логистическим узлом КВЖД перешла в руки китайских варлордов. Именно этот захват позволил подтянуть на свою сторону русских военных. А теперь возвращаемся к нашему сюжету.

Хозяин Востока 1925.

Итак, после победы во Второй Чжили-Фэнтяньской войне, Чжан Цзолинь и Фэн Юйсян поделили северные провинции, а Пекин достался по большей части второму. Чжан решил, что сорвал куш. Взять под контроль Пекин ему показалось мало, ведь реальные деньги крутились южнее. Он посмотрел на карту, ткнул пальцем в побережье и отправил свои войска захватывать Утёс Кастерли — Шанхай.

Войска Севера, привыкшие к суровым морозам и степям, ввалились в утончённый, европеизированный регион (провинции Цзянсу и Аньхой). А командовал этим парадом оккупантов не кто иной, как генерал Чжан Цзунчан с русскими наёмниками-белогвардейцами под командованием Константина Нечаева.

Северяне грабили, бухали, стреляли в потолок и совершенно не понимали сложной социальной архитектуры региона. К тому же, Чжан Цзолинь, как и принято у наших «Победителей» — поймал звезду. Он растянул свои линии снабжения и от его базы в Мукдене до влажных шанхайских субтропиков было слишком далеко. Войска повисли на тонкой ниточке логистики.

А в это время чуть южнее, в богатых провинциях Чжэцзян и Фуцзянь, пил утренний чай генерал Сунь Чуаньфан. Он был полной противоположностью северным дикарям: блестяще образован (закончил элитную военную академию в Японии), всегда безупречно одет, циничен и сказочно богат. Когда маньчжурская орда припёрлась к его границам, его генералы запаниковали: «Шеф, они забрали Шанхай! Надо бить, пока они не пришли за нами!». Но Сунь Чуаньфан лишь элегантно отмахнулся. Он знал главное правило войны: никогда не мешай врагу, когда он совершает ошибку.

Поэтому Сунь просто закрыл границы, ввёл строжайшую дисциплину в своих войсках, продолжил собирать налоги серебром и ожидал подходящего момента. Но и он даже не подозревал, что поводом станут не пушки северян, а безоружная толпа на улицах Шанхая.

Весной 1925 года Шанхай кипел, как забытый утюг на гладильной доске. Иностранцы выкачивали из города миллионы, рабочие пахали по 16 часов (!) за горстку риса, а северные оккупанты Чжан Цзунчана проматывали награбленное в борделях. Началась забастовка десятков рабочих.

В середине мая охрана фабрики просто застрелила бастующего китайского рабочего по имени Гу Цзиньхэн. Обычное дело для колониальной логики: нет человека — нет забастовки. Но в этот раз система дала сбой и смерть рабочего стала триггером, сорвавшим резьбу у целой нации. На улицы повалили злые, голодные и идейные студенты.

30 мая толпа протестующих ввалилась прямо в Международный сеттльмент — святая святых иностранных концессий, куда китайцам без пропуска путь был заказан. Они шли по Нанкинской улице к полицейскому участку Лаочжа, выкрикивая антиимпериалистические лозунги.

Британский инспектор Эдвард Эверсон испугался и отдал самый идиотский приказ в истории британского присутствия в Китае: «Огонь на поражение!» Залп! И десятки убитых и раненых студентов рухнули на дорогой шанхайский асфальт. Кровь смешалась с дождевой водой и Шанхай взорвался.

Вспыхнуло «Движение 30 мая». Встали заводы, остановились поезда и замер порт. Забастовка перекинулась на юг, наглухо парализовав британский Гонконг. Экономика региона просто перестала существовать! В штабе маньчжурских оккупантов царил хаос. Двухметровый генерал Чжан Цзунчан орал на своих командиров. В кресле, закинув ноги на стол, сидел Константин Нечаев.

— Какого черта тут происходит?! — рычал Чжан — Почему порт стоит? Где мои налоги? Где мой опиум?!

— Забастовка, генерал, — отозвался русский наемник, не отрываясь от оружия. — Портовые грузчики бастуют. Железнодорожники бастуют. Даже проститутки во французском квартале — и те бастуют. Национальное самосознание проснулось, видите ли.

— Какое еще нафиг самосознание?! — Чжан Цзунчан пнул антикварный стул. — У нас сто тысяч стволов! Выведи пулеметы на улицы и перестреляй их всех к чёртовой матери!

— Кого, Ваше Превосходительство? — Нечаев наконец поднял глаза. — Британскую полицию? Тогда приплывут их дредноуты и раскатают нас в китайский порошок. Студентов? Мы уже пробовали, их становится только больше. Грузчиков? Отличный план, ро только если я расстреляю всех грузчиков в Шанхае, кто будет грузить ваши ящики с серебром в поезда на Мукден? Вы сами потащите их на горбу?

Чжан Цзунчан умел воевать с другими армиями, умел вешать пленных, но не понимал, как воевать с многомиллионным городом, который просто отказался работать. Маньчжурские войска оказались в ловушке — они сидели в самом богатом городе Азии, но не могли купить даже тарелку риса, потому что никто им его не продавал! Линии снабжения с Севером оборвались. Солдаты начали голодать, паниковать и дезертировать.

Северный слон окончательно увяз в шанхайском болоте. А на юге, в своей резиденции в Чжэцзяне, Сунь Чуаньфан аккуратно отложил утреннюю газету, допил чай и повернулся к своему адъютанту: «Передайте командирам дивизий, — поправляя идеально выглаженный манжет. — Чтобы подняли свои штыки и начали подготовку. Пора выносить мусор.»

В октябре 1925 Сунь Чуаньфан начал настоящий блицкриг — не былопривычных китайских разборок, когда две армии неделями стояли друг напротив друга и стреляли в воздух, пока генералы торговались о размере взяток. Вышколенные, сытые и получающие зарплату серебром день в день солдаты Генерала просто катком прошлись по деморализованным кордонам Чжан Цзунчана.

В штабном вагоне северян творился ад. Чжан Цзунчан, сжимая в одной руке недопитую бутылку коньяка, а в другой скомканную телеграмму, орал так, что дрожали хрустальные плафоны:

— Как это «сдали Нанкин»?! Я там оставил три дивизии! Три, мать их, дивизии с пулеметами! Куда они испарились?!

Его адъютант, бледный как полотно, вжал голову в плечи:

— Они... они перешли на сторону Сунь Чуаньфана, генерал. Он прислал переговорщиков, предложил им двойной оклад и трёхразовое горячее питание.

— Твари! — Чжан швырнул бутылку в стену. — Нечаев! Где твои хвалёные русские?! Заводи свои железные гробы, мы разнесём этого щеголя в клочья!

Командир Константин Нечаев сухо отрезал:

— Угля нет, а железнодорожники бастуют. Пути впереди разобраны студентами. Пути позади уже режет кавалерия Суня. Если мы останемся здесь ещё на пару часов, Ваше Превосходительство, местные из ваших кишок сделают праздничные фонарики. Нам нужно отступать. Пешком, если придётся. Прямо сейчас.

И они побежали. Грозная северная армия, которая ещё вчера терроризировала Шанхай и плевала в лицо британцам, ломанулась на север с такой скоростью, что бросала по дороге всё! Тяжёлую артиллерию, технику, ящики с патронами, недоеденный паек и даже тот самый гарем из безымянных наложниц!

Сунь Чуаньфан вышвырнул маньчжуров за пределы долины Янцзы. Всего за несколько недель он забрал Цзянсу, Аньхой и Цзянси, практически не повредив экономическую инфраструктуру, которую так берёг для себя. Шаньхайская компания прошла мегауспешно.

Через месяц в Шанхае и Нанкине, где ещё вчера паниковали иностранцы и мародерствовали северяне, воцаряется звенящая тишина. На перрон нанкинского вокзала неспешно выходит генерал Сунь Чуаньфан и подписывает бумагу, которая меняет геополитическую карту Китая. Он официально объединяет отвоеванные Цзянсу, Аньхой и Цзянси со своими Чжэцзяном и Фуцзянью.

— Ваше Превосходительство, — спрашивает один из его советников. — Как прикажете теперь вас называть? Губернатор? Маршал?

— Давайте без этой провинциальной скромности. Пишите: «Главнокомандующий союзными армиями пяти провинций». И отправьте копию в британское посольство. Пусть знают, кому теперь платить налоги за свои корабли.

Рождается новая, самая богатая и независимая провинция внутри раздробленного Китая. Сунь Чуаньфан контролирует главные порты, лучшие заводы, львиную долю таможенных сборов и самые плодородные земли страны. И, что самое главное, он показал всем, что с северными дикарями с могучей техникой можно не просто договариваться — их можно бить, и бить больно.

Новости о шанхайском фиаско разлетаются по Китаю со скоростью телеграфной молнии. Далеко на холодном севере, в своем дворце-крепости, Чжан Цзолинь читает депешу о потере трёх богатейших провинций и у маньчжурского владыки дёргается глаз. Аура непобедимости, которую он так долго выстраивал, разлетелась вдребезги. И это видят все.

В Лояне У Пэйфу, который до этого зализывал раны после прошлого поражения, читает газету, и на его лице впервые за год появляется хищный оскал. А где-то под Пекином наш «Христианский генерал» Фэн Юйсян откладывает Библию, смотрит на своих офицеров и тихо произносит: «Братья мои... Господь милосерден. Он даровал нам знак. Маньчжурский дьявол истекает кровью.

Анти-Фэнтяньская война 1925.

Дуань Цижуй став президентом — сидел в правительственном дворце, курил дорогие сигары, принимал иностранных послов и делал вид, что он здесь власть. Но де-факто, если ему нужно было купить новые чернила для печати, он должен был просить деньги у Чжана или Фэна.

А пока Капитан развлекал публику, Фэн и Чжан делили страну. И делёжка эта была чертовски несправедливой. Чжан Цзолинь, обладая самой большой и сытой армией, забрал себе всё самое вкусное и контролировал богатый Север, Маньчжурию, порты и, как мы помним, попытался захапать Шанхай.

А что досталось Фэн Юйсяну? Ему оставили часть Пекина (который надо было кормить) и пыльные, бедные, как церковная мышь, северо-западные провинции. Фэн Юйсян кипел от ярости: «Значит, маньчжурский выскочка забирает серебро и таможни, а я должен молиться и питаться песком?»

Фэн знал, что в честном бою Чжана не вывезет. И тогда он начал набирать силы, строя армию Гоминьцзюнь («Народная армия») и плести интриги. Христианский генерал тихонько открыл дверь советским агентам, начал получать от Сталина (если помните босс У Пэйфу — англосаксы, а у Чжана — Япония) винтовки и инструкторов, включая Виталия Примакова, и стал терпеливо ждать, когда Чжан Цзолинь совершит ошибку. И, как мы помним,Чжан получил звонкую пощёчину от Сунь Чуаньфана.

В ноябре 1925 года после позорного вылета из Шанхая маньчжурский владыка Чжан Цзолинь осознавал, что скоро придут за его головой. Он ожидал удара с юга или подлянки от Фэн Юйсяна на западе. Но совершенно не мог знать, что нож прилетит ему прямо между лопаток от того, кого он считал чуть ли не членом семьи. От генерала Го Сунлина.

Молодой, невероятно талантливый, обожаемый солдатами и блестяще образованный тактик. Он командовал самыми элитными, модернизированными дивизиями Севера. Более того, Го Сунлин был лучшим другом, наставником и братом по оружию для Чжан Сюэляна — молодого плейбоя-наследника.

Но у Го Сунлина была одна проблема — у него были принципы (фатальный недостаток для Эры Варлордов). Он видел, как бесконечные амбиции Чжан Цзолиня высасывают из Маньчжурии все ресурсы, превращая богатый регион в бесперебойную машину. И пока молодой генерал рефлексировал над судьбами родины, из тени вынырнул Фэн Юйсян.

Фэн технично вышел с Го Сунлином на связь и по-христиански нашептал ему в ухо: «Брат, зачем нам эта грядущая война? Старик Чжан сошёл с ума от жадности, он погубит Север. Давай ты свергнешь его в Маньчжурии, я поддержу тебя из Пекина, мы закончим кровопролитие и наведем порядок!» Го Сунлин, как типичный хороший вояка, купился на речи хитрого Фэна.

22 ноября 1925 года 70-тысячная элитная армия Го Сунлина, находящаяся к востоку от Пекина, внезапно объявляет о мятеже. Он требует немедленной отставки Чжан Цзолиня, разворачивает свои пушки на 180 градусов и стремительным маршем бросается прямо на родной Мукден.

В штабе маньчжуров повисла гробовая тишина, когда телеграфист бледными, дрожащими руками передал Чжан Цзолиню ленту с ультиматумом: «Го Сунлин мятежник?Мальчишка, которого я кормил с руки? Армия, в которую я влил миллионы юаней и лучшее японское оружие?!»

Но самым страшным было не само предательство, а скорость действий. Го Сунлин знал все слабые места маньчжурской обороны просто потому, что сам же её и выстраивал! Его армия неслась к столице Чжана на поездах сквозь метель, сметая передовые лояльные гарнизоны, как кегли.

А в Пекине, сидя в теплом кабинете, Фэн Юйсян довольно потирал руки. Пока маньчжуры готовились резать друг другу глотки в снегах, он скомандовал своим войскам тихо и без пыли занимать территории, которые мятежники оставили позади. Идеальное преступление, совершенное чужими руками. Кажется, у нас появился новый Юань Шикай.

В начале декабря 1925 года в столице маньчжурской империи пахло паникой, морозом и жжёными секретными документами. Авангард Го Сунлина захватила стратегически важный город Цзиньчжоу и неумолимо пёр на Мукден. Элитные дивизии мятежников и громили врагов, и забирали сдавшихся к себе в гарнизон.

В роскошном дворце Чжан Цзолиня творился полный хаос. Тот самый Варлорд, который ещё вчера планировал подмять под себя весь Китай, теперь метался по кабинету, пока слуги в мыле паковали в тяжёлые сундуки серебро, нефрит и картины эпохи Мин. Во дворе уже грели моторы грузовики, а на спецпутях разводил пары бронированный поезд. Куда? В Далянь под защиту японских пушек? Великий Варлорд готовился стать беженцем.

Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появился Чжан Сюэлян. У него под глазами залегли глубокие тени от бессонницы и опиума. Его лучший друг, наставник и названий брат шёл убивать его и отца: «Отец, остановите погрузку! Дайте мне съездить к нему. Я поговорю с Го. Мы сможем договориться, он не хочет крови, он просто требует реформ.»

Чжан Цзолинь резко остановился и вперил в сына взгляд, от которого замерз бы даже спирт: «Реформ? Твой «брат» идёт сюда, чтобы насадить мою голову на пику и выставить её на вокзале! А твою башку он повесит рядом, просто для красоты! Ты думаешь, это благородный бунт? Это Фэн Юйсян! Этот ублюдок с Библией купил твоего учителя и сейчас жрёт мои земли на юге, пока мы тут пакуем чемоданы!

Сюэлян сглотнул, но не отступил:

— У нас ещё есть войска. Мои части лояльны...

— Твои части разбегаются быстрее, чем шлюхи во время полицейской облавы! — рявкнул Цзолинь, отшвыривая ногой пустой ящик. — Го Сунлин знает все наши коды, все наши склады, всех моих командиров. Он сам их обучал, черт бы тебя побрал! Если мы дадим бой сейчас — нас сотрут в порошок.

Молодой Маршал опустил голову. Он понимал, что отец прав. Тактически они были трупами. Но покинуть этот дворец означало потерять всё — гордость, армию, статус Варлорда Севера. Они станут просто щегламт на побегушках у иностранцев. Маньчжурский тигр оказался загнан в угол собственным детенышем.

Чжан Цзолинь медленно выдохнул и повернулся к своему адъютанту, который трясущимися руками закрывал сундук с золотыми слитками.

— Оставьте золото здесь. Поезд отменить.

— Но господин маршал, мятежники будут здесь через три дня! — пискнул адъютант.

— Я сказал, отменить поезд, — ледяным тоном повторил Цзолинь. Он подошёл к столу и снял трубку прямого телеграфа. — Соедините меня с Токио. С командованием Квантунской армии. Пора звать Белых Ходоков.

В нашей серии Дьявол не носит Prada, он одет в идеально отутюженную форму японской армии. Так вот, секретная встреча прошла в закрытом кабинете, куда не пустили даже личную охрану Чжан Цзолиня. Напротив великого маньчжурского владыки сидел японский Белый Ходок военный атташе. Японцы теперь могли отомстить «карманному Варлорду» за все расходы и вытрясти ещё душу.

— Ваш мятежный генерал Готера Сунлин, — японский офицер слегка исковеркал имя, показывая полное пренебрежение к внутрикитайским разборкам, — находится в сутках пути от Мукдена. Мы проанализировали ситуацию и видим, что вы проиграли, господин Чжан.

— У меня ещё сто тысяч человек лояльных войск. Мне просто нужна ваша артиллерия и логистическая поддержка.

Из кожаной папки на стол лёг лист плотной бумаги, исписанный иероглифами.

— Императорская армия готова оказать вам... дружескую услугу. Но дружба требует взаимности. Подпишите это, и мятеж будет подавлен.

Чжан Цзолинь пробежал глазами по тексту, и был ошарашен — японцы требовали передать им права на строительство новых железных дорог, контроль над ключевыми шахтами, земельные концессии и, по сути, превратить всю Маньчжурию в японскую колонию де-факто, оставив Чжану лишь титул и право собирать крохи с барского стола.

— Вы просите половину моего дома, — глухо произнёс Чжан.

— Мы просим плату за то, чтобы в вашем доме вам не отрезали голову, — вежливо ответил атташе. — Выбирайте. Подпись, или билеты на ближайший пароход до Даляня для вас и вашего сына в третьем классе.

Чжан Цзолинь смотрел на бумагу и гордость кричала ему швырнуть чернильницу в лицо этому надменному япошке. Но инстинкт выживания, благодаря которому он прошёл путь от простого бандита-хунхуза до правителя Севера, взял верх. Он схватил ручку и размашисто поставил подпись. Сделка с Ходоком была заключена.

В тот же день японская армия пришла в движение. Командование Квантунской армии официально заявило, что Южно-Маньчжурская железная дорога — это зона жизненно важных интересов Японии и выпустила ультиматум: ни один китайский солдат не имеет права приближаться к дороге ближе, чем на 20 ли (около 10 километров).

Для Го Сунлина это было сродни смертному приговору. Железная дорога была его единственной логистической артерией, по которой он перебрасывал припасы и солдат сквозь маньчжурские сугробы. Японцы просто перерезали ему кислород. Но на этом они не остановились.

В лагерь лоялистов Чжан Цзолиня потянулись эшелоны. Японцы перебросили тяжёлую артиллерию, вагоны с зимним обмундированием, боеприпасы и сотни «военных советников», которые молча взяли на себя управление артиллерийским огнём и планирование обороны Мукдена. Квантунская армия даже подогнала самолёты, начав бомбить позиции мятежников. Го Сунлин осознал, что теперь он воюет против одной из самых мощных военных империй на планете, а не со старым боссом.

Битва под Мукденом конца декабря 1925 года вошла в историю как одна из самых жестоких в Эрц Варлордов. Мятежные солдаты, лишённые подвоза провизии и угля из-за японской блокады, замерзали насмерть в окопах. А с неба на них обрушился огненный шторм. Японские тяжёлые гаубицы методично, квадрат за квадратом, смешивали элиту маньчжурской армии со снегом и грязью. Когда в атаку пошла свежая, отлично экипированная лояльная кавалерия Чжан Цзолиня, фронт мятежников рухнул.

Го Сунлин сражался до последнего, пытаясь лично остановить отступающие части, но против лома и Квантунской армии приёма не нашлось. 24 декабря его штаб был окружен. Го Сунлин и его жена, Хань Шусиу, которая прошла с ним весь этот самоубийственный поход, были взяты в плен и их привезли в Мукден.

Чжан Сюэлян умолял отца сохранить жизнь своему бывшему другу и наставнику. Он рыдал, стоя на коленях в кабинете. Но Варлорд уже принял решение. Предательство каралось только одним способом: «Если я пощажу собаку, которая укусила меня за руку, завтра меня сожрёт вся стая.»

Суд длился ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы зачитать приговор. Го Сунлина и его жену вывели на расстрел. Спустя несколько часов их окровавленные тела выставили на всеобщее обозрение на главной площади Мукдена — прямо на снегу, чтобы каждый прохожий, каждый солдат и каждый иностранный журналист видел, что бывает с теми, кто бросает вызов Хозяину Севера.

Мятеж был раздавлен. Империя Чжан Цзолиня устояла, опираясь на японские штыки. Он хоть и остался в игре, но его армия была обескровлена, а репутация дала трещину. Цзолинь налил себе крепкого алкоголя, подошёл к огромной карте Китая и воткнул нож прямо в Пекин. Туда, где сейчас сидел человек, заваривший всю эту кашу — Фэн Юйсян, который под шумок захватил огромные территории вокруг столицы.

Чжан Цзолиню нужна была месть. Но сил воевать в одиночку у него не осталось. И тогда маньчжурский диктатор совершил шаг, от которого вся страна пришла в полное недоумение. Он решил объединиться со своим злейшим, кровным врагом.

Бойня 18 марта и конец войны Варлордов.

Цзолинь вызвал телеграфиста и продиктовал короткое сообщение. Оно улетело в Лоян, прямо в ставку У Пэйфу, с которым Цзолинь резал друг друга ещё недавно. Текст телеграммы можно было перевести с дипломатического на человеческий примерно так: «Уважаемый брат У. Мы с тобой можем убивать друг друга до скончания веков, и это будет честная драка. Но прямо сейчас в Пекине сидит крыса, которая предала нас обоих. Давай отложим наши разногласия, объединим армии и раздавим этого ублюдка всмятку».

В Лояне У Пэйфу, прочитав телеграмму, криво усмехнулся в свои знаменитые усы. Он ненавидел маньчжуров. Но предателя Фэн Юйсяна, который год назад ударил ему в спину, он ненавидел в тысячу раз сильнее. У Пэйфу взял карандаш и размашисто написал ответ: «Согласен. Выдвигаю войска».

В штабе У Пэйфу царила спартанская атмосфера. Нефритовый маршал коротко бросил своим офицерам: «Пленных маньчжуров, если попадутся, можете щадить. Людей Фэна — расстреливать на месте. Врага можно уважать, но крысам прощения нет.»

В это время в Пекине Фэн Юйсян нервно мерил шагами свой кабинет. На его столе лежала раскрытая Библия, а рядом — свежие сводки с фронта. Красные стрелы на карте неумолимо сходились на его позициях. Против объединённой коалиции Севера и Маньчжурии у его Национальной армии не было ни единого шанса. Одно дело — бить в спину ослабленному противнику, и совсем другое, встречать в лоб две разъярённые армии, жаждущие твоей крови.

Как поступает непревзойденный мастер политического выживания, когда понимает, что корабль идёт ко дну? Правильно. Он технично откручивает спасательную шлюпку и машет ручкой экипажу.

В январе 1926 года Фэн Юйсян собрал своих генералов. Он вышел к ним в простеньком солдатском френче, сделал максимально скорбное, мученическое лицо и толкнул речь: «Братья во Христе и оружии! Моё присутствие на посту главнокомандующего лишь разжигает пламя этой бессмысленной братоубийственной войны. Чжан и У хотят моей головы. Во имя мира, во имя любви к нашей истерзанной родине, я слагаю с себя все полномочия и ухожу из политики. Да хранит вас Господь.»

Генералы ошарашенно переглянулись. Пока они пытались переварить, что их шеф только что бросил их под танки, Фэн Юйсян развернулся на каблуках, вышел из кабинета и в тот же вечер технично испарился из столицы. Он сел на поезд и отправился прямиком в СССР на личный приём к Иосифу Сталину — договариваться о новых траншах, советских винтовках и инструкторах. Свою многотысячную армию он оставил отдуваться в пекинском котле против двух самых злых генералов Китая. Выплывут — отлично, он вернется на всё готовое. Не выплывут, ну, на всё воля Божья.

А тем временем иностранные державы, с удовольствием наблюдая за этой междоусобной грызнёй, решили под шумок в очередной раз вытереть ноги о суверенитет Китая. Японские военные корабли нагло зашли в порт Дагу близ Тяньцзиня, игнорируя все дипломатические протоколы. Стоявшие там остатки войск Фэна не выдержали и огрызнулись предупредительным артиллерийским огнем.

В ответ Япония, моментально подтянув за компанию послов западных держав, выкатила Пекину жёсткий, унизительный ультиматум: немедленно убрать все мины, срыть береговую оборону и открыть порт, иначе — война.

У жителей Пекина лопнуло терпение. Национальная гордость, растоптанная бесконечными договорами и предательствами варлордов, взорвалась. 18 марта тысячная толпа студентов, рабочих и простых горожан вышла на улицы. Они направились прямо к правительственной резиденции, где сидел наш марионеточный Президент Дуань Цижуй. Люди шли с пустыми руками, но полные ярости, требуя от правительства только одного: отклонить ультиматум и дать отпор заморским дьяволам.

Они подошли к кованым воротам дворца. И вот тут у режима, висящего на гнилой нитке, окончательно сдали нервы. Охрана Дуань Цижуя не стала выходить на переговоры. Они передёрнули затворы и перестреляли в упор, прямо в плотную, безоружную массу людей. Студенты падали на брусчатку, пытаясь закрыть собой девушек, крики боли тонули в свинцовом гуле. Почти пятьдесят убитых и более двухсот тяжелораненых молодых людей истекали кровью на глазах у всей столицы.

Великий китайский писатель и мыслитель Лу Синь, узнав о том, что правительство хладнокровно расстреляло собственных граждан в угоду иностранным послам, напишет горькие, пронзительные строки, которые навсегда врежутся в память нации:

«Это самый тёмный день с момента основания Республики».

Эхо пулемётных очередей на площади разорвало в клочья последние остатки легитимности режима в Пекине. Старый пират Дуань Цижуй думал, что, проявив жестокость, он покажет силу иностранным державам и докажет, что контролирует ситуацию. На деле же он выстрелил в свою ногу и Бойня 18 марта вызвала такой цунами общенациональной ненависти, что даже прожжённые генералы в провинциях, привыкшие расстреливать людей пачками, брезгливо поморщились и открестились от пекинского правительства. Дни Капитана были сочтены, и добить его решили те, кому уже нечего было терять.

В апреле 1926 года остатки войск Фэн Юйсяна, брошенные своим боссом в столице, отчаянно отбивались от наступающих армий Чжана и У Пэйфу. Понимая, что удержать Пекин не удастся, командующий столичным гарнизоном и один из генералов Фэна Лу Чжинлинь решил громко хлопнуть дверью перед отступлением. Он приказал своим людям взять правительственный дворец штурмом.

Когда в двери резиденции начали стучать прикладами винтовок, бывший Временный Главный Правитель даже не стал пытаться торговаться. Его политическая репутация была равна нулю. Старый интриган спокойно докурил сигару, собрал саквояж с наличностью и под покровом ночи, через чёрный ход, покинул Запретный город.

Он бежал в Тяньцзинь, спрятавшись за надёжными спинами экстерриториальности в японской концессии. Там, среди роскошных вилл и иностранных патрулей, Дуань Цижуй навсегда сойдёт с политической сцены Китая. Он больше никогда не отдаст ни одного приказа, превратившись в богатого пенсионера, медитирующего над буддийскими сутрами.

Ворота древнего Пекина со скрипом открылись. В разбитую, пропахшую порохом и страхом столицу триумфально, как и 6 лет назад предварительно разграбляя всё на своём пути, въехали У Пэйфу и Чжан Цзолинь. Круг замкнулся. Остатки армии предателя Фэна были с позором выдавлены на северо-запад, к горному проходу Нанькоу. Ян Сишань к себе в Шаньсийскую нейтральную клику не пустил их, чтобы не очернять себя войной.

Спустя два года после жестокой резни друг с другом, Маньчжурский Тигр и Нефритовый Маршал наконец-то встретились лично. Охрана с обеих сторон стояла по периметру, не спуская пальцев со спусковых крючков. Никто никому не доверял и не желал объединяться, как минимум их иностранные спонсоры были бы против.

Это была чистейшая пиррова победа. Да, они взяли столицу, но какой ценой? Север Китая представлял собой выжженную пустошь. Железные дороги были разобраны на металлолом или забиты сломанными бронепоездами. Крестьяне, у которых в сотый раз реквизировали зерно, вымирали целыми деревнями.

Но самое главное — армии самих победителей были истощены до предела. Солдаты месяцами не получали жалованья, логистика держалась на честном слове и японских кредитах, а командиры на местах уже начинали открыто мародёрствовать, чтобы просто прокормить свои части.

Чжан Цзолинь и У Пэйфу напоминали двух израненных, голодных волков, которые насмерть загрызли шакала, но обнаружили, что от добычи остались только кости. У них больше не было ресурсов для большой войны. Север истёк кровью в своих бесконечных междоусобицах.

И пока северные стервятники устало делили эти кости в ледяном Пекине, они совершили роковую ошибку — они забыли посмотреть на Юг, который начал Северный поход, навеки изменившим историю Китая.

Продолжение следует...

Как видите, история Севера в Эпоху Милитаристов (Варлордов) насыщена многими событиями и интригами, возможно однажды разберём каждый эпизод, битву, провинцию и личность отдельно. Но а нам пора переключиться на Юг.

Скоро увидимся, история не ждёт!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht