За всю свою жизнь Владимир Ленин использовал более 150 псевдонимов. Но в массовое историческое сознание вошёл только один - Ленин. История его появления связана с началом первой эмиграцией Владимира Ильича (1900 - 1905). Опасаясь, что его не выпустят из России (до этого его несколько раз арестовывали, заключали в тюрьму и ссылали за политическую деятельность) Ленин искал способ раздобыть паспорт другого человека, так как он в те годы паспорт не имел фотографии подошёл бы практически любой сторонний паспорт. Жена Владимира Ильича - Надежда Ульянов (Крупская) рассказала своей подруге сочувствующей идеям социал-демократов с которой вместе работала Ольге Николаевну Ленину об этой проблеме а та в свою очередь попросила помочь с документами своего брата - директора департамента земледелия Сергея Николаевича Ленина также проявлявшего сочувствие к социал-демократическим убеждениям, он передал Ульяновым паспорт своего тяжелобольного отца Николая Егоровича Ленина бывшего мирского судьи и отставного коллежского асессора, изменив дату рождения в паспорте "Николай Ленин" выехал за границу после чего зачастую стал использовать этот псевдоним который позже стал его второй фамилией под которой он и запомнился в истории.

Источники (1, 2, 3)

Решил я продолжить Фаянсовую Историю, но чтобы долго не писать каждый пост, буду делать не самые длинные, но емкие и, надеюсь, полезные очерки.

Почитать про Ермолова и его ранние годы можно тут и тут.
(Заграничный поход я обязательно освещу, но вначале представлю всех действующих лиц)

Итак: 1815 год. Наполеон разгромлен, армия устала, Ермолов злой как тысяча чертей. Ермолову не дали воевать. В 1815ом французы услышав "русские идут" - сдавались, отступали, говорили:

Наполеону сосланному на Эльбу никто верил, что он будет вести себя хорошо. Когда тот в марте 1815ого года Торт вернулся и навел шороху, его немножко успели погонять и Барклай и Воронцов, а Ермолову драки не хватило. Поэтому Лёха расстроился и попросился в отпуск - навестить больного батюшку.

Меж тем Саня Первый решал, кто будет военным министром. Аракчеев, который к тому времени уже подружился с Ермоловым на почве любви к пушкам и взрывам, горячо рекомендовал его на императору:

Армия наша, изнуренная продолжительными войнами, нуждается в хорошем министре. Назначение Ермолова было бы для многих весьма неприятно, потому, что он начнет с того, что перегрызется со всеми; но его деятельность, ум, твердость характера, бескорыстие и бережливость вполне бы его оправдали!

Что уж тут говорить, характер Ермолова уже тогда был притчей во языцех. Ермолову же не было ещё и сорокета и он хотел воевать. Александр Первый прекрасно понимал, что с должностью военного министра наш Лёха справится наотличненько, но сам заскучает, а от скуки дичайше заебет других генералов. Однако, тут как нельзя кстати с ноги врывается Вол... да не Волобуев, а Волконский.

Должность Петра Волконского называлась так: управляющий Свиты его императорского величества по квартирмейстерской части. Только вот нихуяшеньки он не был свадебным генералом. Дело в том, что Паша Первый упразднил Генштаб, но позже его функции перешли именно к Свите Его Императорского Величия.

Волконский и пороху понюхал, а за Аустерлиц вообще получил Георгия 3 степени. Там он возглавил контратаку, отбил несколько пушек... Да и вообще назад его тащили скрутив, а то он всё порывался вернуться и сновав пиздить французов. Горячий дядька был. Немаловажно, то что он укомплектовал Свиту Александра Первого толковыми военными инженерами, боевыми офицерами и прочими чуваками, которые могли давать императору очень дельные советы. Напомню, что в начале 19ого века россия воевала: со шведами, с французами, с персами, с турками, с британцами(те спонсировали и обучали персов и турок, несмотря на то что официально были нашими союзниками), ну и про всякую мелочь тоже забывать нельзя. Поэтому офицеры, вояки и инженеры подле Императора были ой как нужны.

Так же Волконский был одним из немногих людей, которые хорошо общились с ершистым Ермоловым. Ермолов на тот момент знал про рейд Корягина и Котляревского, про их подвиги на Кавказе, когда на одного русского егеря приходилась чуть ли не сотня боевых персиян, и сам очень рвался на Кавказ. "Ух я бы им!" говорил Ермолов. "Ух он бы им!" - Сказал Волконский Александру Первому. "Позязя нинада" - заикнулся Кавказ, но Александр послушал Волконского. Аракчеев тоже припомнил, что Ермолов мечтал о подвигах на Кавказе, но он считал, что такая должность не соотвествует славе отбитого генерала, томушто в некоторых кругах кауказское направление не считалось главным и достойным именитых челиков.

В начале 1816ого года, Санёк вызвал Лёху в Петербург и сказал:

Я никак не думал, что ты можешь желать сего назначения, но таким свидетелям, как граф Алексей Андреевич и князь Пётр Михайлович я верю.

Александр Первый назначил Ермолова командающим всей нашей армией в тех краях, гражданским управляющим и послом в Персии, чтобы много-много деняк заплатить генералу и назначение выглядело, хоть немного почётным.

Посольство в Персию.

В 1817ом году Ермолов прибыл на переговоры с персидским шахом. Отдельный лулз в том, что посольству была положена огромная казна, чтобы ублажать и подкупать персов. Но Ермолов с двух вног влетел в кабинет шаха, тетешкающих наложниц-тян в своей сычевальне и сказал:

Ублюдок, мать твою, а ну, иди сюда, говно собачье, а? Сдуру решил ко мне лезть, ты? Засранец вонючий, мать твою, а? Ну, иди сюда, попробуй меня трахнуть - я тебя сам трахну, ублюдок, онанист чёртов, будь ты проклят! Иди, идиот, трахать тебя и всю твою семью! Говно собачье, жлоб вонючий, дерьмо, сука, падла! Иди сюда, мерзавец, негодяй, гад! Иди сюда, ты, говно, жопа!

На самом деле он сказал: "С тобой, ******, до этого по-человечески пытались, но ты, ********, *******, ******* сын собаки, ни *** не понимаешь. Так вот, во мне-то не только русская кровь, но и кровь Чингисхана. Напомнить тебе, как вас монголы ******?! А я напомню! Будешь ****** - такой ***** получишь, что мать-Британия твою Персию не узнает, ******* ******!"

Ну вы поняли. Шах так охуел, что согласился со всеми условиями и подписал очередной мир с Российской Империей, причем самый продолжительный, потому что натурально обосрался.

Казна посольства осталась цела, кроме того, Ермолов и пальцем не тронул своё посольское жалование продолжая жить только на зарплату боевого генерала. Все остальные деньги он складывал в кубышку, а потом на них строил дороги, госпитали и библиотеки на Кавказе, стараясь просвещать местных и облегчать быт русскиз солдат. ИМХО - это прям очень уважаемо.

Аманат наоборот.

Аманат - это заложник, которого удерживают ради выкупа или соблюдения договоренностей. Обычно его держат на виду и не особо лютуют. Но бывают и исключения.

Меж тем на Кавказе случилапсь вот такая фигня, ставшая притчей/байкой и обросшая слухами. Однако я докопался до сравнительных первоисточников и могу рассказать как все было.

Служил на Кавказе майор Швецов, был он немного не мало, одним из лучших офицеров Котляревского, учавствовал в рейде Корягина и в целом был тем ещё опасным отморозком, как и все, кто воевал под началом Генерала-Метеора.

Павел Швецов получил отпуск и поехал из Шемахи в Кизляр по важным семейным делам. Точной инфы нет, но скорее всего он спешил на свадьбу старшего брата, служившего в Кизляре полицмейстером.

Тогда дороги на Кавказе были опасны для одинокого русского всадника, потому что боевые кавказские, в основном дагестанские и чеченские пацаны воровали людей, превращали их в рабов или требовали охуевший выкуп.

Как правило, если русский боец отправлялся в отпуск, командующие различных гарнизонов выдавали ему эскорт до следующего гарнизона, чтобы всё прошло без эксцессов или предлагали подождать большого каравана. Однако в селении Казиюрт Швецову не смогли предоставить эскорт, т.к. народа самим не хватало. Штабс-капитан Прошков предложил Швецову подождать пару дней каравана, только свадьба ждать бы не стала, поэтому Швецов порывался ехать один.

Но в Казиюрте в тот момент тусовался кумыкский князь Шефи-Бек. Шефи-Бек глубоко уважал Котляревского(хоть тот уже и отошел от дел) и его боевых офицеров. Русские люди не раз спасали адекватных кавказцев от охуевших персов. Кумыкский князь покумекал и поручил своему сыну сопроводить Швецова вместе с почетным военным эскортом аж из 19 всадников. Это и сыграло со Швецовым злую шутку.

Если русского офицера сопровождают столько бойцов, то он пиздец какая важная шишка, решили местные бандосы. Когда до Кизляра оставалось всего 6 верст на Швецова и его эскорт напали. Сначала постреляли из засады убив 11 из 19 сопровождающих. При этом под русским офицером убили лошадь и он упал с неё сильно повредив ногу. Тогда даги с чеченами решили соотношение честное для боя и на оставшихся аж 9 бойцов, многиеи из которых были ранены) героически напал небольшой отряд в пятьдесят человек.

Трём кумыкам удалось ускакать, двое рванули в Кизляр, один обратно в Казиюрт. Остальных, кроме Швецова и его денщиков перерезали. Оба денщика попали в плен. Швецов один, с поврежденной ногой отмахивался от нападающих около получаса, но его таки скрутили и взяли в плен.

За это время кумыки достигли и Кизляра и Казиюрта и с двух сторон на помощь Швецову рванули Швецов-старшгий и Шефи-бек, желающий отомстить за смерть сына. Это опять сыграло свою роль, не сильно хорошую для майора Швецова.

Когда бандитов нагнали довольно серьезные войска, те потребовали их отпустить иначе зарЭжут заложника. Сами же бандосы уверились, что чуть ли не генерала захватили в плен. Ну а хули - такой эскорт, такие силы подняли на его возврат. Преследователям пришлось отступить, и бандиты увезли Швецова в ебенячьи аулы, а потом прислали письмо в котором потребовали выкуп за майора. Не много не мало, а 12 возов с серебром или примерно 250 000 имперских рублей. Чтоб вы понимали годовое жалование солдата составляло 10 рублей ассигнациями или 7 рублей в серебре. А жалование того же Ермолова было порядка 1600 рублей в год! Сумма колоссальная.

Котляревский узнал о судьбе своего офицера и обратился за помощью к Воронцову, тот сразу же объявил в войсках сбор средств на выкуп, прекрасно понимая, что в случае попытки вызволить Кавказского Пленника, того просто зарежут. Весь расквартированный во Франции офицерский состав под началом Воронцова принял решение 50% своих жалований направлять в кассу на выкуп майора. Вести дошли и до Ермолова, который как раз ехал с посольством в Персию(Иран).

Пока что Ермолов не мог заняться лично делом майора, но узнав о случившемся Алексей Ермолов написал письмо матери Швецова:

“Честью отвечаю вам, что заступающему мое место поставлено будет в особую обязанность обратить внимание на участь сына вашего, и он столько же усердно будет о том заботиться, как и я сам. Нас всех должна побуждать к тому обязанность печься об участи товарищей по службе”

Однако, пока наш Лёха Бог Грома ехал через Кавказ он знавал новые подробности этого дела. Во-первых, Швецову покалечили ноги, чтобы тот не мог сбежать. Во-вторых, когда чечены узнали, что кумыки и старший брат Швецова пытаются его отбить, его приковали к столбу врытому в глубокую яму(4 аршина) и так держали, угражая в случае нападения на аул сразу его зарезать.

Стал известен Ермолову и маршрут через который Швецова везли до места заключения. Тогда Ермолов отдал приказ генералу Дельпоццо собрать всех кауказских князей и владетелей, через земли которых провезли Швецова. А затем заключить их в Кизлярскую крепость, привязать к столбам, как и самого Швецова и объявить: если в течение десяти дней охуевшие чечены не освободят пленника, все восемнадцать человек будут казнены нахуй.

Тогда чечены пересрали и снизили выкуп до 10 тысяч рублей. Сумма тоже гигантская, но уже хотя бы реалистичная. Ермолов же пригрозил местному хану, что платить не намерен, и 18 чурекским аманатам наступит пиздец, если Швецова тотчас не отпустят. Аварский хан напрягся и сам заплатил бандитам выкуп за Швецова, а того доставил к русскому форт-посту.

После освобождения Швецов ещё несколько лет служил под началом Ермолова, но в 22ом году скончался от горячки. Как мы знаем из труда его старшего брата "О горских народах", даже после смерти Швецов не давал покоя аварцам. Один из их князьков потребовал, чтобы ему привезли голову Швецова и тогда группа аварцев пробралась на кладбище, осквернила могилу, и увезла голову русского офицера. Брат Швецова сетовал на то, что не известно где теперь лежат останки родственника.

А чечены с тех пор куда реже стали брать заложников, томушто поняли, что в эту игру можно играть не только в одни ворота.

П.С. Историю про Швецова рассказывают по-разному, но я постарался максимально подробно её осветить. Было интересно копаться в письмах и свидетельсвах современников. Вышло не так эпично, как например, у Мединского в его лекциях, зато подробнее. Надеюсь вам понравилось. Пост залетит - будут и продолжения. Ермолов много чего на Кавказе сделал крутого. И материалов я нарыл прилично.

П.П.С. Даже самые маленькие донаты дают мне понять, что я пишу не зря. А если вам жаль донатить, то возьмите себе вкусного алкоголя и накатите рюмашку за таких генералов, как Ермолов.

П.П.П.С. Мне нравится выделять некоторые вещи в тексте цветом и разбивать пост на части по смыслу. Но я пишу всё сам, ибо самого калят нейросетевые высеры. Так что ребят, не бушуйте от опечаток и мата, их править не буду, томушто пикабе нужен авторский контент, а не творчество компудахтерных мозгов.

Статую Екатерины II, принадлежавшую деду жены Пушкина Афанасию Гончарову, Пушкин несколько лет безуспешно пытался продать в казну. Уже после его смерти памятник купил заводчик Франц Берд и в 1846 году перепродал екатеринославским помещикам. Статуя была установлена на площади в Екатеринославе (нынешний Днепропетровск) и простояла там до 1941 года, когда ее вывезли в качестве трофея в Германию.

Из письма Пушкина Александру Бенкендорфу(Александр Бенкендорф (1782–1844) — с 1826 года шеф жандармов и главный начальник Третьего отделения императорской канцелярии) 29 мая 1830 года:

«Прадед моей невесты некогда получил разрешение поставить в своем имении Полотняном Заводе памятник Императрице Екатерине II. Колоссальная статуя, отлитая по его заказу в Берлине, неудачна и не может быть воздвигнута. Вот уже более 35 лет, как она погребена в погребах дома. Торговцы медью предлагали за нее 40 тыс. рублей, но теперешний владелец Гончаров не хотел на это согласиться. Он дорожил этой статуей, несмотря на ее уродливость, памятуя о благодеяниях покойной Государыни. <…> Теперь, когда брак его внучки решен, он оказался без средств, и после Государя лишь его Августейшая Прабабка может его вывести из затруднения».

Из письма Пушкина Александру Бенкедорфу 8 июня 1832 года:

«Два или три года тому назад господин Гончаров, дед моей жены, сильно нуждаясь в деньгах, собирался расплавить колоссальную статую Екатерины II, и именно к вашему превосходительству я обращался по этому поводу за разрешением. Предполагая, что речь идет просто об уродливой бронзовой глыбе, я ни о чем другом и не просил. Но статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить ее ради нескольких тысяч рублей. Ваше превосходительство с обычной своей добротой подали мне надежду, что ее могло бы купить у меня правительство; поэтому я велел привезти ее сюда. <…> В настоящее время статуя находится у меня».

Из письма Натальи Пушкиной Петру Волконскому(Петр Волконский (1776–1852) — с 1826 года министр императорского двора и уделов и управляющий Кабинетом императора) 11 февраля 1833 года:

«Нельзя ли было бы выдать нам по крайней мере материальную стоимость статуи, то есть стоимость бронзы, а остальное уплатить когда и как вам будет угодно».

Продолжаю цикл рассказов о жизни дореволюционных городов. На очереди Рыбинск.

Рыбинск считается преемником поселения Усть-Шексна, которое было расположено на другом берегу Волги от исторического Рыбинска. Первое летописное упоминание об Усть-Шексне относится к 1071 году. Далее здесь находился населённый пункт Рыбная слобода. Статус города Рыбинск получил в 1777 году по указу Екатерины II «О преобразовании Рыбной слободы в город Рыбной». Со временем название уездного города видоизменилось, и он стал Рыбинском. Как видно из названия, когда-то он был известен рыбным промыслом. Позже он стал в первую очередь крупным портовым городом, где бойко шла торговля, прежде всего хлебом.

Из наблюдений Константина Ушинского (1823 – 1871): «Я вышел на палубу и остановился в изумлении: пароход, чуть пошевеливая колесами, пробирался посреди бесчисленного множества плотов и барок, составлявших почти одну сплошную массу во всю ширину реки. Мы были в Рыбинске, но я не видел еще города, а только огоньки в окнах его домов, сверкающие в темноте, на высоком правом берегу Волги. Я проснулся очень рано и тотчас же пошел в город. Богатые каменные дома, тянущиеся стройным рядом по высокому берегу, прекрасная, устланная камнем набережная с хорошенькими перилами, отличный тротуар вдоль набережной — все показывало, что жители Рыбинска люди не бедные. Город еще спал, только в открытых окнах трактиров половые постукивали чашками. С высокой набережной открывался прекрасный и очень оригинальный вид на широкую реку, на бесчисленные суда, на противоположный берег, застроенный складочными магазинами, амбарами и сараями. Рыбинская пристань тянется на несколько верст, а суда располагаются у берега правильными отделениями, смотря по тому, с каким они грузом и куда идут».

Из книги писателя Теофиля Готье «Путешествие в Россию» (1859-61):

«Рыбинск — важный город. Это торговый центр с множеством увеселительных мест. Волга благодаря вливавшимся в нее водам Мологи становится здесь шире и глубже и допускает движение больших пароходов. Поэтому и население увеличивается, а в некоторые сезоны город привлекает значительное число приезжих. Барышни приводят людей в прекрасное, благодушное настроение, и здесь им только и хочется повеселиться. Одно из любимейших развлечений — слушать цыганок и цыганские хоры. Вы не представляете себе, с какой страстью русские слушают цыган. С подобным самозабвением может сравниться только пыл самого виртуоза. Дилетантский энтузиазм зрителей в Итальянской опере лишь слабо напоминает его. Здесь же ничего условного, ничего навязчивого, ничего искусственного, словно интимное и дикое чувство первобытного человека встрепенулось под действием этих странных звуков.

Меня не удивляет такая страсть — я разделяю ее. И когда на пароходе мне сказали, что в Рыбинске есть знаменитая группа цыган, я тотчас принял приглашение пойти их послушать. Предложение это сделал мне милейший, умный и сердечный господин, пассажир "Русалки", с которым я охотно уплыл бы на край света…

Под небом, усеянным бледнеющими в лунном свете звездами, река ширью своей напоминала рукав моря и перерезалась темной линией пароходов. Сияющий след луны на воде, темные отражения мачт, как длинные серебряные и чернобархатные ленты от течения реки, кружевом плавно колыхались по краям. Вдоль погруженных в тень домов на берегу, по верхушкам зеленых крыш шла линия голубоватых отблесков, кое-где виднелись красные огоньки — в некоторых домах еще не спали.

Посредине широкой площади, подобно серебряной глыбе, сияла фантастическим свечением главная церковь города. Казалось, ее осветили бенгальскими огнями. Купол, окруженный диадемой колонн, блистал, словно тиара, усеянная бриллиантами. Металлические отсветы, фосфоресцируя, играли на олове или меди маковок, а колокольня, напоминавшая дрезденский шпиль, казалось, нанизала на свою золотую иглу две-три звезды. Это было магическое видение, нечто сверхъестественное, как в апофеозе феерий, когда в лазоревых далях приоткрывается дворец сильфиды или храм счастливых брачующихся.

Освещенная подобным образом, церковь казалась слепленной из упавшего на землю куска луны. В лунном луче она заливалась белоснежным, серебристым сиянием.

Едва я поднялся на набережную, сложенную из больших камней, которые Волга выкорчевывает и разбрасывает во время паводков, мой слух поразил мрачный крик «Караул!», перекрывший отдаленное мурлыканье музыки чайных. Это был хриплый вопль человека, которому, вероятно, вонзили нож в горло. Я бросился на крик — исчезли две-три убегающие тени. Распахнутая дверь закрылась, свет в доме погас, и все вновь погрузилось во тьму. За отчаянным призывом на помощь последовало молчание смерти…

Постоялый двор, принадлежавший богатому торговцу зерном, с которым я познакомился на пароходе, находился на самом краю города. По мере того как мы удалялись от реки, дома располагались с большим удобством и свободой. Длинные ограды садов отделяли их друг от друга, улицы терялись в обширных площадях, а дощатые тротуары избавляли от грязи на дороге. Худые собаки сидели и выли на луну, а когда мы проходили мимо, они принимались трусить нам вслед то ли из недоверия, то ли из чувства общительности, а может быть, в надежде прибиться к какому-нибудь хозяину. В свете луны легкий белый дымок поднимался от земли и вставал между нами и предметами, облекая их поэзией, которая на свету, конечно, исчезла бы. Наконец в лазоревом тумане, когда уже едва наметились серо-лиловые очертания последних домов, я увидел красные ниши освещенных окон. Мы пришли.

Дверь нам помогло быстро найти глухое позвякивание гитары, с некоторого времени доносившееся до наших ушей, словно назойливое стрекотание кузнечика, и его отдельные ноты, по мере того как мы приближались, доходили до нас все более вибрирующими». На постоялом дворе писатель наслаждался пением цыганок. Сами эти дамы показались ему некрасивыми и вульгарными, за исключением примы –  некой Саши. Но от музыки Готье остался в восторге.

«Перед тем как "Проворный" отправился в путь, я бросил последний взгляд на Рыбинск, чтобы разглядеть лицо города в свете дня, и сделал это не без некоторого опасения, ибо солнце не столь снисходительно, как луна, оно жестоко разоблачает то, что ночное светило обволакивает лазорево-серебристой дымкой. Так вот! Рыбинск не слишком проигрывал на свету. Его желтые, розовые, зеленые деревянные и кирпичные дома весело выстроились вдоль набережной из больших, положенных как попало камней, походивших на разрушенную стену жилища циклопов. Церковь, в лунном свете показавшаяся мне снежно-белой, была на самом деле светло-зеленого цвета. Надо сказать, что полихромия в архитектуре мне нравится. Однако подобная игра цвета меня удивила. Церковь в Рыбинске довольно своеобразна с ее куполами и четырьмя портиками, как у Исаакиевского собора. Колокольня отличается причудливыми сужениями и утолщениями, какие встречаются в Бельгии и Германии. Она высоко взметнула свой главный шпиль, и, если он и не был в моем вкусе, он тем не менее привлекал глаз, и силуэт его нескучно выделялся на горизонте».

Из наблюдений И. С. Аксакова о местных купцах: «Меня поразил вид здешнего купечества. Оно полно сознания собственного достоинства, т. е. чувства туго набитого кошелька… чем более обращаюсь я с купцами, тем сильнее чувствую к ним отвращение.

Все это какой-то накрахмаленный народ… чопорный, тщеславный и чинный до невыносимости. Между собою они редко посещают друг друга с семействами без приглашения или какого-нибудь особенного повода. Мужья целый день вне дома, в лавке, на пристани, а жены сидят одни и скучают дома. В праздник жены, набеленные и нарумяненные донельзя, во французском платье, с длинною шалью и с дурацкою кичкою чинно прогуливаются с мужьями по улицам или по бульвару. Ни тот, ни другой ничего не читают, кроме "душеспасительных книг", но это чтение нисколько не сбавляет с них спеси…

Чем более всматриваюсь я в рыбинское купечество, тем хуже оно мне кажется.

Ни один богач не пожертвовал денег — хоть на украшение города, напротив того, эти богачи так жадны к деньгам, что дорожат каждым грошом. Здешний аристократ-купец, пресловутый Федор Тюменев, богач и раскольник, в чести у знатных и добившийся крестика, устроил, например, на самом видном месте, почти рядом с церковью, кабак.

Здесь все дела делаются на базаре, в трактирах и т. п. Биржа выстроена, но никто ее не посещает, хотя огромная зала на берегу Волги с двумя балконами в жаркое время лучше вонючего здешнего базара. Но татарское слово "базар" больше сохраняет прав, нежели «биржа».

На своем грязном и вонючем базаре они собираются два раза в день, сообщают друг другу письма, делают дела на сотни тысяч рублей, но окончательно обсуждают их в трактире. Разумеется, здесь пускают часто фальшивые слухи, даже пишут фальшивые письма, и на этом базаре новичка или нашего брата как раз собьют с толку; а биржа со своей огромной залой стоит пустая, хотя в ней сведения собираются только несомненные и достоверные, хотя в ней и висят географические карты, получаются газеты. У купцов друг для друга есть свой банк, свои банкиры».

Справедливости ради стоит отметить, что купец Фёдор Ильич Тюменев был человеком очень уважаемым. Он трижды избирался городским головой (1821-1824, 1827-1830 и 1833-1838 годах), первым в Рыбинске был удостоен звания потомственного почетного гражданина. За выдающиеся заслуги перед Рыбинском Тюменеву указом императора получил право до конца жизни носить мундир городского головы, и активно занимался благотворительностью. На его средства была построена богадельня, куда принимали также и незаконно рожденных младенцев. По инициативе Тюменева на Волжской набережной (в районе Стрелки) установили гранитные тумбы с решетками, которые сохранились до настоящего времени. На его деньги издана книга протоиерея и краеведа Матвея Гомилевского «Описание города Рыбинска» - первый научный труд, посвящённый этому городу. Внук купца Николай Ионович Тюменев также был известным меценатом, который делал крупные пожертвования как местным монастырям, так и светским учебным заведениям.

Герой Н. Г. Гарина-Михайловского («Несколько лет в деревне») рассказывал: «Незаметно доехали мы и до цели путешествия — Рыбинска. Громадное здание биржи с террасой на Волгу, ее покупщики со всех концов России, порядки, — все произвело на меня приятное, ласкающее впечатление. В полчаса, сидя на террасе и любуясь Волгой, продал я весь свой хлеб.

С покупщиком — купцом одного дальнего города свел меня биржевой маклер. Телеграммы о ценах были у него и у меня в руках. Проба моего хлеба лежала перед нами на столе. Мы не сходились в гривеннике за четверть… Наконец, пришел маклер и разбил грех пополам.

Ударили в последний раз по рукам и пошли молиться Богу в соседнюю комнату.

Перед громадным образом Спасителя купец три раза перекрестился и положил земной поклон. Потом он обратился ко мне и, протягивая руку, проговорил:

— С деньгами вас.

Я ответил:

— Благодарю. А вас с хлебом.

— Благодарю. Что ж, чайку на радостях выпить надо?

Мы отправились в ближайший трактир, куда пришел и маклер, «раздавили» графинчик, закусили свежею икрой и выпили по бесконечному количеству стаканов чаю. Обливаясь десятым потом, выбрались мы, наконец, на свежий воздух. Через два дня я уже возвращался домой…

Возвращался я вполне довольный своим опытом. Хлеб я продал на 17 копеек дороже против цены, бывшей в то время в нашем городе. Это составляло 25 %».

Из книги художников братьев Г. и Н. Чернецовых «Воспоминания из путешествия по Волге»: «Рано утром засвежел низовой ветер, подул сильнее; над Рыбинском потянулись тучи, молния сделала несколько почерков по темному небу и раскаты грома раздались по Волге; дождь-ливень с шумом окатил землю. Тучи пронеслись, небо очистилось, весеннее красное солнышко скоро обсушило взмоченное дождем, и жданные гости показались. Из-за крыш домов мы увидели вьющиеся змейками по воздуху вымпелы на мачтах передовых судов приближающегося первого каравана. Народ на улицах засуетился, послышался говор; „Караван, караван идет!“ Жители спешили на берег Волги любоваться на величественное вступление мирного флота-кормильца в рыбинскую пристань. Но как изобразить пером картину, которую в первый раз в жизни удалось нам увидеть!

Несколько верст ниже города из-за поворота Волги, где она образует колено, показались суда, выплывающие на белых парусах, и, как лебеди, горделиво выставляя полные, питательные груди свои, надуваемые ветром, стаей приближались к городу, на рубеже его поднимали разноцветные свои флаги при пушечных выстрелах и, опережая друг друга, то рядом, то группами неслись на своих огромных парусах… Вскоре пристань стала заниматься пришедшими судами, на которых тотчас же началась деятельная работа; уборка снастей и мытье палуб.

Любопытно было видеть ловкость так называемых косных, которые на вершине мачт, у вымпелов, едва цепясь на снастях, с песнями, которые у русского и в радости и в горе необходимы, производили расснастку. Караван этот из Лыскова Нижегородской губернии и состоял более нежели из 60 судов, пришедших в один день. Берег оживился, зашумел говор; бурлаки с ложками за тесьмами или лыком на шляпах, в липовых башмаках живописно высыпали на рыбинскую пристань; эти рекоходцы-труженики, забыв о своей лямке, группами оставили берег и огласили его удалыми песнями… Стоит быть в Рыбинске для того только, чтобы видеть приход подобного каравана.

После обедни на Соборной площади бурлаки живописно расположились группами под открытым небом. Поставя суда на места, расснастя их и получа расчет, они на свободе рассуждали о выгоде путины своей. У берега стояли лодки, в которые усаживались бурлаки, чтобы отправиться вниз по Волге к домам своим для предстоящих летних полевых работ, или спешили, чтобы опять наняться в путину. Волга оживилась от беспрестанно плывущих по ней судов к Рыбинску, который теперь принял новый вид…

По мере прихода судов к Рыбинску и левый берег Волги против города оживлялся. Там сушили огромные паруса с расшив и других низовых волжских судов. Из запасных магазинов производилась нагрузка барок для отправления вверх, а нагруженные тянулись лошадьми, которые, натужа свои груди, тащили их против воды; крики лоцманов и погонщиков составляли противоположность веселым песням бурлаков на судах, плывущих к Рыбинску под парусами. Мачты беспрестанно приходимых судов постепенно закрывали собою Рыбинск; разноцветные флаги и флюгера пестрили этот беспрерывно возрастающий лес, сквозь который виднелся Рыбинск, принимающий вид совершенно портового города».

Здесь заканчивался глубоководный путь с низовьев Волги. В слободе сливались несколько рек: Волга, Шексна и Черёмуха. Выше Рыбной слободы Волга заметно мелела, поэтому тяжёлые гружёные баржи не могли пройти, и товары грузили на суда меньшего размера. В город стали стекаться на заработки люди, занимавшиеся перетаскиванием грузов. Со временем Рыбинск стал столицей бурлаков.

Из «Путевых записок» В.Г. Короленко: «Этот купец уговорил меня побывать в Рыбинске. Через несколько дней я решил подняться выше, до Твери, с остановкой в Рыбинске… В город мы пришли вечером. Бледные лучи заката освещали шпиль собора, единственного высокого строения, напоминающего Петропавловку. Возможно, здешние купцы хотели увековечить собором свои прочные связи с торговыми кругами столицы. На берегу Волги ватаги оборванцев жгли костры, пели заунывные или разухабистые песни. Днем их было не узнать. С раннего до позднего вечера грязные, лохматые мужики таскали огромные мешки с хлебом. Шутки и брань доносились отовсюду. Работа спорилась на удивленье».

В город со всей округе тянулись люди на заработки. Рабочие руки всегда требовались для погрузки товаров. Ф. Арсеньев в исследовании «Рыбинск и его производительные силы в промыслах и торговле» писал: «Крючники большею частью состоят из крестьян Рыбинского, Мышкинского, Моложского, Кашинского, Гжатского уездов и мещан, отставных солдат и крестьян Муромского уезда, под названием стародубов, которые занимаются собственно погрузкою хлеба и другого товара в барки и прочие суда, отправляемые из Рыбинска к Санкт-Петербургу, перегрузкою из низовых судов и выгрузкою на берег на складку для зимовки…

Всего занимаются крючною работою во время скопления каравана тысяч до шести человек. Все они живут по квартирам в самом городе или на пристанях, при которых производятся работы. Грязь, вонючая пища, черное белье с плотоядными насекомыми — неразлучны с их временным бытом».

Другой исследователь, К. Головщиков описывал жизнь этих людей так: «Карьера крючников незавидна. Чрезмерное напряжение мускулов, постоянное давление значительной (от 4½ до 12 пуд.) тяжести на все органы человека, беспрерывная трата всех его сил — неминуемо ведут к быстрому расслаблению организма и порождают известные болезни, прямо, по мнению врачей, вытекающие из всех этих причин. Грыжа, потеря упругости в мышцах ног, хронические страдания в спинном хребте и преимущественно в пояснице, на которую при переноске сосредотачивается вся тяжесть, составляют достояние почти каждого крючника и преждевременно делают его существом хилым, дряхлым, не способным ни к какой деятельности. Но кроме этой плачевной будущности, почти общей всем крючникам, они подвержены еще разным случайностям: переломы ребер, падения с ношей в воду с ушибами и увечьями нередко лишают крючную артель одного или нескольких ее членов».

Присоединялся к ним и публицист С.В. Максимов: «Самый видный на всех пристанях и самый главный деятель, на спине которого выезжает вся здешняя хлебная операция, — это крючник-зимогор, несчастный человек. Перекинув железный крюк правой рукой через левое плечо и подхватив девятипудовый куль левой рукой снизу, он целый день шагает по сходням и нагуливает могучую силу, которая потом и истрачивается при самых отчаянных условиях жизни без крова и одежды».

Из «Описание города Рыбинска», вышедшего в 1911 году: «Рыбинцы, разумея о купцах и мещанах, все генерально вежливы, искательны и гостеприимны, но богатые и не без кичливости, однако ж и те слабость свою стараются прикрывать гибкостью. Беспрерывное почти занятие с иногородними по торговле много действует на образование их в обращении, и многие мастерски умеют разведывать о нуждах своих по коммерции побочным и для жителей других мест малоизвестным образом. Иногда даже употребляют лесть и униженность; впрочем, по кредиту пекутся быть всегда верными, разве молодые и маломощные запутываются, и то изредка при вольном обращении денег в роскоши, но не в распутстве. Словом, рыбинцы ласковы, но не всегда простодушны, а паче где замешается интерес; гостеприимны, но редко без намерения; доброжелательны, но без потери своих выгод; не скупы, но и не щедры; предприимчивы, но мало предусмотрительны; да к тому же и не твердохарактерны. А во всех делах их чаятельность и надежда — вождь, прибыток — мета».

Столь же практичны были жители этого города в своем быту: «Рыбинцы живут довольно хорошо и трезво, но без роскоши, пишу употребляют здоровую, но нелакомую. Круг знакомств насчет обоюдных угощений ищет всяк, кроме родства и свойства, между равными себе. В домах наблюдают чистоту и опрятность, а паче богатые, кои еще тем один против другого и щеголяют, так что есть дома внутри очень хорошо расписаны, а у многих и мебель красного дерева; да и у бедных у редкого чтоб не была горница общекотурена или бумажками цветными обита; употребление же чая до такой степени дошло, что и последний мещанин за стыд поставляет не иметь у себя в городе самовара».

Из письма писателя А. И. Куприна Леониду Андрееву: «Какой интересный тип я встретил в Рыбинске! Среди мужиков и баб, рассуждающих о своих житейских нуждах, пеньке, веретенах, дугах и льне, — мне попалась чудесная девушка… Мы сидели на берегу Волги. Недалеко от нас грузчики пили водку и ругались изощренной волжской бранью. Оглядываясь на босяков и вздрагивая от их хохота, Аграфена рассказывала о своей девятнадцатилетней жизни. Поражает ее горестная судьба. По завещанию матери ее должны постричь в монахини. Девушка с завистью и тихой грустью говорила о готовящейся свадьбе старшей сестры. В Рыбинске она купила ей подвенечное платье. Мою спутницу сопровождал какой-то дальний родственник, здоровенный мужик, очень похожий на волжского богатыря, который всю жизнь гонял плоты от Рыбинска до низовьев. Вечером на палубе парохода я наблюдал, с какой тоской Аграфена смотрела на красоту здешних мест. Мне показалось, что только любовь к матери удерживает ее от решительного шага — порвать с монастырем… Об этой встрече хочется написать небольшую вещь. Делаю черновые наброски».

В 1863 году строится железная дорога вдоль Шексны. В 1868 году созданное «Общество Рыбинско-Бологовской железной дороги» начинает и в 1870 году завершает строительство железнодорожной линии Рыбинск — Бологое. Далее грузы следовали во все концы России и за границу. Благодаря железной дороге Рыбинск — Бологое в городе появился вокзал, мост через Черёмуху и железнодорожные мастерские. В 1907 году братья Нобель заложили судостроительный завод, где установили первый в России слип — устройство для подъёма и спуска судов. В память об этом в Рыбинске установили памятник Людвигу Нобелю – старшему брату основателя Нобелевской премии Альфреда Нобеля.

Согласно переписи 1897 года, в Рыбинске было 25000 жителей. Однако период навигации население города значительно вырастало за счёт стекавшихся сюда на заработки людей.