formakrika

Что б вы не думали, что с бабушкой у нас сплошная тишь, да гладь, да хиханьки, да хаханьки, да чаёк с блинками. Нет, не только так всё у нас. Бывает и сложно. Бывает временами сложно настолько, что орать дурным голосом хочется, ну, или мысли всякие недобрые да нехристианские вовсе даже в голову приходят, случается.

Бабушка умеет доконать. Чего стоит одна только её привычка ворошить всю мою одежду после каждого прихода с улицы. Ворошить, щупать, залезать в карманы, трясти, перевешивать в укромное место… Она считает, что заботится так, естественно. Что без ейного догляду одёжу сырую я не просушу в свои двадцать семь годков. И ботинки не просушу. И в кармане куртки у меня ключи непременно по её мнению заржавеют, потому что без пакетика я ношу их и в кармане же храню, страх какой, ну, вы подумайте.

После каждого такого случая я нервно бегу искать вытряхнутые бабушкой и закопанные куда-то в газеты да кулёчки свои ключи. Потом по всем углам разыскиваю куртку. Бабушка при этом бегает за мной, трясёт за рукав и велит ничего не трогать, положить всё на место. Я в ответ потрясаю найденной курткой и ключами, тыкаю пальцем в коридорную вешалку и пытаюсь донести до неё, что именно здесь им место.

А холодильник. Чего стоит мне один контроль бабушки и холодильника! Дело в том, что электричество в нашей деревне отключают частенько. Бабушка замечает это по потухшим окнам в соседских домах. Сразу же с оханьям топает она в кухню, открывает холодильник и начинает причитать, как же в нём всё сгниёт теперича. Я бегу за ней следом, закрываю холодильник, пишу ей на бумажке, что в холодильнике достаточно холода и, ежели его не открывать, то ничего не сгниёт. Бабушка недоверчиво качает головой. Минут через двадцать снова бежит к холодильнику, снова открывает и причитает внутрь. Я снова бегу закрывать и отвлекать бабушку. Только отвлекусь сама – нате, пожалуйста, холодильник снова распахнут. Сложное.

Мытьё, опять же. Мыться для бабушки с её-то слабостями старческими непросто, ясное дело. Для неё каждое купание приравнивается к великому празднику и к героическому подвигу одновременно. Ну, понять её можно очень даже, небось, на десятом десятке жизни со всеми такая слабость будет, ежели доживём ещё. Бабушка, как искупается – всякий раз невероятно счастливая несколько дней ходит, радуется.

Но ведь она не просто сама редко купается. Она и мне запрещает! Всякая моя попытка проскользнуть в ванную бдительно контролируется бабушкой и её указаниями:

— Воду-то чего так шибко пустила? Потише сделай, тоненько что б!

— Ты чего, ванну целую наливать хочешь? Давай я тебя полотенцем оботру!

— Мыться идёшь? А чего ты так рано, неделя ещё не прошла же, в субботу помоемся с тобой, куды сейчас-то!

Конечно же, я закрываюсь в ванной изнутри и моюсь так, как считаю нужным. Всё время, покуда я намываюсь, бабушка скребётся у двери, ровно котёночек, громко охает и причитает по поводу воды вылитой зазря и стен, этой самой водой испорченных. После моего выхода из ванны, она долго трёт стены и саму ванну тряпочками, досуха трёт.Потом уходит к себе в комнату и сидит, ухватившись за сердце – не разговаривает со мной пару часов, в наказание за мои вольности.

В общем, много такого всякого тяжкого в жизни с бабушкой есть. На первый раз может смешным и даже забавным показаться. На второй – уже напряжно. А на третий и далее уже как-то и злость берёт, и недовольство копится. Сложного много, как у всех.

С бабушкой не всегда, ой, как не всегда весело да тепло. Но я нашла несколько способов, которые помогают и бабушке чувствовать, что всё по её происходит и меня защищают от сумасшествия окончательного.

Во-первых, я соблюдаю бабушкин график, стараюсь. Хочет она кофе в семь утра, кашу в восемь, а молиться в девять – Христа ради, пусть. Подаю ей кофе, сама иду подремать ещё минут сорок. Варю кашу, завтракаем, снова иду чутка подремать или поработать, смотря какой день недели. Тоже самое с обедом, ужином и перекусами – всё подаю ко времени. Бабушка радуется и чувствует себя спокойнее, сидит на диванчике и высчитывает, сколько часов осталось до следующего события.

Во-вторых, я даю ей адекватную информацию. Бабушка не слышит вообще ничего и видит тоже плохо, поэтому много думает. Слишком много думает. Мысли её временами такие дикие обороты принимают, что триллер и хоррор снимать можно, такие страсти. Чтобы она меньше придумывала, я показываю ей фильмы из её молодости, фильмы, в которых показывают привычную ей атмосферу деревенского быта. Получается неплохо. Опытным путём проверено – если включить бабушке кино «Иван Бровкин на целине», то можно успеть помыться и даже уничтожить все следы преступления, ничего не будет замечено, бабушка на пару часов вся там, в картине. И после просмотра, что особенно хорошо, она не придумывает никаких страшных сюжетов себе про наше будущее, а делится воспоминаниями о своём прошлом, сказывает про совхоз, про подруг, про еду из печки, про всякое интересное. Ещё есть определённый плюс в глухоте – из-за неё кино бабушке можно включать без звука и вместо мытья поработать пару часов в тишине, тоже хорошо, она даже тряпку под жопу совать в это время не будет, потому что занята.

В-третьих, я позволяю бабушке участвовать в моих делах и участвую в её. Мы много чего делаем вместе с ней. Вместе перебираем яблоки, вместе пылесосим и моем пол, вместе молимся, вместе вытираем пыль, вместе глядим некоторые фильмы. В такие моменты она чувствует себя нужной, похоже. По крайней мере, всякий раз хвалится, как мы с ей хорошо всё удилали и какая красота у нас теперича по всему дому. Ну и после активного дня она приустаёт посильнее, чем когда просто на диване сидит, а приуставшая спит крепче, не путешествует по темноте почти даже.

В общем, сложно бывает с бабушкой, как у всех. Но с этим можно справляться. Нужно справляться, у нас же с нею дружба всё ж таки.

Вообще, у бабушки необычайно интересный, даже неожиданный взгляд на взаимоотношения между мужчиной и женщиной. Временами она, как скажет чего, так хоть стой, хоть падай после этого. К примеру, рассматривая как-то нашу с мужем совместную фотографию, бабушка почмокала губами, вздохнула и изрекла:
— Штош получается, покуда други девки посередь броду стояли, ты взяла и стала чегой-то с им делать, вот ты и жена теперь, так-то.
И, покуда я искала в головушке своей приемлемую реакцию на это неожиданное высказывание, бабушка продолжила наставление:
— Да и правильно, дочка, так и надобно. Когда мужик подходящий, надо брать его и всё, а не канителитьси вкруг его. Вот мне Коля подходящи был, я и взяла, не ждавши зазря. И ты Женюшку тож так-то, зато и любит он тебя, вижу, любит.

Я не стала распространяться с бабушкой о подробностях нашего с внуком ейным знакомства и начала наших отношений, ни к чему ей знать, кто из нас и чего там делал, всё одно она не разумеет, не по ейному сюжету потому как. Пущай она себе думает, как придумалось ей, пущай, с нас не убудет оттого. Взамен, спросила её:
— А ты-то дедушку любила? Как ты поняла, что он мужик подходящий?
— Я-то? Я-то, доченька, жалела его, так-то. Если кого жалеш, то дилаш для него всяко по хозяйству там, у миня-то всё удилано было. Мамушка евона меня за то шибко любила, да, она ой как меня любила, что работяща больно я девка была.
— Ну, а он тебя, дедушка-то тебя любил?
— Ему-то с чего бы меня не любить-то было?! Дома всегда всё удилано, коровушка кормлёна да цела, настряпано кажной день всего полна печь! Конечно, любил, как таку хозяйку-то не любить можно, выдумаш тоже мне, девка… За мной столько парней ходило, ой! Как вспомню, мамушка в окошко глянеть, а они, вона – стоят, ждут, выйду аль не. Ой, смехота была. Меня вси любить стали б, и с нашей деревни, и с другой, котора через речку, вси. Я не ко всякому выходила-то, к подходящим только, так-то. Мамушка Коленьки моего очень меня любила, так ему и сказала она, чтоб нос не воротил-то, покуда девку хорошу не увели, вся его родня хотела, чтоб я у них жила, любили меня, ой.

Посапывая от воспоминаний, глядит на портрет дедушки. Тот смешливо щурится и неясно, согласен ли он с озвученной версией, но в историю войдёт она, чего уж теперь, евонную я спросить не успела.

— Ох, доченька, тяжело раньше вси жили и мы, как вси тоже тяжело. Но хорошо было, смеялись часто, до колотья аж, вот до чего, так-то насмеявши и жили вси.

Мы с бабушкой тоже сегодня насмеявши живём, два раза целых насмеявши, изо всех сил, до того самого колотья во всех местах.

Первый раз поутру Шери нас насмешила чутка что не до смерти. Бабушка между утренним кофе и завтраком всегда молится: сперва у себя в комнате перед иконами за родителей своих, потом в общем зале перед сервантом за дочку, за внука, за меня, потом снова в своей комнате, но уже перед портретом дедушки – за всех усопших молится, поминает по имени каждого.

Так вот кошка что-то около неё нонешним утром тереться удумала. Покуда бабушка за родителей молилась, кошатина рядышком у ног лежала. Как бабушка в зал перешла молиться, Шеря тут, как тут, притащилась следом. Шарашилась вокруг, поналу только хвостом о полы бабушкиного халата обтиралась, а потом что-то не рассчитала на повороте – носом прямо в ногу ткнулась.

Бабушка остановила молитву:

— Чего тебе, чего мешаш, засранка? Что, за тебя тож надо помолиться?

Кошка уселась на жопку, вытаращила глаза в сторону голоса. Бабушка истолковала её взгляд на свой лад:

— Ну, ладно, помолюсь, за кошку не грешно молиться-то.

Повернулась к иконе Николы Угодника, притаившейся в уголку серванта:

— Дай, Господи, здоровьица, энтой животине, Шер…

Замерла, глянула на кошку, словно подбирая нужное слово. Подобрала:

— Дай здоровьица Шерищи, что б не пакостить ей ночами, что б не блевать кажной день, что б птиц каких углядеть ей с окна, дай, Господи.

Тут-то чего-то внутрях меня лопнуло и разорвалось, как шарик. Хохотала я до того громко, что бабушка даже почуяла, хоть и глухая. Оглянулась и тоже стала хохотать, да так, что присесть пришлось, на ногах не устоять ей было. До слёз насмеявши с кошки, пошли завтракать.

Второй раз днём уже, машина стиральная нас довела до смеху. Ну, не совсем чтобы сама машина, строго говоря, а результат стирки. Я вещи светлые пособрала наши: сорочку, полотенечко для рук, футболок пару, наволочки. Сложила в машину, не поспела запустить стирку, отошла в комнату на звонок ответить. Вернулась, запустила. Машина отстирала, я вынаю бельё-то, а оно всё до единого с голубизной – отлиняло на него что-то. Вижу – махровое клетчатое полотенечко, которого я не клала! Клеточки чёрные, синие, жёлтые… Они всё и окрасили, больше нечему. Видать, покуда я отвлеклась на телефон, бабушка, хитрюга, в машину его всунула тихонечко, а я тоже хороша, дурья башка, даже не проверила перед запуском стирки, балда такая.

Ну, что же, не вешаться ж нам теперича из-за белья отлинявшего. Вешаю всё на веревочки в коридоре, пущай сохнет. Бабушка ходит вдоль, подносит к глазам каждую тряпицу, рассматривает под разными углами:

— Охо-хоюшки, всё окрасивши в синь-то! Иль это в глазах у меня синит сослепу? Глянь-ко ты, окрасивши аль не?

Киваю утвердительно, всё окрасивши, не отвертеться. Жду бабушкиного гнева.

Бабушка разглядывает ещё по разу каждую вещицу, убеждается, что не в глазах у неё синит, а всё белое и взаправду небесно-голубым сделалось. Присаживается на табуретку под веревкой, причмокивает губами, взглядывает на меня и изрекает:

— А красиво окрасивши-то, ровнёхонько! Денег не плочено, а новенько теперь есть у нас. Красиво, скажи?

От облегчения и от такого неожиданного перехода, я начинаю хохотать до икоты, сползая по стене до плинтусов. Бабушка тоже трясётся вместе с табуретом, колотится плечом о стену, пытается смахнуть кулаком выкатившиеся слезинки, но они снова текут. Минут через пять мы поуспокаиваемся, обнимаемся.

— Насмеявши мы с тобой за весь год, до колотья насмеявши, доченька. Лежать пойду, продохнуть надо.

— Шеря! Кыш!!! В репетья произвела квартиру. Страх подумать, как помру, будете тут без меня словно рестантской жить, всё изведе, засранка этака.

Кошка прекращает точить когти об угол одного из шкафов, презрительно дёргает усами, забирается на стол и обиженно пялится в окно, якобы на птичек, которых там нет вовсе. За стол не влетит ей, она знает. Стол был неприкосновенным при дедушке, царство ему небесное, стол дедушка всегда оберегал пуще всего. Всякий раз, когда мы приезжали на праздники и выволакивали большой семейный стол в центр комнаты, дедушка Коля первым приходил, усаживал на диван и докладывал:

— Вы все плошки таскайте, а я за котом буду глядеть, штоб на стол не совалси!

Даже, когда дедушка под конец жизни шибко заслабел и стал совсем худо видеть, всё равно, всякий раз углядывал первые поползновения кошки к запрыгиванию на запрещённый плацдарм и кричал:

— Шиш! Кота уберите, опять на стол метит, поганец!

Если мы не слыхали его зов или услыхав, не шибко быстро прибегали согнать кота, то дедушка сам вставал, шаркал к столу и выдавал кошке шлепка газетиной.

Пока дедушка жив был, кошка до последнего его дня твёрдо помнила – за стол влетит, нельзя на стол. Ни сидеть, ни лапку класть на краешек, ни миски нюхать: ничегошеньки нельзя, строго-настрого. А, как не стало дедушки – распоясалась совсем, плюшка шерстяная. Стола в доме три, ну, так она на всех ни по разу на дню посидит непременно: и на обеденном общем, и на бабушкином прикроватном, и на кухонном. Везде поспевает, только гонять успевай. Да и, правды ради, никто уж не гоняет шибко. Так, иногда разве, шикнет мама или я для приличия, Шеря ухом одним дёрнет недовольно и продолжает посиживать с наглющим взглядом своим.

Столы были дедушкины, уж не знаю, почему так сложилось, но только он их блюл, боле никто. А вот, что касается шкафов, то шкафы в доме – исключительно бабушкины, все они в её строжайшем ведении, все семь. Справедливости ради, стоит оговориться, что не все они прямо шкафами должны бы зваться – среди них и комодики есть, и тумбочки, ну, и настоящих платяных шкафов пара. Но бабушка все их зовёт шкафами, без разбору, ей так легше, ну, пущай.

Кошка же до невероятности любит точить когти обо все деревянные предметы в доме. Ножки столов да стульев, спинки кроватей, дивана да кресел, шкафы вот – ничего-то без его отметин не осталось, всё подрала по многу раз. Когтеточки ей не хватает, видите ли, скучно ей одну и ту же деревяшку точить. Вот она и обдирает всё, до чего дотянется, а бабушка страдает невыносимо от этого.

Шкафы для бабушки – это что-то сродни священному. Там у ней все ейные богачества разложены и упорядочены. Шкафы эти никому нельзя открывать без спросу, ни одну дверцу нельзя. Тем более строго-настрого запрещено перекладать вещи на другие полки, всё складно должно быть, а складно – это так, как сегодня считает бабушка. Сколько раз бывало, возьмём какую тряпицу, попользуем да вернём на то самое место, с какого взяли – не так!

У бабушки на этот случай цельный сценарий продуман. Во-первых, громко охать, хвататься за сердце и голосить, как у ней хорошо все складено было и как мы растрепали ей всё, силов нет. Во-вторых, уйти в шкаф с ногами и с головой, выгрести из него всё содержимое, несколько часов раскладывать тряпки по кровати да дивану, периодически выходить в общую комнату и заставлять кого-то из нас примерять что-то несуразное. В-третьих, позаворачивать всё вынутое в пакеты да в газетины старые метровые, начать укладывать обратно внутрь шкафа, позабыть – в каком свёртке что, поотогнуть уголки у всех, вспомнить, разложить в каком-то ей одной ведомом порядке. Ну,а потом сесть и вздыхать, как она уморивши вся до смерти, убиравши всё.

А, ещё у бабушки есть особые шкафы, в них лежит что-то для событий определённых, которые она сама себе назначила, мы даже не про все в курсе, думаю.

Полочка с похоронным, для смерти своей – ну, это вот правильно, это у всех должно быть припасено, с каждым когда-то приключится, что называется. Эту полочку она нам частенько показывает, напоминает где чего лежит, что и как именно навздеть на неё после смерти, ну, и ежели поменяла что в вещах тоже показывает.

Комодик с малышковыми вещицами, для рождения правнуков приданое. В нём крохотные шерстяные носочки, миниатюрные шубки (словно с игрушек снятые!), валеночки серые да белые, шароварчики, свитерки… Всякого навалом, короче, доверху комодик. Сейчас всё реже, а в первые годы после свадьбы нашей – ой, как частенько бабушка показы оттудова нам устраивала. Выймет всё, разложит вокруг себя и рассказыват, да не просто про вещь – какая она и из чего сделана, а истории ими прожитые:

— Ох, помню в энтой шубейке-то Женюшка маленький по снегу так и бегит, так и бегит вдаль! И упаднет, а не плаче, вскоче и снова бегит.

— Кофтёнку-то эту до чего не любил он, шибко не любил. Кричит мне, не хоче навздевать, колюча говорит. А ничего она не колюча, тёпла-то кака, тронько!

— Валеночки вона, не прохудивши даже нисколечко, а энти вовсе новёхоньки. Сберегла вам бабушка, гляди-те ко, для маленького вашего всё есть у ней, всё.

Шубейка смешная, сложно представить, что мужчина под два метра ростом когда-то влезал в неё, до того махонька. Говорят, влезал, вот чудеса! Кофтёнкой можно пятки скоблить да сковороды от гари, не удивительно, что дитё сопротивлялось и отказывалось носить такое, хоть бы и тыщу раз оно тёпло. Валеночки тоже крохотны, ровно на куклёнка, такого маленького детёныша у нас уж точно не будет, если вообще кто-то будет. Бабушке нашей, ясное дело, мы ничего про эти вольнодумства нашенские не говорим, молча сидим, киваем головами и послушно трогаем всё, что она велит трогать.

Ещё один шкафик у неё есть для особых случаев, подарочных. Не в том смысле, что на всякий праздник она оттуда что-то дарит, а немножко иначе, на свой лад у ней с этим шкафчиком всё организованно. Из этого шкафчика бабушка вынает чего-нибудь и одаривает за какое-то особо хорошее поведение или поступок какой значимый, по настроению своему, не по календарному поводу.

Давеча вот я весь день напролёт вела себя примерно. Как солнце выглянуло из-за туч – так я сразу же занавески задёрнуло, без напоминания бабушкиного, я уж запомнила, что она смертельно боится выгорания обоев и мебели. Искупаться её заставила, помогла в ванную влезть, спину потёрла, вылезть помогла. После ванной усадила чай горячий пить со свежинапечёнными тонюсенькими блинками, любимыми ейными. Сама вещи её все грязные пособрала да постирала. Бабушка такая довльная мной была, ни разику не выбранила, а залезла в свой особый шкафик и рубашку мне оттудова голубенькую задарила.

Или вот, ещё к примеру. Бранила она меня как-то, что молока в чай мужу не лью за завтраком. Уж и я ей писала, и муж жестами махал, и мама горло сорвала кричавши – все пытались ей донести, что не пьёт он с молоком чай, не любит особо. Но она всё одно мне выговаривала, без молока в чае не завтрак по её мнению, что ж. Настрого велела лить молоко. Ну, я кивнула, что б не спорить шибко. Мы уехали. А, как приехали на другой раз, так уж случилось, что муж сразу после стоматолога был, с пломбой свежей на которую чай чёрный в первые сутки нельзя, чтобы попадал. Ну, и договорились, что с молоком он на ужин да на завтрак попьёт чай, так и быть, пломбу не окрасить важно. Бабушка заприметила, что чай я с молоком подаю мужу теперича, на первый раз покивала одобрительно головой, на второй раз подошла, поцеловала меня в макушку. Снова пошла, пошуршалась в своём тайном шкафчике и вынесла пакет с постельным бельём:

— Нако, вам с им спать сгодится. Только сразу-то не стели, побереги, пусть подольше ново будет! Я вот сберегла для вас-то. И молока ему лей, лей всякий день, тогда я тебя любить буду крепко, так любить буду, на всю жисть, так-то.

Ну, в общем, вы поняли, что за шкаф, поощрительный он. То мне чего вручит оттуда, то внуку своему, то на общий стол скатёрку тканую постелить даст. Особый шкаф, для особых случаев, бабушкой назначенных.

— Вот раньше-от хороше кино сымали! Про животин там всяких, про людей на хозяйстве да на танцах, с песнями. А щас чего, одну кровищу показыват, да мужики с топорищами бегають, охохоюшки…

Бабушка, поджав губы, почти с отчаянием, всякий день пытается чего-нибудь стоящее углядеть в телевизоре. У ней оба глаза и без того почти невидящие уже, так ей вдвойне обиднее, когда напряжёт их, в попытке развлечь себя кином каким, а там, ну, сами понимаете – дрянь всяка в основном, зря только зрачки жечь.

Но нонче нам с ей свезло. Вообще повезло, во всём. И солнышко под вечер апельсиновым светом в комнату заглянуло, и шарлотка удалась на славу, и чай густо настоялся, и по телевизору сперва «Следствие вели» показали, а после – чудо какое-то, кино про Чапаева поставили. Если расследование зверского преступления из восьмидесятых лично бабушку шибко не затронуло, так только – привычно одетые люди понравились, да типовая обстановка советских комнатушек порадовала, то вот за знаменитого комдива она, как за своего родного, аж распереживалась вся. Хоть и ни слова она, ясное дело, из телевизора расслышать не может, но очень уж ей интересно было вообще всё. В рекламных паузах пришлось ей на листочках буквами писать, успокаивать и разъяснять, что не собираются ейного дорогого Василь Иваныча расстреливать, а всего-то учиться в Москву отправили, не страшное.

Внезапно, но оказалось, что бабушку интересуют не только одни лишь военные да походные передряги героя, про внешность товарища тоже пришлось попереписываться с ней. Сошлись на том, что Чапаев – ничего такой мужик, баской. Только приволохавши шибко, да как блоха в обмороке, да отощавши. Слава Богу, что Чапаев нам в руки не попался, не то бабушка непременно его отъедаться заставила бы, а я, ясно дело, бороду отращивать. Ой, смехота с нами, девками, сил нет. Главное, что довольна бабушка, всем довольна нонче. И чаю напилась, и шарлотку пожевала, и на мужика годного полюбовалась. Ажно уходить ни за что не хотела от телевизора, но в глаза капли пускать надо, пришлось отозвать её.

— Спать будем нынче, как на воздусех! Спасибо тебе, доченька.

Что ж, мужиков я с бабушками ещё не обсуждала на ночь, с почином меня.