Жан-Игнас-Исидор Жерар, более известный под псевдонимом Ж.Ж. Гранвиль (J.J. Grandville), был выдающимся французским художником, иллюстратором и карикатуристом XIX века. Родившийся в 1803 году в Нанси и скончавшийся в 1847 году, он унаследовал свой псевдоним от сценического имени своих дедушки и бабушки, которые были актёрами.

Вот таким причудливым образом он изобразил самого себя:

Художник известен, в первую очередь, своими сатирическими работами, где остроумно высмеивал пороки общества, особенно буржуазию Парижа эпохи романтизма. С неё и начнём путешествие в творчество автора.

Книга «Les Métamorphoses du jour» (1829) Ж. Ж. Гранвиля — это сатирический альбом из 73 цветных литографий, где люди изображены с головами животных, но с человеческими телами, одеждой и поведением.

Это острая социальная и политическая сатира на буржуазное общество Парижа эпохи Реставрации и Июльской монархии. Автор высмеивает человеческие пороки (тщеславие, жадность, лицемерие, глупость, амбиции), сравнивая людей с животными — львы как надменные аристократы, совы как педанты, обезьяны как претенциозные артисты, свиньи как обжоры, хищники как спекулянты и т.д. Тогда зоология и физиогномика имели популярность, на них автор карикатур и опирался.

Естественно, некоторые работы запретили. Например, Гранвиль изобразил «семью жуков» — сатира на духовенство как парадирующих в роскошных одеждах. По политике автор тоже хорошо прошёлся. Это привело к тому, что в 1835 году ввели цензуру на карикатуры.

Бодлер писал о Гранвиле следующее:

Есть некоторые люди, которых Гранвиль забавляет, но что касается меня, то он меня пугает. Когда я погружаюсь в творчество Гранвиля, я чувствую некий дискомфорт, как в квартире, где беспорядок организован по системе, где причудливые карнизы опираются на пол, где картины кажутся искажёнными оптической линзой, где предметы деформированы из-за того, что стоят под странными углами, где ножки мебели висят в воздухе, а ящики вдвигаются, а не выдвигаются на себя.

Гранвиль умер молодым, в сорок три года, но за свою недолгую жизнь он успел поработать во всех жанрах графического искусства, от политической карикатуры до книжной иллюстрации. Его ранний рисунок «Давайте погасим свет и разожжём огонь!» для журнала La Silhouette в своё время будоражил общественность.

«Животное на Луне», созданное для издания «Басен Лафонтена» 1838 года, не менее странно, чем его более ранние политические рисунки. Почему бестелесная рука держит крысу за хвост вверх ногами? Что означают выброшенные научные инструменты, у одного из которых человеческая голова? Здесь нет ничего рационального; это, как сказал Бодлер, систематически организованный беспорядок. Гранвиль, без сомнения, согласился бы с этим. Он описывал свой творческий процесс так: «Я не изобретаю — я просто сопоставляю несхожие вещи и переплетаю диссонирующие и несочетаемые формы»

Наименее спорные работы Гранвиля всегда были самыми популярными. Например, его посмертно опубликованная серия «Олицетворённые цветы», в которой прекрасные женские фигуры превращаются в цветы, остаётся актуальной и во втором столетии после публикации. Как и «Мистер Стервятник», она не нуждается в интерпретации.

Его картина 1844 года «Человек, спускающийся к дикарю» высмеивала интерес современников к эволюции — за пять лет до этого было опубликовано «Путешествие натуралиста на корабле „Бигль“» Чарльза Дарвина. Здесь возраст определённо не делает человека мудрее: юноша «превращается» из классического образа молодости в обезьяну с низким лбом и отвисшей челюстью. В «Сравнительных портретах» принц превращается в лягушку — сюжет, противоположный сказочному. В обоих проектах Гранвиль подвергает сомнению традиционное мышление с помощью рисунков, не требующих пояснительного текста.

В своём последнем письме Шартону, написанном всего за несколько недель до смерти, Гранвиль размышлял о рисунках, которые он отправлял для публикации:

«. . . как нам назвать книгу? „Метаморфозы сна“? „Трансформации, деформации, переформации снов“? „Последовательность идей в снах, кошмарах, грёзах, экстазах и т. д.“? или, скорее, „Гармонические трансформации сна“?»

Эти, по сути, самые настоящие «Ночные видения и превращения». Ведь, именно это он и изображает в «Прогулке по небу», в том, как образы медленно проплывают в нашем сознании, постепенно отдаляясь от повседневной реальности в мир воображения и фантазии. Гриб становится зонтиком, который превращается в сову, и постепенно череда образов сменяется колесницей, влекущей ночных коней к звёздам. . ., сияние которых меркнет по мере того, как сознание погружается в сон. Он часто возвращался к этой теме, создавая своего рода визуальный поток сознания, в котором один образ плавно перетекает в другой. В Метаморфоза сна: птица становится стрелами купидона, в конце концов цветком в вазе, затем прекрасной женщиной, которая постепенно превращается в гирлянду цветов, которая растворяется в ускользающей змее. Толкование сновидений Фрейда было опубликовано только в 1899 году, но, несомненно, доброму доктору было бы что сказать об этих образах.

Из всех проектов Грэндвилля, самый влиятельный в его загробной жизни, был наименее успешным при его собственной жизни, его "Другой мир" 1844 года. Гранвиль хотел сам спродюсировать ее полностью, но ему было нелегко писать:

«Перо в моих руках бунтует, не желая составлять предложения».

Хотя он и писал короткие иллюстрированные тексты для Le Magasin pittoresque, полноценный роман казался ему непосильной задачей, поэтому Другой мир был написан Таксилем Делором, редактором журнала Le Charivari, для которого Гранвиль сделал множество рисунков. Во вступительном диалоге Другого мира между олицетворениями Пера (Писателя) и Карандаша (Художника) Карандаш требует:

«Ты позволишь моим крыльям свободно парить в пространстве; ты никоим образом не будешь препятствовать моему полёту к новым сферам, которые я хочу исследовать». Перо смиренно отвечает: «То есть ты хочешь, чтобы я служил тебе исключительно в качестве секретаря?» — на что Карандаш отвечает: «Именно».

Контракт на Другой мир указал, что роман будет написан в соответствии с заметками Гранвиль, а на то, что Делорд был всего лишь писцом, указывает тот факт, что его имя указано только на последней странице книги, в то время как имя Гранвиль красуется на обложке.

Полное название произведения свидетельствует о его радикальном отходе от литературных норм того времени: «Другой мир»: трансформации, видения, инкарнации, восхождения, перемещения, исследования, странствия, экскурсии, отпуска, капризы, космогонии, грёзы, причуды, фантасмагории, апофеозы, зооморфы, литоморфы, метаморфозы, метемпсихозы и прочее. Тридцать четыре главы книги в полной мере оправдывают это экстравагантное обещание.

Минималистичный сюжет романа служит в основном обрамлением для рисунков Гранвиля — тридцати шести полностраничных раскрашенных вручную гравюр на дереве и ста сорока шести виньеток, выполненных в технике гравюры на дереве, — небольших изображений, вклеенных в страницу с текстом. Эта особенность отличает «Другой мир» от более ранних визионерских и сатирических произведений, таких как «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта или «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, и делает «Другой мир» скорее графическим романом, чем иллюстрированным текстом. Каждую главу можно охарактеризовать вопросом «а что, если. . .?» Что, если бы социальный статус определялся ростом? В главе «Великие и малые» Пафф открывает для себя мир, в котором праздные богачи очень высокие, а рабочий класс — низкорослый. Что, если бы европейский взгляд, объективирующий «других», поменялся местами? В этой перестановке «Китайские тени» (так по-французски называется театр теней) становятся «Французскими тенями», а динамика власти меняется на противоположную: китайская публика наслаждается зрелищем французских артистов.

Переосмысление ролей было стандартным приёмом в традиционным изображением «перевёрнутого мира», которая веками изображала мужчин, тянущих запряжённые лошадьми повозки, школьников, избивающих учителя, мужчин, ухаживающих за младенцами, и т. д. Такие изображения служили для укрепления статус-кво, демонстрируя абсурдность альтернатив, но работы Гранвиль делают обратное. Они изображают альтернативы, которые демонстрируют абсурдность статус-кво и подрывают его.

В «Апокалипсисе в балете» танцовщица превращается в бестелесные ноги, в механический волчок, а зрители — в хлопающие в ладоши руки, которые расширяются, становятся большими и цепкими, а затем превращаются в клешни краба, хлопушки, винные бутылки, бокалы и песочные часы. Сверху сыплется дождь из монет, венков и стрел Купидона. Может быть, это фантазии балерины?

Что, если бы и мужчины, и женщины могли свободно следовать своим наклонностям? Пафф отправляется в страну, где это возможно, и видит мужчину в ярких чулках и меховой шапке, в то время как женщины ходят с тростями и курят трубки и сигары. Сбитый с толку тем, что во Франции трансвестизм был объявлен вне закона, он обращается к консервативной газете, которая яростно, хотя и явно безрезультатно, критикует эту практику, утверждая, что «они пытаются разрушить традицию ношения одежды и провозгласить вседозволенность в одежде», и заключает: «Пол никогда не утратят присущих ему различий». Но в Другом мире они уже утрачены. (Он явно что-то знал)

Однако Гранвиль сочувствует не только людям и животным. Если у разумных существ есть права, то почему бы не наделить правами и овощи? В главе «Революция в мире растений» они восстают:

«Вы, овощи, трудолюбивая и плодовитая раса, неужели вы позволите им вырывать ваше потомство в самом нежном возрасте, чтобы съесть его в качестве раннего урожая?» . . . . Услышьте крики жертв, которые требуют возмездия со дна сковороды».

«Битва двух утончённых созданий» показывает, к чему привела гражданская война, в которой сахарная свёкла сражается с сахарным тростником. (Смотрите, что вы натворили, вегетарианцы!)

Даже у простых игральных карт есть свои недостатки: они склонны решать споры с помощью насилия. «Битва игральных карт» вдохновила Льюиса Кэрролла на создание «Алисы в Стране чудес» и, вероятно, является самым узнаваемым изображением Гранвиль для зрителей XXI века.

Гранвиль не только разрушает наши предубеждения и расширяет наше представление о собственном мире, но и подчёркивает ограниченность нашего банального человеческого сознания перед лицом чуда. Представляя феномен затмения как объятие Солнца и Луны, он предлагает Другой мир сознания. Прозаичная и рациональная аудитория представлена здесь в виде механических научных приборов, которые совершенно не замечают поэтичности происходящего и стремятся лишь измерить и количественно оценить его. Но что, если бы мы могли осознать, что наш мир — всего лишь один из многих? Мы знаем, что существуют другие планеты, так почему бы нам не построить мосты, чтобы соединить их?

На одном из своих самых известных рисунков он демонстрирует ничтожность нашей планеты, находящейся во власти небесного жонглёра, который развлекается, играя с неизвестными мирами. «Мы для богов — что мухи для мальчишек», — сетовал Шекспир в «Короле Лире» несколькими веками ранее. В «Жонглёре» Гранвиль создаёт пугающий образ этой судьбы.

Философ Вальтер Беньямин был очарован искусством художника, хотя он ошибочно утверждал, что Гранвиль умер сумасшедшим. В своем эссе «Париж, столица девятнадцатого века» он отождествил Гранвиль с фантасмагорией современного мира, особенно с его растущей товарной культурой. Гранвиль, конечно, был осведомлен об этой фантасмагории, демонстрируя модных манекенов, буквально состоящих из их одежды — изящных ботинок, трости и цилиндров для мужчин, зонтика и головной убор для женщин. «Зачем нам вообще нужна остальная часть человека?» — спрашивает торговец Пафф.

Некоторые из самых проницательных работ художника в Другом мире затрагивают эту тему: Соревнование показывает мужчин, пытающихся взобраться по лестнице успеха, размахивающих рекламными листовками и нападающих на тех, кто может их обогнать. Он изображает Моду как богиню, восседающую за вечным вращающимся колесом стилей, но Гранвиль имеет в виду не только стили одежды. Забудьте о циничных пророчествах о том, что в конечном счёте всё будет подчинено моде: «Если мы определяем славу как мирской успех, то, естественно, мы должны отнести искусство к сфере моды». В контексте безжалостных нападок Гранвиля на культуру потребления критика Беньямина в адрес нашего замечательного француза, как её эпигона, кажется неуместной.

Гранвиль прекрасно понимал, что «Другой мир» не принёс ему того успеха, на который он рассчитывал. В своём последнем письме Шартону, написанном через три года после публикации, он говорил:

«До сих пор, как мне кажется, ни одно произведение искусства не понимало и не выражало мечты (кроме «Другого мира»

, недавней и малоизвестной работы вашего покорного слуги)».

Он был прав в обоих случаях: картина была уникальной, но её проигнорировали. Когда Теофиль Готье в том же году писал некролог, он рассыпался в похвалах «Общественной и частной жизни животных» как «настоящему шедевру» Гранвиля, но даже не упомянул «Другой мир». Книга была издана всего один раз, никогда не переводилась на другие языки и не переиздавалась столетия. В 1963 году было опубликовано факсимильное издание, для которого известный сюрреалист Макс Эрнст создал фронтиспис с надписью: «Рождается новый мир. Вся слава Гранвилю».

И правда, его работы стоят того, чтобы о них знали и помнили. Патриция Майнарди опубликовала большое количество работ, посвященных этому замечательному художнику, они же и использовались при написании статьи.

А что вы думаете о творчестве Гранвиля? Делитесь в комментариях, какая иллюстрация полюбилась больше всего. Я чаще появляюсь у себя в тг, но и тут тоже постараюсь не пропадать.