Проходя мимо зеркала в золоченой раме раме, остановился. Пригляделся, потом глаза протер. Зеркало не отражало. Ну то есть отражало все, кроме его, Евграфа фигуры. Как будто и не было его.

Рукой помахал, походил мимо - нет отражения, и все тут.

— Пашка! — закричал он изо всех сил, да не рассчитал и закашлялся.

Перепуганный мальчик с порога залепетал:

— Вы только не ругайтесь, барин, что долго, да только нету вчерашних щей. Только сегодняшние.

Евграф Афанасьевич взревел, надвигаясь на Пашку :

— Куда отражение мое подевали, изверги?

Пока объяснил дураку, что случилось, даже устал. Мальчик тут же принялся искать везде: и за зеркалом посмотрел, и в шкафах, даже под кровать слазил. Нету. Вызвали управляющего Антипа, мужика умного, да домовитого.

— Это что же у нас тут творится? — ругался хозяин на запыхавшегося Антипа, — у меня отражение тю-тю, а ты и не знаешь?

— А, может, украли? — пискнул Пашка.

Евграф Афанасьевич застонал и за голову схватился.

— Никак невозможно, — заверил Антип, стоя навытяжку —  у нас посторонних в доме не было.

Мальчик и управляющий только глазами хлопали, пока хозяин, сидя на кровати размышлял: “Разве можно мне без отражения обойтись? Это и в общество не выйти, и собственную физию не понаблюдать. Эээ, нет. Так не пойдет.”

— Дохтура надо вызывать, — наконец, прервал молчание умный Антип.

— Что ж ты раньше молчал, бестолочь — закричал помещик, —  срочно пошли в город! Да чтобы, как можно скорее, сколько угодно плачу.

Доктор Митин застал больного лежащим в кровати с компрессом на лбу. Внимательно выслушал проблему, покивал, послушал дыхание через трубочку.  Потом зеркальце из сумки достал и убедился: больной не отражается.

Почесал седую бороду и, наконец, выдал:

— Сие есть неизвестный медицине случай постепенного исчезновения человека. Сначала пропадает отражение, потом руки, ноги, голова, а затем и все туловище.

Евграф Афанасьевич после слов доктора вовсе отчаялся:

— Это как же может быть? Отчего?

Доктор, вздохнув, пожал плечами.

Пока вызвали доверенного, да завещание проверяли, тут и день к вечеру. Бедный Евграф Афанасьевич в постели лежа, подняться был не в силах, потому постоянно посматривал в маленькое зеркальце: не вернулось ли отражение. Но тщетны были его надежды.

Ближе к ночи заявился помещик Репов, что вчера у себя принимал. Чуть пьяненький и веселый. Не хотели его пускать, да только он сам прошел. Вломился в комнату и в кресло уселся.

— Ну как поживаешь Евграф?

Несчастный кое-как простонал:

— Плохо, исчезаю совсем. Вот уже ноги холодеют. Доктор сказал: долго не протяну.

— А не терял ничего? — улыбаясь, спросил Репов.

Поднялся, подошел к трюмо и встал так, чтобы с кровати было видно.

Из зеркала на него смотрели два отражения. Одно его собственное, а второе несчастное и измученное евграфово.

— Мошенник! — закричал больной, вскакивая с кровати, - держите вора!

— А вот и нет, —  отвечал Репов, — я его честно у тебя в карты выиграл вчера, когда у тебя наличность вышла. Тому свидетели есть!

Обмер Евграф Афанасьевич. Вспомнил только тогда, что было такое дело.

— Пожалей, душа моя, Никита Семенович… дай обратно выкупить! Что хочешь дам!

— А, вот как ты заговорил теперь, — усмехнулся Репов, — а вот хрен тебе! Мне так больше нравится. Такого ни у кого нет.

И, не медля больше ни секунды, покинул комнату.

От душевных переживаний на следующий день у Евграфа Афанасьевича случился приступ изнеможения и он благополучно помер.

Это случилось в красном месяце, когда стояла редкая в этих краях жара. Икин увидела сон, слишком подробный и ясный, чтобы от него отмахнуться…

Ей снились двое оставшихся в живых рудознатцев, их путь с Горки до избушки, через лес, просвеченный вечерним солнцем, которое в это время года заходит всего на час-другой. Они говорили о докладе в город Священного Камня, который надо на другой день везти в Сегежь, чтобы наместник отправил гонца в володарское собрание.

И совсем недалеко от избушки они услышали тихий детский плач из-за кустов. Во сне Икин очень хотелось крикнуть, что дети не плачут в лесу так далеко от жилья. Живые дети. Но, как ни силилась она издать хотя бы звук, ей это не удавалось, она будто онемела…

Неужто рудознатцы никогда не слышали сказок, как нежиль заманивает путников в ловушки? Да услышав детский плач ночью в лесу (пусть ночной лес и освещен солнцем), нужно бежать с этого места! Но не таковы были ученые люди: они остановились, прислушались и бросились на помощь ребенку. Детям. Потому что детей было двое: мальчик лет шести и его годовалый братишка.

Икин узнала злых мальчишек сразу и обмерла от ужаса. Рудознатцы же, не раз слышавшие о матери-хозяйке подземных печор, не усомнились ни на миг, что двое таких малышей могут оказаться в лесу без старших, да еще в десяти верстах от жилья! Верней, не усомнился добросердечный Йомин, Солова же, наоборот, стал расспрашивать старшего мальчика, как они тут оказались в столь поздний час.

— А тебе-то что, старый дурак? — прошептал себе под нос мальчишка, но его слов никто, кроме Икин, не услышал.

— Что-что ты сказал? — Солова угрожающе насупил брови.

— Это чертов след… — Пацан пустил непритворную слезу. — Мы от дома и на полверсты не отошли…

Морок. Это морок. Неужели ни один из рудознатцев не заметил, что шестилетний мальчик из Надвоицы не может так говорить?

— Не пугай мальчика, — тут же вступился за ребенка Йомин. — Не видишь, дети и так измучены!

Дети вовсе не выглядели измученными, напротив — казались сытыми и отдохнувшими.

— И зачем ты мало́го потащил на полверсты от дома? — не унялся Солова.

— Батюшка с матушкой в Сегежь уехали, наказали смотреть за братом… А я с ребятишками поиграть хотел… Не бросить же его одного на дворе.

Пацан широко и нагло осклабился, но и его глумливой улыбки никто не заметил.

Солова предложил отвести их домой, в Надвоицу, и даже был согласен нести годовичка на руках.

— Ну что ты! — возмутился Йомин. — Через час солнце сядет. До нашей избушки рукой подать. Пусть дети у нас переночуют, а утром я сам отведу их в Надвоицу.

— Завтра нам в Сегежь ехать! — напомнил Солова.

— Сделаем крюк, не развалимся, — улыбнулся Йомин. — Может, даже быстрей выйдет, по дороге.

Он поднял на руки маленького мальчика, а старший ухватил его за штаны и пошел рядом. Добросердечие лучше любой колдовской пелены застило ему глаза. Годовичок, сидя у него на руках, повернулся назад и показал язык Солове, и тот приостановился, помотал головой. Увидел, но не поверил своим глазам?

Сон казался Икин кошмаром, но не тем, от которого надо избавиться, проснуться, — напротив, она будто всеми силами надеялась удержаться в этом сне: заговорить, закричать, предупредить! Но ноги будто приросли к земле, а из груди было не выдавить ни звука…

В избушке рудознатцы усадили детей за стол, навалили им в миски каши — будь это настоящие, живые дети, которые с раннего утра бродили по лесу, они бы уснули раньше, чем перед ними поставили еду. Старший мальчик нагнулся над миской, понюхал кашу подозрительно, поморщился и вполголоса спросил:

— А чего, мясца у вас разве нету?

— Что ты сказал? — угрожающе вскинулся Солова.

— Ты чего? — воззрился на него Йомин. — Никто ничего не говорил…

Младший мальчик неловко ухватил ложку и зачерпнул ею кашу — и снова никому не пришло в голову, что годовалый ребенок не умеет есть сам.

— Есть, есть мясцо, в погребе лосятина насоленная на льду лежит… — пробормотал мальчишка и повернулся к Йомину с чистой радостной улыбкой: — До чего же каша у вас вкусная!

Солова снова тряхнул головой.

— Старый дурак не любит лосятину, он только живую медвежатину жрет, — сказал годовичок старшему. И Йомин его слов снова не услышал, а Солова перестал есть и откинулся назад, будто отшатнулся.

— Слышь, Йомин… — неуверенно заговорил он. — Это не дети. Не живые дети. Это мороки, нежиль…

— Кашу за обе щеки нежиль наворачивает? — улыбнулся тот. — Брось, обычные дети. Сейчас наедятся и уснут, из-за стола не вылезая. Вишь, как проголодались за день, по лесу-то плутавши…

— Ага, — кивнул старший. — Меня от этой каши сейчас стошнит… Дядь, дай мясца, а то ведь пожалеешь!

— Что ты сказал? — Солова оскалился и подался вперед.

— Говорю, сейчас засну, как устал… — Пацан нарочито зевнул, хитро глянул на Йомина и снова повернулся к Солове: — А ты правда медведя живьем жрал?

— Правда, правда, — ответил вместо Соловы малыш. — По куску от живой твари отрезал и жрал.

— Не правда! — зарычал Солова. — Что я, упырь какой, мясо сырьем есть?

Йомин посмотрел на Солову, раскрыв рот, и спросил осторожно:

— Слушай, не в обиду: тебе сегодня голову не напекло?

— Ты что, не слышишь, что они тут плетут? Совсем оглох? — разозлился Солова. — Говорю тебе: это нежиль, морок! А ты их спать собрался положить с собой на одни полати! Они тебе ночью горло и перегрызут!

— Была нужда! — фыркнул старший мальчишка. — А тебе я уже сказал: пожалеешь! Еще умолять будешь, чтобы тебе поскорей горло перегрызли!

— Солова, ты ж не пил вроде… — растерянно вздохнул Йомин. — Ты ж непьющий…

— Они тебе глаза отводят! Я же с ума пока не сошел, послушай, что они болтают!

— Злой ты, дяденька, — сказал годовичок. — Нехороший. Может, мясо ты сырьем и не жрал, но живого медведя на куски порезал. А? Разве нет? Мучил тварь бессловесную почем зря.

— Он был людоедом! Его не то что на куски порезать — живьем зажарить надо было!

Йомин заметно побледнел и отшатнулся. Икин могла его понять: оказаться под одной крышей с сумасшедшим… Не будь рядом детей, Йомин мог бы просто уйти.

— Дети, доедайте скорей и ложитесь спать… — сказал он натянуто.

— Куда? В теплую постель? — Солова поднялся из-за стола, продолжая сжимать в руке ложку. — К себе под одеяло этих тварей положить хочешь? Ишь, прикинулись!

— А я говорил: дай мясца, — хохотнул старший мальчишка.

Солову его слова привели в ярость, он стиснул кулак, замахнулся, но в последний миг спохватился и ударил мальчишку не кулаком — ложкой по лбу. Тот взвизгнул, схватился за лицо и громко заревел. Вслед за ним расплакался и малыш.

— За что, дяденька? — еле-еле выговорил старший сквозь слезы, с хитрой ухмылкой покосившись на Йомина.

Йомин, не успевший помешать Солове, тоже вскочил.

— Ты совсем обалдел? Не трогай ребенка!

— Это не ребенок! — оскалился Солова. — Это морок! Тебе просто морочат голову!

— Солова, погоди… Остынь… Давай разберемся, кому из нас морочат голову. Погляди, у морока на лбу может надуться шишка?

— Не может, не может! — радостно подхватил годовичок.

— Ну, дядя, попомни… — криво усмехнулся старший и со злостью прошипел: — Меня безнаказанно никто ложкой по лбу не бил, хотя многие пробовали…

На лбу у него надувалась настоящая шишка. Даже чересчур настоящая.

Похоже, советом остыть Солова решил воспользоваться. Он прокатил желваки по скулам и вылез из-за стола. Молча вышел за дверь, и Йомин выдохнул было с облегчением, сел на место. Но Солова быстро вернулся — с топором в руках. Лицо его было спокойным, но холодная ярость всегда страшней и опасней горячечной…

Йомин снова поднялся: медленно, будто раздумывая о чем-то, но уже не растерянно, не испуганно, а с твердой решимостью.

— Сейчас я отрублю им головы, и ты увидишь, какие это на самом деле дети… — сказал Солова негромко, отчего сразу стало понятно: он не шутит, он намерен исполнить угрозу немедленно.

— Солова, остановись… — Йомин покачал головой. — Нас об этом предупреждали. Не вынуждай меня драться с тобой.

— Не лезь, — угрожающе проворчал Солова — тихо и утробно, как зверь.

— Ты сошел с ума, ты завтра очнешься и пожалеешь об этом.

— Не пожалеет, — вздохнул старший мальчишка. — Да и не очнется. Давай, дядя, не дрейфь! Докажи этому глухому дураку, что мы мороки!

— Да! — радостно подхватил малыш. — Давай! А то ну что это такое: ты ему говоришь-говоришь, а он не понимает!

Йомин уже выбрался из-за стола, прикрывая детей спиной.

— Солова, не надо. Я не хочу с тобой драться.

— В сторону! — рявкнул на него Солова и попытался оттолкнуть.

Икин снова хотела закричать, но не смогла. Да, этого она и опасалась. Топора в руках Соловы. Йомин не уступал ему в силе, но был моложе и ловчей: ему удалось выкрутить руку, сжимавшую топор, — тот звякнул, падая на пол. И Икин вздохнула с облегчением. Это одержимые бывают неимоверно сильны, Солова не был одержимым, только казался таковым тому, кто не слышал подначек от злых мальчишек.

Йомин помнил предупреждение Икин. Да и не был столь кровожаден, чтобы убить товарища, пусть и обезумевшего, по его мнению. Нет. Он лишь оглушил Солову ненадолго — чтобы связать. Он рассуждал здраво и без сердца. Но почему-то во сне Икин делалось все страшней и страшней, хотя, казалось бы, опасность миновала…

Оба мальчишки ревели в голос, и Йомин не видел, как они переглядываются между собой, похохатывая сквозь притворные слезы.

Он не бросил Солову связанным на голом полу — разложил постель и устроил того на мягком тюфяке, даже прикрыл одеялом.

— Дети, вам нельзя здесь оставаться. Простите. Сейчас я отвезу вас домой, в Надвоицу.

— На лошади?

— Да, я запрягу телегу, чтобы вам не пришлось идти пешком.

— И чтобы не пришлось тащить тебя на руках, — старший пихнул малыша локтем в бок, но его слов Йомин не услышал.

— Пойдемте, — вздохнул он и поднял с пола брошенный топор.

— Гляди, так ведь и бросит его одного связанным… — прыснул старший мальчишка. — А вдруг пожар?

Йомин взял малыша на руки. Между тем Солова пришел в себя, будто в ответ на слова пацана. И в его голосе уже не было ярости.

— Не ходи с ними, Йомин! — в отчаянье выговорил он. — Они погубят тебя! Не ходи с ними, гони их прочь!

Йомин, открыв дверь, виновато оглянулся:

— Прости, я не могу выгнать детей ночью в лес.

— Ты, дядя, лежи и помалкивай. Топор у тебя уже отобрали, — хохотнул старший, прежде чем выскользнуть за дверь.

Йомин уже вышел на крыльцо, когда Солова крикнул:

— Не ходи с ними! Не бросай меня одного!

И в его голосе была мольба, а не угроза.

Во дворе Йомин небрежным движением воткнул топор в колоду, на которой кололи дрова. Садилось солнце.

Солнце еще не село, когда Икин распахнула глаза, — она проспала не больше часа. Такие сны не снятся людям просто так. Это тоже морок: старуха решила посмеяться над нею, зная, что Икин ничего не сможет изменить. Но попытаться?.. Вдруг еще не поздно? И если с Йомином что-нибудь случится по пути, то нужно хотя бы добраться до избушки рудознатцев: может, Солове не удалось разрезать веревки топором?

Икин пожалела, что не держит лошадь. Она собралась быстро, едва наступила короткая прозрачная ночь, но путь через лес Икин не напугал — гораздо больше она боялась опоздать. А потому шла вперед слишком быстро, так быстро, что сильно запыхалась: в груди появилась жгучая боль, пришлось остановиться, отдышаться… Она давала себе слово не спешить, чтобы больше не пришлось останавливаться, но вскоре ловила себя на том, что едва не бежит и снова задыхается.

Птицы запели, загомонили, возвестили о скором рассвете, когда Икин была на полпути к Горке-над-Воем. А когда она дошла до избушки, солнце давно поднялось.

Она подходила к домику со стороны леса, а не со стороны крыльца. И приглушенный смех мальчишек услышала раньше, чем увидела Солову, а потому остановилась под окном и прислушалась.

Да, они были в доме…

— Давай алмазов еще добавим, а? — шепелявил младший.

— Не, не поверят.

— Ну тогда золота! Пусть будет побольше золота!

— Без тебя догадался… — проворчал старший.

— Ты мало пишешь! Пиши, что его лопатой можно грести!

— Отстань, дурак. Про лопату никто не поверит.

Икин потянулась вверх и заглянула в окошко: старший мальчик склонился над столом, стоя на коленках на лавке, и держал в руках перо, младший сидел на столе рядом с ним. Они тут же заметили Икин, засмеялись, стали показывать на нее пальцами, и она отпрянула от окошка, направилась к крыльцу. И то, что она увидела перед домом, еще несколько ночей не давало ей заснуть.

Солова был мертв — Икин узнала его по одежде, которую видела во сне. Впрочем, и ростом, и телосложением он отличался от Йомина, а потому перепутать их Икин не могла.

Его лицо было съедено полностью, издали бросались в глаза огромные кровавые раны на теле, и судя по всему, он истек кровью. Руки и ноги его оставались связанными…

Икин ахнула и остановилась.

Скрипнула дверь, и на крыльцо выскочили злые мальчишки — годовичок весело и бойко топал ножками и вовсе не нуждался в том, чтобы его носили на руках.

— Видала? — с восхищением спросил он. — Это его медведь заел.

— Ага, — подтвердил старший с широкой улыбкой. — Живьем. Он только на двор с крыльца скатился, и тут раз — медведь!

Икин попятилась, сглотнула…

— Где Йомин? — спросила она хрипло.

— Сейчас прибежит. Он уже второй раз из Кочки сюда бежит. Думает, что теперь успеет. Ну не дурак?

— Куда успеет? — спросила Икин еще тише.

— Как куда? Друга своего от медведя спасти. Это я ему посоветовал. Попробуй, говорю, еще разок: вдруг успеешь? Он и решил попробовать. Ну не дурак? Он и в первый-то раз со всех ног бежал, и все равно не успел: медведь как раз лицо глодал, друг его тогда кровью и захлебнулся, когда медведь его язык жевал. Прямо у Йомина на глазах и отмучился. Так с чего бы ему на второй-то раз успеть?

— У него же была лошадь… — выговорила Икин.

— А ты откуда знаешь? — Пацан прищурился и издевательски усмехнулся. — Ну и была. Она ногу возьми да сломай. Глухари вдруг взлетели, лошадь шарахнулась с перепугу — да в бурелом. Сразу ногу и сломала.

— Ага, — захихикал маленький. — Это я камушек бросил, они и взлетели.

— Что он вам плохого сделал? Йомин?

— Ничего он нам не сделал. Так и мы вроде ничего ему не сделали. Жив-здоров, бегает быстро… — Старший мальчишка поднял в небо невинные глаза. — Он сам друга своего связал, сам его одного в избушке оставил. А ему говорили: это морок. Не верил! Сам дурак. Когда поверил, поздно было.

 Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

Затем невозмутимо наблюдала, как похабная ухмылка сменилась замешательством, а затем страхом. Защищая хозяйку, собака неслась из чащи, под могучими лапами трещал хворост и ломался сушняк. Выскочив на дорогу, грозно рыча и скалясь, животное замерло, готовое к смертоносному прыжку. Олеся любовалась питомцем: примерно полтора метра в холке, два метра до кончика хвоста, вздыбленный бурый мех и мощная медвежья мускулатура. Черты гиены дали высокий уровень тестостерона, сильный иммунитет и передние ноги длиннее задних. Олеся проводила равнодушным взглядом убегающего с визгом человека, повернулась к зверю, и сердце кольнула печаль. Они вместе так ненадолго: «Ген, кодирующий повышенный синтез гормона роста, позволил химерному организму развиваться в разы быстрее. Но как замедлить старение?».

Генно-отредактированная собака принюхалась к следам мочи, оглянулась, удивлённо шевельнув округлыми ушами, и вопросительно мявкнула.

— Нет, Буся, всё. Вкусняшку дома получишь, — умилённо рассмеялась Олеся, и зверь радостно завилял хвостом.

В Центре тестировали лекарства, создавали модели болезней и модифицировали животных для сельского хозяйства. Олеся всю жизнь посвятила науке, идеальные питомцы заменили ей детей. Во всех мутантах она пестовала лучшие качества, гордилась результатами и переживала провалы. Собака прижалась широким лбом к женщине, и та нежно погладила косматого монстра: «К чёрту этику и протоколы безопасности! Я всё равно найду нужную последовательность генов, интегрирование которой даст новому созданию долгую здоровую жизнь!».

Пошли дальше по парку. Звериные когти клацали по асфальту. Время от времени животное оборачивалось на хозяйку, как будто бы говоря: «Не бойся, маленькая, я с тобой!». И Олеся чувствовала покой, который не могла измерить ни одна лаборатория в мире.

Тряхнув головой и оборвав себя на мысли, он поинтересовался:

— Мечеть? Странный выбор, не очень вяжется с тем, чем ты занимаешься.

Голос то и дело срывался, то уходя в фальцет, то падая до хрипа. Сколько он молчал? Двадцать, тридцать лет? Он так отвык от собственного голоса, что, казалось, звук исходил откуда угодно, но только не из его горла.

Незнакомец обвёл взглядом помещение и кивнул:

— Очень удобное место. Находка просто. Свои сюда не заглядывают — им неинтересно, а чужих не пустят: сфера влияния как-никак.

— А шайтана что, отменили уже? — Он проследил за взглядом голубоглазого туда, где мужичок у микрофона что-то заунывно тянул нараспев.

— Кто ж его отменит-то, — блондин кисло улыбнулся. — Есть некоторые договорённости. Однако мы тут слегка заболтались. В общем, у меня есть адрес. Ты туда сходишь, заберёшь флешку и позвонишь мне по этому номеру, — он протянул клочок бумаги. — Другие средства связи оставим на крайний случай. Вопросы есть? Мне кажется, их у тебя нет, — он широко улыбнулся, обнажая ряд ровных, ослепительно белых зубов.

— Вообще-то есть, — тяжёлый взгляд его тёмных, непонятного цвета глаз встретился с голубым сиянием собеседника. Но того это совершенно не смутило.

— Да? И что же это? — Улыбка осталась на его лице, но теперь она напоминала оскал хищника — гиены, скорее всего.

— Я не могу просто так войти туда с голыми руками и отобрать флешку, если, конечно, ты не хочешь вытаскивать меня снова. Что-либо полезное я купить не смогу — привлеку внимание. — Он выжидающе уставился на блондина.

Голубоглазый вздохнул. Его взгляд, казалось, был направлен внутрь себя, а сияние глаз слегка померкло. Затем он снова улыбнулся:

— Пошли на улицу, не могу здесь, — он показал на купол, — мешают.

Голова его была занята придумыванием плана.

Карман непривычно оттягивало: ещё за забором мечети блондин вручил ему небольшой, но увесистый свёрток. Итак, завтра ему нужно будет зайти в один из бесчисленных офисов и каким-то образом забрать у владельца флешку. С чем? Ему не сказали, да и без разницы. Ну почему именно он? Нет, жаловаться, конечно, не приходится — идти и вдыхать полной грудью запахи восточного лета гораздо приятнее, чем вдыхать вулканические испарения, обжигающие лёгкие и разъедающие глаза. Вот только он не спецназовец. И что он сможет противопоставить охране, мужчина не знал.

С такими мыслями он оказался у небольшого отеля. Портье виновато улыбнулся и покачал головой. Это означало, что кондиционер так и не починили. Пожав плечами и едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, постоялец прошёл внутрь. Конечно, на нём сэкономили, сняв самый дешёвый номер, в котором, кроме кровати, стола и стула, больше ничего не было. Висевший на стене кондиционер печально чихнул и решил, что он «всё». И уже два дня его обещали починить.

Естественно, нужно было играть роль, и он пытался: вежливо интересовался, ругался и выбивал себе всевозможные плюшки, хотя, в целом, ему было всё равно. Когда ты можешь спокойно спать, да ещё на своей кровати, да ещё и при температуре воздуха всего сорок градусов, мелочи вроде сломанного кондиционера тебе не мешают. Забравшись с ногами на постель, он принялся думать. Как жить и что делать — вопрос, который будет хозяйничать в голове, пока его не решишь. Допустим, он просто заявится по адресу. А дальше? Дальше — какие-то неясные образы, туман и…

Он ползёт по чавкающей мокрой глине, которая затягивает его, сковывая движения. Сзади слышен рёв преследователей — они ближе, смрад их пастей отравляет и без того зловонный воздух. Пот застилает глаза, но он упрямо ползёт к двери, такой манящей, такой чистой. В ногу впиваются сотни иголок, он кричит и просыпается на полу.

Ногу свело судорогой, пот ручьями струится по телу, собираясь в лужицы на полу. Отдышавшись, он снова ложится на кровать. Он добудет флешку. Даже если придётся кого-нибудь убить. Всё равно. Вкус скользкой глины, забившей рот, до сих пор ощущался на языке. Он закрыл глаза и провалился в темноту. На этот раз — без сновидений.

Напев муэдзина разбудил его, выдернув из тьмы. Пора действовать. Смыв с себя пот и одевшись, он глянул на себя в зеркало. Ничего примечательного: смугловатый мужчина лет тридцати, тёмные волосы коротко подстрижены, рост средний. Практически чёрные глаза смотрят пристально и тяжеловесно. Пожав плечами, мужчина вышел из номера. Уже возле лестницы он хлопнул себя по лбу и вернулся. Свёрток лежал на столе — он его даже не проверил!

Вздохнув, развернул плотную бумагу. Там лежал небольшой пистолет, ствол которого оканчивался глушителем. Хоть бы кобуру дал! И куда мне его сейчас? Подумав, он надел худи и положил оружие в карман — не самая лучшая идея, но что есть.

Немногочисленным прохожим было абсолютно плевать, идёшь ты в шортах, брюках, валенках или худи. Ходи как хочешь, главное — чтобы тебе нравилось. Приободрившись, он зашагал по улице, сверяясь с каракулями на бумажке: искомый адрес находился неблизко.

«Всё, думать мне надоело. Захожу, наставляю пистолет и требую чёртову флешку. А дальше — как повезёт. Если заорёт — пристрелю, трупов я не боюсь, крови тоже — насмотрелся». С такими мыслями он шёл по городу, едва замечая происходящее вокруг.

Где-то заурчало: снова и снова, с каждым разом всё сильнее. Отвлёкшись от мыслей, мужчина понял, что голоден. Причём настолько, что не осилит дорогу, пока не поест. Как же это непривычно! Купив местную шаурму, он сел на скамейку. Еда успокаивала. Ему нужно было, чтобы руки перестали дрожать, иначе он быстрее себе что-то отстрелит, нежели напугает владельца флешки.

Что-то прикоснулось к его щиколотке. Опустив глаза, он увидел огромного чёрного кота, вальяжно трущегося о его ноги. Впервые искренне улыбнувшись, мужчина погладил животное — давненько коты не подходили к нему так близко. Если верить слухам, то, глянув в глаза кошке, можно перемещаться между миром живых и мёртвых. Наверное, поэтому этих пушистых увальней запрещалось гладить — за ослушание можно было и руки лишиться. Хотя нельзя сказать, что за двадцать лет там он видел хотя бы одного.

Отломив кусок мяса, он протянул его коту. Тот обнюхал подношение, фыркнул, а затем, гордо подняв хвост, мягко пошагал по своим делам, напоминая, что и у человека есть одно важное дело.

Вздохнув, мужчина встал. Солнце уже достаточно высоко стояло в небе. «Скоро начнётся жара, — мрачно подумал он, — причём во всех смыслах».

Дверь была гостеприимно открыта. Нужная ему фамилия находилась на третьем этаже. Пройдя наверх, он постучал в слегка обшарпанную дверь и, не дожидаясь ответа, зашёл. Внутри царила приятная прохлада и тишина. Комната напоминала склад канцелярских товаров: возле стен стояли шкафы, набитые всевозможными бумагами, края которых кокетливо выглядывали наружу. Два стола, стоявшие почти впритык, также были завалены всевозможной макулатурой. Во главе одного из них сидел тучный мужчина. Пятна пота, несмотря на работающий кондиционер, проступали на его рубашке огромными разводами.

Хозяин кабинета что-то печатал на допотопном компьютере. Он посмотрел на посетителя и обратился к нему на своём языке. Вошедший покачал головой и ответил по-английски.

Его собеседник начал было отвечать, однако тут же осекся и повёл носом. Его глаза налились кровью. Взревев, он вскочил на ноги и легко опрокинул стол.

— Я не знаю, какие у вас тут законы, конечно, но, может быть, мы мирно побеседуем? — Вошедший не успел договорить, как хозяин кабинета бросился на него.

Отпрыгнув в сторону, гость поскользнулся на куче бумаг и упал на пол. Его тут же подняли, держа за шею на вытянутой руке.

— Вот, значит, как, — рычал тучный мужик, брызгая слюной. — Мирно побеседуем? От тебя несёт серой и кровью, червь, и ты посмел заявиться сюда? — Он тряхнул начавшего синеть посетителя.

Тот хрипел, судорожно шаря по карманам. Внезапно хватка ослабла, и постоялец отеля мешком осел на пол. За окном раздался голос муэдзина.

Поток воздуха вновь наполнил лёгкие, тёмная пелена перед глазами постепенно начала рассеиваться. Первое, что он увидел, — застывшего толстяка, с ненавистью смотрящего на него. Рука монстра всё ещё была вытянута вперёд.

— Ну что, свинина? Есть у нас десять минут поболтать, да? — Голос тоже постепенно возвращался. Нащупав, наконец, пистолет в кармане, он вытащил его и наставил на толстяка. — В общем так. Или ты отдаёшь мне кое-что, или я приделаю тебе третий глаз, — он ткнул стволом пистолета противнику в лоб, — аккурат между двумя имеющимися. Ну так как, будем говорить?

Толстяк с ненавистью смотрел на него, не произнося ни слова.

— Что ж, хорошо, — ствол пистолета опустился вниз. Прозвучал лёгкий хлопок, и из ноги хозяина кабинета хлынула кровь, заливая валяющиеся на полу документы.

Толстяк заскулил, но промолчал.

— Ладно, наверное, тебе это нравится, — ствол пистолета повернулся к другой ноге. Снова хлопок, и вот уже целая лужа крови собирается на полу. — Чёрт тебя подери, первый раз вижу такого мазохиста. А уж я-то насмотрелся, поверь мне. Ладно, — пришелец вдруг снова стал серьёзным, — пора заканчивать.

Пистолет теперь смотрел точно в лоб, от него приятно пахло порохом. И тут толстяк окончательно сдался и заскулил:

— В столе, справа, зелёного цве…

Договорить он не успел. Ровно посередине лба у него появилось новое отверстие. Голова дёрнулась, белая стена сзади окрасилась в красный. Как раз в эту минуту муэдзин замолк, и туша осела в лужу собственной крови.

Подойдя к двери, незнакомец закрыл её на защёлку. Вернувшись к лежащему и телу, он ещё пару раз выстрелил для верности. Перешагнув через мертвеца, мужчина открыл по очереди ящики стола. В одном из них лежала обычная зелёная флешка. Взяв её и найдя ключи, он поспешно покинул кабинет, заперев за собой дверь.

«Что ж, надеюсь, его хватятся нескоро». Подставив лицо полуденному солнцу, он впервые улыбнулся: не сказать, что было легко, но он это сделал. Он добыл свою свободу.

Покинув дворик, он пошёл по аллее, любуясь растущими пальмами и выискивая что-то глазами. Наконец он нашёл то, что хотел, — телефон-автомат. Сняв трубку, мужчина тихо произнёс номер. Если бы кто-то заглянул ему за плечо, то удивился бы набранным цифрам на экране. А ещё тому факту, что незнакомец не опустил монетку. Однако вскоре ему ответили. Бросив короткую фразу, он повесил трубку. Ещё немного, и всё закончится.

Войдя в уже знакомую дверь мечети, он сразу же увидел блондина. Тот стоял, привалившись к стене, и листал книгу. Подойдя поближе, гость увидел, что это был Коран.

Блондин поднял взгляд и улыбнулся:

— Просто интересно, насколько отличается. Принёс?

Прибывший кивнул и протянул руку с флешкой. Голубоглазый схватил её и спрятал в карман:

— Молодец, я тебя поздравляю с первым выполненным заданием. Отдыхай пока. — И он пошёл на выход.

Однако далеко уйти блондин не успел — его схватили за руку. Удивлённые голубые глаза снова встретились с чёрными. Незнакомец крепко держал его:

— Условием было одно задание. Я его выполнил. Теперь я тебе ничего не должен.

— Говорю один раз, чтобы ты уяснил, — блондин сузил глаза. — Заданий будет столько, сколько я тебе скажу. Ты будешь делать то, что я тебе скажу, столько раз, сколько я скажу. А потом, потом ты получишь свою свободу. Но не раньше. А теперь — отпусти, иначе окажешься там, где я тебя нашёл.

В голубых глазах что-то поменялось — они теперь выглядели как бельма у мертвеца. Улыбки больше не было, вместо неё проступил оскал:

— Или ты забыл? Так я напомню.

Его белоснежная и холодная как лёд рука пробежалась по запястью, его удерживающему, и человек с чёрными глазами закричал. Его кожа вспенилась, пошла пузырями и лохмотьями опала на мягкий ковёр кровь забурлила, превращаясь в красный пар, поднимающийся к высокому потолку. Блондин крепко удерживал кричащего мужчину, а затем снова провёл рукой по запястью. Кожа мгновенно оказалась на месте. Крик прекратился.

— Мы всё прояснили?

Мужчина, тяжело дыша, кивнул.

— Ну вот и отлично. Теперь тебе надо покинуть город, пока труп не нашли. Попозже я с тобой свяжусь. Есть ещё одно дело в этой стране, а потом ты уедешь.

Слегка насвистывая, блондин покинул мечеть. Темноволосый, оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, медленно осел на пол. Рука больше не горела, следов ожога на коже тоже не осталось. Но это происшествие освежило воспоминания.

Он вспомнил, как горел снова и снова, как его мозг взрывался болью миллионов нейронов, а затем — опять и опять. И так до бесконечности. Знал ли он, что нельзя верить в честность сделки? Конечно. Но сложно не согласиться, когда тебе обещают свободу, когда обещают убрать боль. Ничего, он найдёт способ. Он выберется.

Тёплый воздух приятно пах восточными пряностями, улица была наполнена стрекотанием цикад и гулом машин. Солнце пыталось подпалить его волосы, но куда там местному светиле до раскалённой лавы, по которой он ходил босыми ногами долгие двадцать лет.

Баранов замер. Убрал руки, отступил на шаг, переваривая.

— Тот самый? Который...

— Который ушел, когда мне было пять, — Алиса села на кровати, обхватила голову руками. Перемотанные пальцы дрожали. — Который бросил мать с двумя детьми и кредитами. Который, сука, даже алименты не платил. Я думала, он сдох где-то в канаве. Или на зоне. Или просто испарился, потому что нормальный человек не может просто взять и исчезнуть из жизни двух маленьких девочек.

— Но он не исчез, — тихо сказал Баранов. — Он стал... этим.

— Кукольником. Маньяком. Тварью из зеркал. — Алиса подняла голову, и в ее глазах горело что-то, чего Баранов не видел даже в том коридоре, где она горела заживо. Не страх. Не ненависть. Обида. Детская, нелепая, тридцатилетняя обида. — Он нас не бросил, Баранов. Он нас променял. На это. На театр кукол. На бессмертие, блядь.

— Откуда ты знаешь про бессмертие?

Она показала на осколки. В них все еще шевелились отражения — не их, не палаты. Там, в глубине, в зеркальной паутине, крутились образы. Женщины в старых платьях. Мужчины со скрученными суставами. Дети с пустыми глазами. И над всем этим — высокая фигура в длинном пальто.

— Он старый, — прошептала Алиса. — Я вижу. Он был старым уже тогда, когда бросил нас. А сейчас... сейчас он старше, чем может быть человек. Нити держат его. Они идут не от него — к нему. Он питается куклами. Их жизнями. Их страхом. Их смертями.

— Так он не бессмертный, — Баранов присел рядом, достал диктофон — не включая, просто держа в руке, как талисман. — Он паразит. Если убрать кукол...

— Он ослабнет, — кивнула Алиса. — Но сначала нужно понять, где его тело. Настоящее. То, в котором он родился. Пока у него есть нити, он может перепрыгивать из зеркала в зеркало. Но его физическая оболочка... она где-то. Гниет, наверное. Или спит. Или висит в формалине, как те, в подвале.

— Подвал, — Баранов нахмурился. — Ты говорила про подвал. Особняк на выезде. Мы проверили по GPS — ничего нет.

— Потому что он не на GPS, мусор. Он между. Зеркальный особняк. Тень дома. — Алиса вдруг резко повернулась к нему, схватила за ворот куртки. — У тебя есть доступ к архиву? К старым делам о пропавших? К двадцати-, тридцатилетней давности?

— Есть. Но на это нужно разрешение...

— Плевать на разрешение. Ищи мужчину. Высокий, темные волосы, серые глаза. На левой руке — шрам. От ожога. Он рассказывал, что в детстве опрокинул на себя чайник, — Алиса говорила быстро, глотая слова, будто боялась, что память вытечет, если не выплеснуть всё сразу. — Его звали Александр. Александр Логинов. Если он не сменил имя. Ищи без вести пропавших, ищи неопознанные тела, ищи всё, что связано с зеркалами и странными убийствами.

— А ты? — спросил Баранов, уже набирая номер на рабочем телефоне — другом, не том, который разбился. — Что будешь делать ты?

Алиса посмотрела на свою левую руку. Сквозь бинты проступала тонкая, едва заметная нить. Не чёрная. Белая. Своя. Та, которую кукольник не заметил.

— Я навещу маму, — сказала она. — Она никогда не рассказывала, почему он ушел. Говорила — не помню. Но она врёт. Женщины помнят таких мужчин до смерти. А мама ещё жива.

— Я с тобой.

— Нет. Ты ищешь его старые следы. А я иду по свежим. — Алиса встала, пошатнулась, но устояла. Сорвала с себя капельницу — капля крови брызнула на пол, и в этой капле на секунду отразилось чужое лицо. Она наступила на него босой ногой. — Встречаемся через два часа. Здесь. И принеси мне что-нибудь, чем можно резать. Не нож. Нож он чувствует. Что-то другое. Стекло, например.

— Алиса, — Баранов поймал ее за локоть. — Если он твой отец... ты сможешь?

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В нем не было сомнений.

— Я уже похоронила его один раз, — сказала она. — В пять лет. Второй раз будет легче.

Она вышла в коридор.

Там было пусто. Ни кукол. Ни медсестёр с текущими лицами. Обычная больница, обычный день, обычные люди за обычными дверями.

Но в каждой стене, в каждом стекле, в каждой луже на полу — она чувствовала его взгляд.

Взгляд отца.

Который никогда не уходил.

Который всегда был рядом.

Просто она не знала, куда смотреть.

Конец пятой главы.