Глава 1. Последнее лето

Последнее лето в Сосновке. Мира ещё не знает своей силы — знает только, что дед предупреждал: счёт приходит всегда, просто не сразу видно, за что. Она всё равно решится. Ради подруги.

Волга в тот август обмелела так, что песчаные косы вылезали посреди русла, будто спины каких-то дремлющих животных. Мира с детства знала эту реку — знала, где холодные ключи бьют со дна даже в жару, где начинается яма, где мель, — и всё равно в этом августе смотрела на воду иначе, чем всегда. Через три недели — Москва. Через три недели ничего этого не будет: ни родового дома на Купеческой, ни скрипа знакомой калитки, ни этой особой сосновской тишины, в которой слышно, как на том берегу лает чужая собака.

Дом стоял, как стоял всегда — большой, потемневший от времени, с той тяжеловатой основательностью, какую имеют только очень старые постройки, пережившие не одно поколение. Дед сидел на веранде, чистил рыбу — неспешно, обстоятельно, как делал всё. Отец возился с мотоциклом в сарае, что-то там стучало и звякало. Мать, Ксения, развешивала бельё во дворе, и запах свежей простыни на ветру был последним, самым обычным, самым домашним запахом, какой Мира скоро будет вспоминать в Москве с каким-то удивившим её саму сожалением.

Люда пришла под вечер — и Мира сразу поняла: что-то не так. Люда всегда была шумной, порывистой, а тут села на ступеньку тихо, обхватила колени и долго смотрела на воду.

— Игорь опять не ночевал, — сказала она наконец, не глядя на Миру. — Третий раз за месяц. Все уже знают, весь город знает, кроме меня, будто я слепая.

Мира молчала. Она знала эту любовницу — Лена, продавщица из промтоварного, на пять лет старше, с той уверенной, немного вульгарной красотой, которая мужчинам вроде Игоря казалась глотком другой жизни.

— Мне бы только вернуть его, — сказала Люда тихо. — Чтобы одумался. Чтобы всё как раньше.

Она произнесла это буднично, без нажима — но что-то в её голосе заставило Миру насторожиться. Люда смотрела на неё не как на подругу, к которой пришла поплакаться, а как на что-то ещё.

— Ты же можешь, — добавила Люда так же тихо. — У вас же это… в роду. Бабка твоя умела, все говорили. И ты, наверное.

Мира не ответила. Она сама не знала толком, что умеет и умеет ли вообще, — в семье об этом не разговаривали прямо, только вскользь, полунамёками, как о болезни, про которую неприлично говорить при гостях.

Глава 2. Дед

Дед позвал её через два дня — просто сказал «сядь», когда она проходила мимо веранды. Чистил лук, и от этого щипало глаза, а может, и не от лука.

— Люда к тебе приходила, — сказал он не спрашивая, а утверждая.

Мира кивнула.

— Ты подумай, прежде чем что-то делать, — сказал дед, не отрываясь от лука. — Это не сказка про фею с волшебной палочкой. У нас в роду это было всегда, с прабабки твоей, может, и раньше — а сколько ещё, я и сам не знаю. Есть тетради, старые, ещё дедовы. Потом, если захочешь, покажу. Не сейчас.

— Что «потом»? — спросила Мира.

— Потом, если решишь, что это тебе нужно всерьёз, — сказал дед. — Не потому что подруге муж загулял. А по-настоящему. Тогда и расскажу больше — что можно, чего нельзя, откуда оно вообще берётся. — Он наконец поднял глаза, и Мира впервые увидела в его взгляде не строгость, а какую-то усталую прямоту. — А пока запомни одно: за это всегда платишь. Всегда. Не деньгами. И не сразу видно, чем. Иногда думаешь — обошлось, а оно только начинается.

— Плачу кому?

— Не знаю, кому, — сказал дед просто. — Знаю только, что счёт приходит. Всем приходил, кто пробовал. Мне тоже приходил, один раз, давно, и я запомнил на всю жизнь. Так что ты подумай. Хорошенько подумай.

Он снова опустил глаза к луку, будто разговор был окончен, и больше в то лето они об этом не говорили.

Глава 3. Ночь

Мира не пошла к деду снова — ни спрашивать разрешения, ни советоваться. Ей казалось, что раз он не сказал прямо «нельзя», то, значит, где-то в глубине допускает, что можно, если по-настоящему нужно. И потом — это же не ради корысти, не ради денег или зависти. Ради Люды. Ради дружбы, которая через три недели окажется за триста километров и вряд ли переживёт годы врозь, если сейчас, напоследок, не сделать хоть что-то.
Ночью, когда дом затих и только старые часы в зале продолжали свой неровный ход, Мира легла и стала думать об Игоре — как о человеке, а не о цели. Не «пусть заболеет», не «пусть накажут» — этого она себе даже не разрешала помыслить, ей казалось это низким, недостойным. Она думала только одно, просто и честно: пусть он вернётся к Люде. Пусть захочет вернуться сам.

Она не знала, как это делается — ни слов, ни жестов, ничему её не учили. Просто держала эту мысль в себе, как держат дыхание под водой, всё крепче, всё дольше, пока в груди не стало горячо, а потом — будто что-то беззвучно оборвалось, как нитка, натянутая до предела. По телу прошла странная лёгкая слабость, почти приятная, похожая на ту, что бывает после долгого плача. Она уснула быстро, без снов, и утром почти забыла, что вообще что-то делала — настолько это оказалось не похоже на то, что она себе представляла.

Глава 4. Игорь

Через четыре дня весь город уже пересказывал друг другу эту историю, посмеиваясь и качая головами. Игоря увезли на «скорой» прямо из дома Лены — ночью, с дикими болями, перепуганного до слёз, уверенного, что умирает. Простатит, да такой, что врачи только руками разводили — откуда что взялось у тридцатилетнего мужика. Лена, говорят, испугалась больше всех — примчалась было в больницу, но Игорь, вжавшись в подушку, только просил позвать жену, жену, ему нужна жена. С той поры её и видно не стало — ни в промтоварном за прилавком, ни на улице.

Люда сидела у его койки неделю, кормила с ложки, а когда он выписался — уже другой, тихий, испуганный собственной болезнью, — то первым делом попросил прощения, сам, без её слов. Люда прибежала к Мире вся сияющая, обняла крепко, до боли в рёбрах.

— Спасибо тебе, — шепнула она в самое ухо. — Не знаю, что ты сделала, и знать не хочу. Спасибо.

Мира смеялась вместе с ней, и на душе было легко — так легко, что даже сам страх перед тем, что она сделала что-то серьёзное, начал казаться напрасным, детским. Подумаешь, простатит. Даже забавно вышло.

Глава 5. Тишина

Следующие две недели были, наверное, самыми лёгкими за всё лето. Мира спала крепко, без снов, впервые за долгое время просыпалась не по будильнику, а сама, отдохнувшей, будто из неё вынули какую-то занозу, о существовании которой она раньше и не подозревала. Ела с аппетитом, хохотала по пустякам. О той ночи она не вспоминала вовсе — не потому что запрещала себе, а потому что попросту забыла, как забывают сон через час после пробуждения.

Собирали чемодан всей семьёй, по вечерам, с чаем на веранде: Ксения придирчиво пересчитывала вещи, отец ворчал про лишний груз, дед сидел рядом молча, но с удовольствием слушал, как они переругиваются. Один раз ходили с Людой на Волгу, последний раз перед отъездом, — сидели на тёплом песке до темноты, обе знали, что прощаются не на месяц, а по-настоящему, и оттого были особенно нежны друг с другом, особенно бережны в словах.

Мать в те дни стала непривычно ласковой — то вдруг обнимет посреди кухни ни с того ни с сего, то сядет рядом вечером и долго гладит Миру по волосам, как в детстве, то расскажет какую-нибудь давнюю историю, которую раньше не рассказывала. Мире казалось — это просто материнская тоска перед разлукой, желание надышаться дочерью впрок. Она принимала эту нежность легко, с благодарностью, и ни разу не спросила себя, откуда вдруг взялась эта не свойственная Ксении, почти лихорадочная теплота — будто тело уже что-то знало и торопилось успеть.

Дед в эти дни, наоборот, сделался тише обычного. Обычно словоохотливый за столом, теперь он подолгу молчал, чего раньше за ним не водилось, — просто сидел, глядя во двор, и один раз, когда Мира прошла мимо, вдруг взял и перекрестил дверной косяк дома, чего Мира прежде за ним никогда не замечала. Она удивилась мельком и тут же забыла — слишком была занята своим счастьем, чтобы вглядываться в чужую тревогу.

Глава 6. Плата

Началось буднично — головокружение, слабость, «полежу, само пройдёт». Но к вечеру мать не могла встать, а к ночи отец уже гнал машину в район, потому что своя «скорая» застряла где-то на другом конце Сосновки. В больнице говорили слова, которые Мира слышала и не слышала одновременно — «нужно обследование», «пока не ясно», «будем наблюдать» — и за каждым из этих слов чувствовалась какая-то неуверенность врачей, которая пугала больше любого прямого диагноза.

Мира сидела в больничном коридоре, и вдруг, без всякой причины, ей вспомнилась та лихорадочная нежность матери в последние дни, тихий дед с косяком двери, — и следом, будто сама собой, всплыла в памяти фраза: «Не сразу видно, чем. Иногда думаешь — обошлось, а оно только начинается».

Она не сказала этого никому. Даже отцу. Это было бы нелепо, стыдно — связывать материнскую болезнь с чужим простатитом, с той ночной мыслью про Люду и Игоря. Разум сопротивлялся этой связи изо всех сил, называл её суеверием, совпадением, глупостью. И всё же где-то глубже разума, там, где помещаются вещи, в которые не хочется верить именно потому, что они правдивы, — там Мира уже знала.

Дед пришёл в больницу на второй день — молча посидел у дверей палаты, ничего не спросил, ничего не сказал. Только один раз, когда Мира вышла в коридор, посмотрел на неё — не с укором, скорее с тяжёлым, узнающим сочувствием, как смотрят на человека, который наконец понял то, что ему давно пытались объяснить, но своими силами, на собственной шкуре.

Ксении стало легче через десять дней — не до конца, ещё долго потом она была слабой, бледной, быстро уставала, но опасность миновала. Врачи так и не смогли внятно объяснить, что это было.

В Москву Мира уезжала в начале сентября, с матерью, ещё бледной, но уже дома, уже способной сама проводить её на автобус. С Людой они не ссорились — Люда пришла проводить, обняла, обещала писать, и всё было как всегда, разве что в самом объятии Мире почудилась какая-то новая осторожность, будто Люда, сама того не сознавая, чувствовала: цена за возвращённого мужа была заплачена, но не ею.

Дед на прощание ничего не сказал — просто сжал ей руку чуть дольше обычного и кивнул, как кивают, когда слова уже не нужны.

В автобусе, глядя на удаляющуюся Сосновку, на купол недостроенной колокольни, на серебристую полоску Волги за домами, Мира думала о том, что дед оказался прав. И знала уже — где-то очень глубоко, в том же месте, где недавно поселилась память о горячей нитке, обрывающейся в темноте, — что однажды, когда-нибудь, ей всё равно придётся выбирать между чужой жизнью и новой платой. И что она выберет.