Я переезжаю в новую квартиру. А переезд — это всегда привычный ритуал: пакуешь вещи и решаешь, что забрать с собой, а что пора выбросить на помойку. Во всей этой суматохе мне на глаза попалась вещь, от которой, как я думал, я давным-давно избавился. Обычный настенный календарь двухлетней давности. Но он всколыхнул воспоминания, о которых я старался не думать уже очень давно. Отчасти потому, что, оглядываясь назад, все это кажется каким-то дурным сном. Отчасти потому, что я просто хотел это забыть.
Думаю, пришло время все записать. Если уж я собрался выбросить этот календарь, нужно оставить всю историю на бумаге. Не хочу через двадцать лет ловить себя на мысли, не присочинил ли я лишнего и правильно ли запомнил детали.
Около шести лет назад я купил машину. Слово «купил» тут громкое — это была дешевая подержанная «Тойота», но досталась она мне за вполне вменяемые деньги. Я забрал ключи, расплатился наличными и тут же заехал на заправку, чтобы хорошенько ее отмыть — и снаружи, и изнутри. После мойки и воска я полез проверять салон. Между сиденьями застряло несколько фантиков от конфет, в багажнике налипла собачья шерсть, но в остальном все было чисто. Внимание привлекла только одна находка — упаковка из шести бутылок минералки. Выглядели они старовато, но пробки сидели намертво, запаяны как положено. Я подумал: чему там портиться, это же просто вода? И забрал их.
Приехав домой, я разгреб почту, сварил на ужин спагетти и открыл одну из бутылок, чтобы запить еду. Понюхал, сделал глоток — обычная вода. Чуть отдавала цитрусовой кислинкой, но ничего критичного. В общем, день прошел совершенно буднично. Впереди маячили длинные выходные по случаю Дня труда — первые за долгое время, которые я собирался провести в полном одиночестве.
В те годы я еще курил — дрянная привычка, прилипшая еще в колледже. Я вышел на крыльцо затянуться и столкнулся с соседом, Роджером. Они с женой жили напротив меня по площадке. Роджер второй год как вышел на пенсию, но разговаривал так, будто родился сразу стариком. Мы перекинулись парой дежурных фраз, я показал ему свою обновку, и на этом разговор сам собой закруглился.
— Ты поосторожнее с ней, — бросил Роджер, кивнув на машину. — Я в них разбираюсь, если что — не стесняйся, зови. — Да брось, нормальный аппарат, на ходу. — Ты все-таки аккуратнее. Не думай, что все машины одинаковые. К ней притереться надо, характер понять. — Четыре колеса да мотор, разберусь как-нибудь.
Он только пожал плечами, затушил окурок и тяжело поплелся к себе. Из-за его двери доносился голос жены — она с кем-то оживленно трепалась по телефону. Я вернулся в квартиру и лег спать.
Когда я очнулся, глаза уже были открыты. Странное, дикое чувство. Сколько себя помню, первое действие утром — разлепить веки. В тот день я этого не делал. Стало не по себе. Я лежал на боку, лицом к окну спальни. Жалюзи были опущены, но сквозь щели пробивалась узкая полоска утреннего солнца. Луч бил прямо в зрачок, а я даже моргнуть не мог. Просто лежал и неотрывно пялился на свет. Не получалось сомкнуть веки. Чем больше я об этом думал, тем сильнее накатывал ужас: глаза вообще не закрывались.
Я попытался встать, но тело словно забетонировали. Рядом на простыне лежала собственная рука, но усилием воли я не мог сдвинуть ее ни на миллиметр. Полная, абсолютная неподвижность. Лишь через пару секунд до меня дошло, как бешено колотится сердце. Что-то пошло не так. По рукам разливалось тепло, кровь пульсировала, но я не мог даже пальцем пошевелить.
Я не дышал. Вот почему сердце колотилось как безумное. Воздух не поступал.
Я не задерживал дыхание нарочно. В горле ничего не застряло. Я бросил все мысли на то, чтобы разжать челюсти, но пульс стучал в висках так тяжело, что лицо начало наливаться жаром. Я пытался нащупать мысленный сигнал к каждому нерву, к каждой мышце, но тело оставалось чужим. Я просто лежал бревном, вбивая все остатки сознания в одно-единственное слово:
Наконец челюсть дернулась. Но двигал ею не я. Рот распахнулся сам, и тело с силой втянуло воздух. Вдох был настолько глубоким и резким, что легкие обожгло болью. С открытым ртом воздух застыл в груди на несколько долгих секунд. Я попытался зацепиться за следующее слово:
Тело словно помедлило. Перед глазами начало темнеть от слепящего света. Наконец воздух толчком вышел наружу — но опять же, без малейшего моего участия. Это делал не я. Я больше не управлял собой.
Потребовалось несколько попыток, пока дыхание не выровнялось и не встало на автопилот. Мне больше не приходилось командовать им — легкие качали воздух сами. Тогда я переключился на глаза. Их невыносимо жгло.
«Надо моргнуть, — подумал я. — Закрой глаза».
Тишина. Я все так же лежал, уставившись перед собой в одну точку. В глазах стоял сухой огонь. От этого вообще можно ослепнуть — если перестать моргать?
«Закрой глаза. Закрой и открой».
Ноль реакции. Я перебирал разные мысленные команды, но веки не слушались. Тогда я повел импульс от бровей, медленно спускаясь вниманием к тяжелым векам, и сформулировал предельно простое действие:
Левый глаз закрылся, затем открылся. Следом то же самое проделал правый. Облегчение накатило почти физическое, я почувствовал, как напряжение в теле слегка отпускает. Моргаю. Дышу. Пусть поочередно каждым глазом, по-дурацки, но процесс пошел. Сердце постепенно замедляло бешеный ритм, вызванный этой нелепой попыткой задохнуться на ровном месте. Накатывала паника: я был уверен, что у меня инсульт или паралич, но пульс вопреки всему продолжал падать. Паниковал «я», но этот «я» существовал отдельно от того, кто сейчас дергал за ниточки моих физических функций.
И тут до меня дошло. У руля сидел кто-то другой.
Некоторое время я просто наблюдал за тем, как мое тело лежит на кровати. В промежутках между редкими морганиями я видел окно и край собственной руки. На стене висела картина — женщина, собирающая синие подсолнухи. Взгляд раз за разом упрямо возвращался к ней, будто этот некто пытался сообразить, рисунок это или еще один проем на улицу. Дыхание звучало чуждо. Трудно объяснить, но я дышу иначе. Менее шумно, без этого странного присвиста в горле.
Через какое-то время по кисти пробежала волна, ушедшая в указательный палец. Палец дернулся вверх, вытянулся, суставы с щелчком разогнулись. Каждый сустав двигался отдельно, словно прощупывая предел гибкости. Стало чертовски больно, когда один сустав попытался выгнуться назад, а другой вперед. В этот момент ощутилось явное замешательство: нечто внутри пыталось понять, плоха ли боль или хороша. Когда палец гнулся неестественно, я мысленно кричал: «Плохо». Когда сгибался правильно: «Хорошо». Вскоре палец начал двигаться вполне нормально.
С этого момента начали оживать остальные части тела. Другие пальцы, стопы, колени, локти. Одно за другим. По мере того как этот захватчик усваивал, что боль — это «плохо», а ее отсутствие — «хорошо», он нащупывал границы и амплитуду движений. Слюну сглатывать он пока не умел, поэтому изо рта на подушку просто текла лужа. В какой-то момент рука в локте согнулась с такой дурной силой, что я сам себе залепил звонкую оплеуху. Потребовалось еще несколько попыток, чтобы сообразить: если заслонить ладонью глаза, картинка пропадает.
В постели я провалялся часа два, не меньше. Рука полезла в волосы, взъерошила их. Затем согнулась за спину, пытаясь пальцами пересчитать позвонки. Я физически ощущал, как нечто осваивается в оболочке, медленно изучая возможности незнакомой конструкции. Тело пиналось, выбрасывало кулаки, ворочалось — и все это не вставая с кровати. Когда оно поняло, что шея умеет поворачиваться, глаза забегали по комнате, с жадным любопытством впиваясь в каждую деталь обстановки.
При резком утреннем свете все утопало в глубоких контрастных тенях. Я-то знал, что скрывается в полутьме, а вот захватчик — нет. Для него махровый халат, небрежно брошенный на спинку кресла, вполне мог сойти за притаившегося врага. За хищника.
Никогда прежде я не смотрел на собственный дом под таким углом. Полумрак, голова вывернута, и все вокруг выглядит абсолютно чужим. Каким кажется твое привычное жилье существу, которое видит его впервые в жизни? Существу, которое, возможно, вообще никогда не видело ничего подобного?
Внезапно правая нога резко дернулась в сторону, увлекая за собой корпус. Разворот вышел настолько резким, что по инерции меня просто сбросило с матраса. Я мешком рухнул на пол, приложившись затылком о комод и стесав плечо. Травмы пустяковые, но от неожиданности и боли из горла вырвался низкий, утробный звук — тяжелое, хриплое «гр-р-р-н». Этот звук издал не я. Я в жизни не издавал ничего подобного, но голосовые связки сработали именно так.
«Тихо, — внушил я. — Спокойно. Хорошо».
Вроде помогло. Конечности подобрались, тело неуклюже встало на четвереньки. Колени ободрались о палас, когда оно поползло вперед. Я понятия не имел, как мысленно передать механику прямохождения, с чего вообще начать объяснение. Пришлось молча наблюдать, как я на четвереньках тыкаюсь в компьютерное кресло и прикроватную тумбочку, роняю торшер и разгребаю носом все, что вчера забыл убрать с пола.
Я пытался нащупать контакт другими словами. Хотелось спросить, понять, что происходит, но вопросы вроде «кто ты» или «зачем ты это делаешь» даже не воспринимались. Приходилось действовать осторожно, бить точно в контекст. Мне удалось отвести руку от электрической розетки, вовремя послав импульс «плохо», но на этом мои рычаги давления заканчивались.
После четырех часов бесцельного ползания по спальне колено случайно встало так, что левая ступня плотно прижалась к полу. Толчок вперед — и я с размаху впечатался лбом в письменный стол. Но само движение показалось существу интересным. Еще пара неуклюжих попыток, и тело выпрямилось во весь рост.
До него наконец дошло, как устроено это тело в пространстве. Что можно сжаться в комок у пола, а можно стать высоким, распрямив спину. Оно начало различать верх и низ, лево и право, движение вперед и откат назад. И когда оно сделало первый неуверенный шаг, балансируя так, будто ковер был натянутым канатом, меня прошиб холодный пот. Если оно учится ходить — значит, ему куда-то нужно.
Вспоминать эти первые шаги по квартире жутко до сих пор. Я чувствовал ступнями жесткий пол, но мышцы сокращал не я, и суставы сгибал не я. Я превратился в бесправного пассажира, запертого на задворках собственного сознания, пока нечто чужое пользовалось моим телом, как взятой напрокат вещью. Мы в повседневной жизни даже не замечаем, сколько автоматизма заложено в каждом нашем шаге, в том, как мы открываем двери или берем чашку. Ты просто не осознаешь этого, пока не увидишь, как все эти простые действия выполняются в корне неправильно.
Я наблюдал, как спотыкаюсь, падаю, но шаг за шагом осваиваю элементарные вещи. Как только физическая оболочка перестала быть загадкой, интерес перекинулся на окружение. Тело начало исследовать пространство. Руки поползли по стенам, медленно ощупывая дверные косяки, оконные рамы, картины. Иногда мне удавалось направить палец на выключатель — включить или погасить свет. Иногда оно слушалось.
Дальше встал вопрос температуры. На мне были только трусы, а форточка оставалась приоткрытой, и по комнате гулял неприятный сквозняк. Меня била крупная дрожь, и моему «жителю» это явно не нравилось. Вместо того чтобы пытаться объяснить, как натягивать штаны и футболку, я перевел его внимание на плед у кровати. Путем проб и ошибок мне удалось донести до него команду «хватить». Пришлось повторить ее несколько раз, пока взгляд был уперт в ткань, и щелчок произошел — связь замкнулась.
Вскоре мои подсказки стали не нужны. Оно само влезло в домашние тапки и укуталось в плед. Научилось щелкать выключателями и открутило кран в ванной. Воду в душе оно так и оставило хлестать, не понимая, зачем закрывать вентиль. Затем пришло осознание жажды и голода. Мне удалось вывести его на кухню к банке арахисовой пасты, но обошлось оно с ней как птица с яйцом: с размаху грохнуло об пол, пока пластик не треснул, выковыряло осколки и начало жадно зачерпывать густую массу пальцами. Вкус ему понравился.
Объяснить, как пить из стакана, не вышло, зато я заставил его сполоснуть руки под краном — ощущение липких пальцев вызвало у него явное отвращение. Потом оно залезло в шкаф, зачерпнуло горсть сухой гранолы, но жевать сырые овсяные хлопья отказалось. В итоге коробка полетела на пол, а тело принялось выковыривать из рассыпанной кучи только изюм и орехи. Челюсти сжимались с такой слепой силой, что зубы ныли от напряжения.
Без накладок не обошлось. В какой-то момент на столе пискнул телефон — пришло уведомление. Существу это не понравилось. Рука метнулась к трубке и со всей дури швырнула ее через комнату в стену. Когда треснул экран, оно подскочило к аппарату и принялось ковырять «труп» в поисках мяса. Поняв, что перед ним бесполезный кусок пластика и стекла, оно потеряло к нему всякий интерес и бросило в углу.
Стало смеркаться. Как только за окнами сгустились сумерки, тело пошло по комнатам, зажигая весь свет подряд. Оно словно что-то искало. Двигало мебель, выворачивало ящики столов, с корнем сорвало вешалку в прихожей. Не знаю, пыталось ли оно защищаться или просто изучало свойства материалов, но было ясно одно: назначения привычных предметов оно не понимало совершенно. Разницы между курткой и полотенцем для него не существовало.
С наступлением ночи в голове царил полнейший раздрай. Я сидел взаперти в собственной черепной коробке и смотрел, как мной управляют изнутри. Это теперь навсегда? От одной мысли перехватывало горло, но бояться по-настоящему трудно, когда твоя нервная система отключена от органов чувств. Внутри можно кричать сколько угодно, но эта разорванная связь намертво приковывала внимание только к тому, что происходит здесь и сейчас.
В какой-то момент я решил рискнуть. Рука зависла над пультом от телевизора.
«Нажми», — скомандовал я.
Палец замер над большой красной кнопкой включения, взвешивая команду. Шероховатая резина кнопки, видимо, показалась приятной на ощупь — палец несколько раз погладил ее. А затем вдавил. Экран вспыхнул. Шла передача про дикую природу: гепард на полном ходу несся по саванне за газелью.
Тело испуганно отшатнулось, сильнее вцепившись в плед. Оно завороженно слушало голос диктора и хлопало глазами на резкие смены ракурсов. Затем на полусогнутых подкралось ближе и прижало ладонь к теплому стеклу.
«Это телевизор, — передал я мысль. — Те-ле-ви-зор. ТВ».
Из горла вырвалось несколько невнятных звуков. Получилось что-то вроде «пфи-пфи» с обилием слюны, но при повторе дело пошло лучше. «Пфи-пфи» перешло в «бви-бви», затем в «ви-ви». Звук «т» не давался.
— Ви-ви, — пробормотали губы. — Ви-ви.
Ладонь уперлась в экран, тело замерло перед телевизором. Страшно представить, как эта картинка выглядела в его восприятии. Оно думало, что это еще одно окно?
Спало тело урывками, не дольше часа за раз. То на полу у изножья кровати, то на матрасе, то прямо на кафеле в ванной — шум текущей воды действовал на него успокаивающе. Телевизор оно не выключало, постоянно возвращаясь взглядом к яркой рекламе и незнакомым зверям. Других слов произнести не пыталось, все так же бубня под нос это дурацкое «ви-ви».
Пока тело спало, мое сознание не отключалось. Мысли щупальцами расползались по онемевшим конечностям. Если сильно сосредоточиться, сквозь сон до слуха долетали обрывки звуков из комнаты. Помню, как слушал передачи про животных целиком, просто надеясь, что меня накроет хоть какое-то подобие нормального человеческого сна.
Был момент, когда я смотрел на экран, пока тело лежало на боку. Показывали гиену, терзающую тушу зебры. Она по локоть залезла мордой в распоротую грудную клетку, вырывая куски мяса. Пока челюсти на экране рвали и чавкали, диктор вещал за кадром:
«Пока стая пирует над добычей, гиены вынуждены постоянно оглядываться, опасаясь приближения львов...»
Внезапно мои губы дрогнули.
— До-бы-ча, — выплюнул рот. — До-бы-ча. Бы-ча. «Да, это добыча, — подумал я. — Гиена ест добычу».
Усталая рука поднялась к экрану, пальцы мазнули по экрану. Под ногтями все еще оставалась засохшая арахисовая паста.
— Бы-ча, — повторило оно. — Бы-ча... хо-ро-шо.
На второе утро тело подорвалось с первыми лучами солнца. Энергия била через край, оно металось по комнате взад-вперед. Ручки на дверях уже были освоены. Взгляд то и дело косился на входную дверь, словно оно прикидывало вылазку наружу. Но сперва нужно было осмотреться.
Разобравшись с жалюзи, оно прильнуло к стеклу. Замерло, выискивая что-то снаружи. Целый час сидело не шелохнувшись, разглядывая проезжающие машины, запоминая повороты дороги и соседние дома. Это выглядело абсолютно по-звериному: сидеть на корточках прямо на кухонном столе и выслеживать. На каждого прохожего за окном тело отзывалось коротким хриплым взлаиванием. Многих соседей я знал в лицо — район у нас тихий, все на виду.
Мимо проехала женщина с коляской. Она остановилась, достала заплакавшего младенца и принялась укачивать его на руках. Тело мгновенно подобралось, буквально расплющив лицо о стекло. Во рту скопилась густая слюна.
— Бы-ча, — прошептали губы. — Хо-ро-шая бы-ча. «Нет! — закричал я внутри. — Нет, нет, нет! Плохо! Плохая добыча!»
Ноль реакции. Ни один мускул не дрогнул. Тело соскользнуло со стола и уставилось на собственные руки. Пальцы сжались и разжались несколько раз — словно оно ожидало, что из подушечек выскочат когти. Когтей не появилось. Тогда взгляд метнулся по кухне и зацепился за деревянную подставку с ножами у раковины. Несколько неуклюжих движений — и в руке оказался самый длинный шеф-нож. Оно быстро приспособилось к рукояти, превратив клинок в продолжение предплечья.
С ножом наперевес тело метнулось к входной двери, тяжело дыша, как загнанная собака перед броском. Руки дергались, сшибая со стен рамки и вешалки. В одном пледе, с перекошенным лицом, оно дернуло дверную ручку. К счастью, замок был заперт. Механику засова оно еще не постигло. Ручка не поддавалась, и из горла вырвался визгливый, бешеный клекот.
— Бы-ча! — зарычало оно. — Бы-ча!
Я пытался перебить этот раж приказами «нет» и «плохо», но все уходило в пустоту. Тело с остервенением принялось колотить лезвием по полотну двери, пока кончик ножа со звонким щелчком не отломился. В приступе ярости оно заметалось по остальным дверям в квартире, не понимая, почему одни открываются легко, а эта стоит намертво.
— Бы-ча! — лаяло тело. — Бы-ча! Бы-ча!
Случилась настоящая истерика. Не имея возможности вырваться, оно принялось крушить все, что попадалось под руку. Полетели со стен остатки картин, хрустнул сломанный стул, ящики с кухонными приборами вывернуло наружу — вилки, ложки и ножи со звоном рассыпались по плитке. В припадке рука схватила тяжелую кружку и швырнула в окно. Стекло брызнуло осколками. Кружка улетела вниз, на газон. Звон разбитого стекла отрезвил его.
Оно подошло к раме, настороженно разглядывая острые зубья на месте выбитого окна. До него дошло: эта прозрачная преграда хрупкая и режется. Взглянув вниз, на высоту третьего этажа, прыгать оно благоразумно расхотело.
Трудно передать словами, что творилось со мной в те минуты. Я изо всех сил пытался не сойти с ума от беспомощности. Дом методично разносили в щепки. Моя собственная рука сжимала нож, а во рту стоял вкус слюны от одного взгляда на живую «добычу». Это был не просто страх — это был леденящий экзистенциальный ужас. А что, если я застрял здесь навсегда? Я так и буду десятилетиями смотреть сквозь эти глазницы? Увижу от первого лица, как становлюсь серийным убийцей? Или мое сознание просто растворится со временем? Что вообще такое этот мой «я», и в каком уголке мозга я еще теплился?
В конце концов буйство стихло, и тело сползло на постель. По телевизору как раз крутили рекламу: улыбающаяся женщина открывала дверь курьеру, принимая коробку с посылкой. На экране крупно показали, как она поворачивает защелку замка, распахивает дверь и дарит дежурную улыбку прямо поверх корпоративного логотипа. Мое тело резко выпрямилось. Оно посмотрело на свою кисть, повторив пальцами вращательное движение. Оно училось на лету — связало картинку из ящика с устройством запертой двери. «Добыча» на улице давно ушла, но поставить эксперимент это не мешало.
Рванув в прихожую, тело вцепилось в поворотник замка и крутануло его. Раздался сухой щелчок. Нажатие на ручку — и дверь подалась наружу. Взгляду открылся темный подъезд и ступени, ведущие вниз. К счастью, на площадке никого не было. Жутко представить, как я выглядел в тот момент: взъерошенный, безумный, замотанный в грязный плед и с обломанным ножом в руке. Тело попятилось назад в квартиру, захлопнуло дверь и повернуло замок обратно. Концепцию защитного барьера оно усвоило на отлично.
К вечеру второго дня на полу нашелся черный перманентный маркер — он выкатился из блюдца для ключей, которое перевернули во время утреннего погрома. Существо подобрало его и сначала попыталось сжевать, решив, что это еда. Сплюнув едкую химическую дрянь, оно случайно чиркнуло по обоям и замерло, оценив след. До него дошло: этой штукой можно оставлять метки.
Под бормотание телевизора я беспомощно смотрел, как мои руки сдирают со стены спальни остатки уцелевшего декора: зеркало, постер, декоративное кашпо. А затем маркер коснулся бежевых обоев.
— Бы-ча, — прохрипело тело, выводя на стене кривую фигурку человека, обведенную острыми зазубринами, похожими на клыки.
Затем оно замерло, подыскивая в памяти следующее слово. Образ в голове был, но язык не находил формы. По телевизору тем временем показывали колонию пингвинов, сбившихся в плотную кучу посреди метели. Потребовалось время, чтобы сопоставить звуки: от невнятного «ко-ло-ло» и «ко-ни-но» язык наконец дошел до нужного.
— Ко-ло-ни-я, — с трудом выдавили губы. — Ко-ло-ни-я.
Маркер вывел на стене цепочку одинаковых человечков, стоящих вплотную друг к другу.
Оно составляло список базовых понятий. Еда. Стая. Теперь требовалось обозначить укрытие. Голова дернулась, осматривая разгромленную комнату.
«Дом, — мысленно предложил я. — Это называется дом».
Тело недовольно рыкнуло. Диктор с экрана заговорил о том, как птицы строят гнезда, и это понятие легло куда точнее.
— Гнез-до, — исправил мой собственный голос.
Оно нарисовало четыре жирные черные линии, замкнутые в квадрат. Отступив на шаг, чтобы оценить рисунок, оно замерло.
«Если это гнездо, то что тогда дом?» — спросил я.
Глаза моргнули, взгляд опустился на маркер. Рука нарисовала рядом еще один квадрат, но на этот раз плотно закрасила его черным изнутри.
В его голове выстраивалась какая-то своя, чудовищная логика. Слова начали связываться в пары. Появились «Гнездо-Колония» и «Дом-Колония». Была «Хорошая-Добыча» и «Плохая-Добыча». Рука без устали чертила линии, связывая примитивные знаки в сложную схему.
Был «Хороший-Дом» — судя по всему, точка, откуда оно изначально пришло. От него тянулись стрелки к «Хорошей-Колонии». А рядом появился «Плохой-Дом» — закрашенный квадрат, взятый в жирный круг. Общий смысл схемы был пугающе прост. Сейчас оно находилось в «Плохом-Гнезде», внутри «Плохого-Дома», среди «Плохой-Колонии». Его целью было добраться до «Хорошего-Дома», к «Хорошей-Колонии». А чтобы выжить в пути, нужно избегать «Плохой-Добычи» и охотиться на «Хорошую-Добычу».
Оно вырубилось прямо на полу, сжимая маркер в кулаке и не отрывая взгляда от исчерканной стены. За спиной бубнил телевизор, рассказывая о многомильных миграциях пингвинов по ледяной пустыне.
Когда на третий день сознание вернулось ко мне, тело уже стояло на ногах. На кухонной столешнице ровным рядом лежали все уцелевшие ножи. Оно попило прямо из лейки душа, кое-как умылось. Повозившись в прихожей, сообразило, что ботинки надеваются на ноги. Это натолкнуло его на мысль об остальной одежде, и на плечи наконец легло плотное худи с капюшоном. Затем щелкнул замок входной двери.
С лестницей оно разобралось моментально. Но тут же обратило внимание на соседские двери. Осознание быстро отпечаталось в мыслях: здесь живут другие, и они слишком близко. Пальцы в кармане судорожно сжали рукоять ножа. Тело крадучись спускалось по ступеням, заглядывая за каждый угол.
У стеклянных дверей подъезда оно замерло. На крыльце стоял Роджер — смолил сигарету и о чем-то болтал с мужиком из третьего подъезда. Нас они пока не видели. Из моей груди вырвалось глухое шипение.
— Пло-хая бы-ча... — пробормотали губы. — Пло-хая бы-ча, пло-хая ко-ло-ни-я.
Сверху по лестнице кто-то спускался. Тело среагировало мгновенно — метнулось в тень под лестничный пролет. Мимо проковыляла пожилая соседка. Я чувствовал, как натянулись сухожилия и зазвенели нервы, готовые выбросить тело вперед для удара. Я отчаянно пытался заблокировать этот древний звериный импульс, но концентрация внутри была абсолютной — как у кошки, следящей за жирным воробьем.
Оно не напало. Старушка спокойно толкнула дверь и вышла на улицу, даже не подозревая, что была на волосок от гибели. С тихим шипением тело развернулось и взлетело обратно по лестнице, юркнув в квартиру.
В ход снова пошел маркер. В коридоре лежал настенный перекидной календарь — тот самый. Существо быстро поняло, что страницы можно переворачивать: идеальная записная книжка. На первом листе появились все известные ему комбинации понятий. На втором — описание текущего положения дел. На третьем оно принялось выстраивать маршрут. В какой-то момент линии замелькали так быстро, что я перестал улавливать логику — язык скатился в чудовищную, только ему понятную стенографию из закорючек и черных пятен.
Затем оно взяло обычный плотный пакет из супермаркета и просунуло руки в ручки так, чтобы сам мешок висел спереди на груди. Замочило под краном тряпки и футболки, отжало их и свалило в пакет. Способ переноски воды — влагу из ткани можно было просто высасывать на ходу. Туда же отправились остатки гранолы с изюмом.
Оставалось дождаться заката. Переход планировался ночной.
Вечером третьего дня тело бесшумно выскользнуло на площадку, прижимаясь к полу. С ножом наготове, на цыпочках, оно двинулось вниз, сканируя каждую щель. От сквозняка по коже побежали мурашки, но шага оно не замедлило.
И тут скрипнула дверь. Квартира Роджера.
Он высунулся в коридор и замер, уставившись прямо на меня. Страшно даже представить, что пронеслось у него в голове.
Тело оцепенело, просчитывая варианты. Пальцы сжали рукоять ножа. Ноги пружинили, готовые к смертоносному рывку.
— Бы-ча, — тихо сорвалось с губ.
Оно еще не решило, к какой категории отнести соседа.
«Нет! — взмолился я. — Нет, Роджер — плохая добыча! Очень плохая!» — Ро-жер... — прохрипел мой рот, глядя старику прямо в зрачки. — Ро-жер...
Лицо Роджера изменилось. Секунду назад на нем читалось легкое беспокойство пополам с недоумением. Теперь же проступил дикий, животный ужас. Так смотрят люди, внезапно осознавшие, что занесли ногу над свернувшейся гремучей змеей. В его голове что-то щелкнуло, и он с силой рванул дверь на себя, пытаясь захлопнуть. Мое тело взорвалось движением — такой скорости и резкости я от себя не ожидал ни разу в жизни. Пальцы успели вцепиться в торец двери за долю секунды до того, как щелкнул замок, и потянули ее обратно. Я успел перехватить перекошенное лицо Роджера, когда он навалился всем весом, пытаясь выбить мою руку. Короткая яростная борьба закончилась тем, что старик со всей дури пнул меня через щель по голени, пальцы сорвались, и замок с металлическим лязгом встал на место.
Из-за двери донесся истошный женский визг. Мое тело развернулось и бросилось бежать.
Выскочив из подъезда, оно на секунду замерло, задрав голову к ночному небу. Оно не любовалось звездами — оно считывало карту. Выцепив взглядом Полярную звезду, тело сорвалось с места: пронеслось через подстриженный газон, перемахнуло канаву и скрылось в темной стене густого подлеска. Ветки и колючий кустарник хлестали по лицу и рукам, но я уже ничего не контролировал, растворяясь в ночной чаще.
Вокруг стояла непроглядная темень. Руки выставлялись вперед на ощупь, ладони сдирались о кору деревьев, ноги скользили по мокрой листве и замшелым камням.
— Пло-хая ко-ло-ни-я, — рычало тело сквозь зубы. — Пло-хое гнез-до. Пло-хая бы-ча. Пло-хой Ро-жер. «Роджер хороший, — перебивал я. — Хороший!» — Ро-жер хо-ро-шая бы-ча? — уточнило оно. «Плохая добыча! Очень плохая!»
Оно не поняло. Раздраженно рыкнув, тело прибавило ходу, непрерывно сканируя лесную тьму на предмет любого шевеления.
Это была самая бесконечная ночь в моей жизни. Силы были на исходе, мышцы горели огнем, но захватчик упрямо гнал оболочку вперед — у него была цель. Где-то посреди ночи мы пересекали шоссе, и только слепая удача уберегла меня от бампера фуры. Тело даже не подумало посмотреть по сторонам — просто рвануло через асфальт.
Позже на пути встала отвесная каменная гряда. Тело полезло наверх с пугающей ловкостью — я в жизни бы не вскарабкался по этой скале так быстро. Порой казалось, что оно управляет моей анатомией куда эффективнее, чем я сам. Но в другие моменты оно выглядело совершенно беспомощным: с легкостью преодолев крутой подъем, оно тут же нелепо кувыркнулось через трухлявое бревно.
На рассвете четвертого дня я сидел на корточках посреди пустого поля на краю какой-то глуши и высасывал мутную влагу из рукава мокрой футболки. Руки и ноги были сплошь покрыты ссадинами и запекшейся кровью. И тут из перелеска вышла женщина.
Она шла по узкой лесной тропинке. Сначала я принял ее за случайную туристку, но одета она была чересчур строго для утреннего леса — глухой черный брючный костюм, ничего лишнего. Тело мгновенно подобралось. Но смотрело оно на нее совсем не так, как на остальных прохожих. Во взгляде сквозило узнавание. Женщина тихо, успокаивающе зашипела — звук был похож на тот, каким утихомиривают испуганного зверя. Мое тело послушно осталось сидеть, не сводя с нее глаз. Она подошла вплотную, достала из кармана узкий фонарик-ручку и посветила мне в зрачки.
— Ты еще там, внутри? — негромко спросила она.
Я попытался закричать, но голосовые связки не подчинились. Моя рука медленно, осторожно поднялась и коснулась пряди ее темных волос.
— Хо-ро-ший дом, — выдохнул мой рот. — Хо-ро-шая ко-ло-ни-я. — Да, хороший дом, — спокойно ответила женщина. — Все правильно.
Перевернув фонарик другим концом, она резко ткнула меня им в основание шеи. Острая, ледяная вспышка боли — рука безвольно упала, и тело завалилось набок в сухую траву.
Мысли завертелись с бешеной скоростью, рассыпаясь на тысячи осколков. На мгновение вернулся контроль над пальцами, но чувствительность тут же пропала. Я смог моргнуть — но только одним глазом. Язык еле ворочался. Когда мутная пелена спала, я обнаружил, что лежу на обочине гравийной грунтовки, а руки за спиной стянуты тяжелыми наручниками. Женщина сидела рядом на корточках и мерно щелкала пальцами перед моим лицом.
— Ты выпил просроченную минералку, — ровным тоном произнесла она. — Ей почти тридцать лет. — Что?..
Я даже не сразу понял, что произнес это сам. Слово далось с трудом, связки сопротивлялись, но звук шел от моей собственной воли.
— В тебя попала дрянь. Она перехватывает управление. Сейчас мы вытянем все, что сможем. — Кто... кто вы?
Она молча натянула плотные перчатки и достала из металлического кейса шприц с длинной, толстой иглой. Таких я в жизни не видел.
— Часть чего-то большего.
Когда стальная игла вошла в позвоночник, тело выгнуло от разрывающей боли. Казалось, из самой глубины черепа что-то вытягивают клещами. Воспоминания наложились друг на друга: я видел свои пальцы, поверх которых фантомом проступали когтистые перепончатые лапы. Перед глазами всплыла разорванная грудная клетка, в которую я с животной жадностью погружал лицо, захлебываясь сырым мясом. В ушах звенел спокойный голос диктора:
«...опасаясь приближения львов...»
А поверх него — старческий голос соседа Роджера:
«...не стесняйся, зови...»
Я видел себя сидящим в высокой выжженной траве с зажатым в чешуйчатой лапе костяным гарпуном. Вокруг сидели другие — их желтые глаза фосфоресцировали в лунном свете. Мой голос звучал чужими, нечеловеческими интонациями:
Я плыл в ледяной воде. Нырял на запредельную глубину. Бил острогой странных глубоководных тварей, наблюдая, как их черная горячая кровь расплывается маслянистыми разводами. Я тащил что-то тяжелое за скользкий плавник по черному вулканическому песку под ликующий вой молодняка у факелов. И надо всем этим горела точно такая же, неподвижная Полярная звезда.
А потом раздался тонкий плач. Беспомощный, надрывный визг человеческого младенца.
Застывшее лицо матери, у которой только что вырвали ребенка, начало медленно удаляться, расплываться и дробиться на части, пока игла вытягивала чужую сущность из моего спинного мозга, опускающую тяжелый темный занавес над мыслями, которые никогда мне не принадлежали.
Когда я открыл глаза, я лежал носом в мелком гравии. Щеку саднило. Я судорожно втянул воздух ртом и закашлялся от придорожной пыли. Вместе с кашлем по телу разлилась острая, почти пьянящая волна облегчения.
Все закончилось. Мышцы слушались. Меня отпустило. Тварь вытащили.
Дорога обратно заняла полдня. Из одежды на мне остались только грязное худи, трусы и стоптанные кроссовки. Пакет потерялся где-то в лесу. Меня колотил озноб, зубы выбивали дробь, левый глаз заплыл от отека. Все тело ныло от ушибов, а вывихнутая правая лодыжка заставляла тяжело припадать на каждом шагу.
Вернувшись в квартиру, я оценил масштаб погрома во всей красе. Все, что могло быть разбито, валялось осколками на полу. Воду по стояку перекрыли коммунальщики. Телевизор все так же работал, невозмутимо показывая очередную передачу о дикой природе. Перешагивая через битое стекло и щепки, я пробрался на кухню. Обои были сплошь покрыты черными рунами и схемами, половину из которых я даже не помнил.
Но это закончилось. Каким-то чудом, но кошмар остался позади.
На следующий день я поговорил с Роджером. В полицию он заявлять не стал. Старик твердо стоял на своем: кто бы ни стоял перед ним на лестнице тем вечером, это был не я. Он узнал мое лицо, но прекрасно видел главное: за рулем сидел кто-то другой. Он заглянул в эти глаза и понял, что человеком там и не пахло. Роджер не просил извинений. Не выспрашивал подробностей. Он просто искренне радовался, что я остался жив.
Бутылки из-под минералки я нашел и изучил. Срок годности на этикетке истек еще в девяностых. Я даже не подозревал, что вода в пластике может испортиться. На дне оставшихся бутылок осел странный, белесый кристаллический осадок. Первой мыслью было сдать его на экспертизу в лабораторию, но в итоге я просто спустил всю дрянь в унитаз, а пластик утрамбовал в мусорный бак. Меня выворачивало от одного взгляда на них.
Несмотря на пережитое, я прожил в той квартире еще шесть лет. Роджер с женой со временем съехали в дом престарелых. И вот теперь, когда пришла моя очередь паковать коробки, на душе скребут кошки. Те четыре дня до сих пор кажутся чужой жизнью, намертво впаянной в мою собственную память. Случайная щель в изнанку мира, куда человеку заглядывать не положено. И о масштабах того, что скрывается по ту сторону, мне даже страшно думать.
Ту женщину в строгом костюме я больше не встречал. Никто и никогда не связывался со мной по этому поводу. Официально ничего не произошло.
Но иногда, выходя ночью на балкон, я задираю голову к небу и нахожу взглядом холодную точку Полярной звезды.
И меня не покидает жуткое, липкое чувство: прямо сейчас кто-то другой смотрит на нее точно так же.
