Романтиком я не был никогда. Спросите любую из моих бывших. Каждая подтвердит: именно из-за этого мы и расставались — если не исключительно по этой причине, то уж точно во многом благодаря ей. Из меня просто никакой кавалер. Я в упор не понимал, зачем дарить цветы, зачем шептать на ухо всякие нежности и почему мужчины непременно должны соблюдать все эти дурацкие правила рыцарства. Открывать перед девушкой дверцу машины казалось мне унизительным для нее же. А долгий массаж спины при свечах откровенно отдавал какой-то жутью.
Но Чарли перевернула все.
Раньше любые отношения у меня неизбежно скатывались в многочасовые скандалы о равноправии. Я заводился: «Неужели тебе самой не противны все эти подачки? Разве нельзя просто быть двумя взрослыми людьми?» А в ответ прилетало неизменное: «Господи, ну и мудак же ты, Оливер».
На наше первое свидание Шарлотта сама притащила букет, нарванный по дороге в ресторан. Она буквально всучила его мне в руки, сияя такой ликующей, искренней улыбкой, что в тусклом оранжевом свете лампы ее щеки смешно собрались и заалели.
Я чисто инстинктивно хмыкнул, сам толком не понимая, что здесь смешного. Наверное, во мне взыграли какие-то внутренние предрассудки. Или просто показалось диким, что парень принимает цветы от девушки, черт его знает. Но Чарли даже бровью не повела на мой сарказм. Ни капли не смутилась.
На второе свидание мы пошли на ярмарку, и я выбил для нее мягкую игрушку в тире.
На первую годовщину она подарила мне дорогой парфюм и коробку конфет. А я ей — кольцо.
С ней все было невероятно просто. Чарли помогла мне понять: дело не в том, что я органически не перевариваю романтику. Просто до нее я ни к кому ничего подобного не чувствовал. Мы, конечно, ссорились, и в спорах она никогда не выбирала выражений, но при этом ни разу не упрекнула меня в том, что я какой-то не такой. Потому что с ней я был на своем месте. Моим самым большим страхом стало не дать ей почувствовать себя любимой. Она заслуживала всего, чего только могла пожелать.
Я всегда думал, что пышная свадьба — это не про меня. Представлял, как мы просто распишемся в суде, и дело с концом.
Когда я заикнулся об этом Чарли, она только рассмеялась и закатила глаза:
— Оли, у твоей семьи денег куры не клюют. Зажать нормальную свадьбу — пожалуй, самая дурацкая идея из всех, что когда-либо приходили в твою голову. — Она придвинулась ближе, запустила пальцы в мои волосы и поцеловала в щеку: — Просто представь, что мы закатываем грандиозную дорогущую вечеринку.
Так я и сделал. Мы собрали всех до единого друзей и знакомых. Было потрясающе. У алтаря я даже пустил слезу — над чем прежде безжалостно подшучивал, видя это у других парней.
Все произошло само собой.
Когда я признался, что и медовый месяц мне всегда казался пустой тратой времени, реакция была почти такой же:
— Ты просто никогда его не хотел, потому что у тебя вся жизнь — сплошной медовый месяц, милый.
В итоге сошлись на компромиссе.
Никакой Италии. Никаких яхт на Барбадосе. Никаких забегов с быками в Испании — Чарли вообще считала это жестокостью по отношению к животным.
Мы решили поехать с палатками.
После пары часов поисков в сети идеальное место было найдено.
— Что-то здесь куда более многолюдно, чем обещали, — пробормотал я, паркуя пикап на нашей стоянке и кивая в сторону соседнего лагеря, разбитого буквально в паре метров от нас.
На часах едва перевалило за час дня, а у них уже вовсю трещал костер. Перед огнем в раскладном кресле сидела пожилая женщина и жарила на металлическом пруте что-то похожее на сосиску.
Чарли легонько толкнула меня локтем в бок и цокнула языком:
— Хватит бурчать, старик. Лето на дворе! — Краем глаза я заметил, как она улыбается, пока я сдавал назад, втискивая машину на площадку. — Любовь витает в воздухе…
Холм Медового Месяца со всех сторон обступала глухая стена леса. Целый час мы петляли по разбитым лесным дорогам, и эта поляна оказалась первой открытой прогалиной среди плотной стены сосен с тех самых пор, как мы съехали с автострады.
Место и правда было потрясающим, глупо отрицать. Отсюда открывался вид на верхушки вековых крон, уходящих за горизонт. Закат обещал быть неземным.
Внезапно по стеклу рядом с моим ухом громко постучали. Я вздрогнул и тихо выругался.
Снаружи, прямо у водительской двери, стояла та самая старушка и лучезарно мне улыбалась. Я торопливо натянул дежурную вежливую мину и опустил стекло. Чарли тихонько прыснула.
— Доброго денечка! — пропела женщина. Вблизи я разглядел ее пронзительно-голубые глаза. Капюшон ветровки она откинула, обнажив копну совершенно седых волос. Ей было глубоко за семьдесят. — Похоже, на все выходные мы ваши соседи, чудесно, правда?
Я кивнул, выдавив неловкую улыбку. Чарли снова усмехнулась и перегнулась через меня, перехватывая инициативу:
— А мы в свадебном путешествии!
— Ох! — Старушка картинно прижала ладонь к груди, будто от внезапного сердечного приступа. Ее губы округлились в маленькую аккуратную «о». — Батюшки мои! Тогда забудьте обо мне, не буду вам мешать, голубки!
— Ну что вы, все в порядке! — перебила Чарли к моему тихому неудовольствию. Она обожала заводить знакомства. — Как вас зовут?
Женщина просияла еще ярче. Чарли нравилась всем без исключения.
Чарли положила ладонь мне на плечо. От этого жеста я вечно чувствовал себя псом, которого пытаются успокоить. Я не сдержался и недовольно надулся: можно подумать, я собирался на кого-то кидаться.
— Очень приятно, Беверли. Я Чарли, а это Оли.
Беверли радостно хлопнула в ладоши:
— Чарли и Оли! Какая прелесть. Ой, вам непременно нужно познакомиться с моим мужем!
Я уже открыл рот, чтобы вежливо отказаться и намекнуть, что нам вообще-то пора ставить палатку до темноты, но она уже засеменила обратно к своему автодому.
Фургон, надо признать, у них был упакован на славу. Сбоку натянут широкий тент, превращавший пространство перед входом в уютную веранду, а когда Бев распахнула дверь, я заметил, что внутри он куда просторнее, чем кажется снаружи. Мне стало как-то не по себе.
— Эй, — мягко позвала Чарли, наконец повернувшись ко мне. — Ты чего скис?
Я покачал головой, отстегивая ремень безопасности:
— Эй, — повторила она, перехватив мое запястье прежде, чем я успел толкнуть дверцу. Чарли улыбнулась своей особенной, чуть кривоватой улыбкой, от которой ее лицо всегда становилось по-детски круглым, и внутри меня все раздражение мгновенно растаяло. — Мы еще успеем побыть вдвоем, сколько влезет. И вообще… мне здесь безумно нравится. Тут идеально.
Она всегда знала, какие струны задеть. Я неуверенно улыбнулся в ответ:
— Правда. Идеально. Спасибо, что привез меня сюда.
Я перегнулся через коробку передач и поцеловал ее.
— Так вот о каких ребятах мне тут все уши прожужжала жена, — раздался снаружи густой хриплый бас. Мужчина говорил именно так, как, по моим детским представлениям, должен был говорить Санта-Клаус. Я нехотя оторвался от губ Чарли, прижался лбом к ее лбу и тяжело вздохнул, закрыв глаза. Она тихонько хихикнула.
Джон, муж Беверли, наотрез отказался пускать меня к нашей палатке и настоял на том, чтобы собрать ее самому. Мы с Чарли стояли рядом и наблюдали, как он кряхтит над дугами каркаса. Чувствовал я себя при этом довольно глупо, но Чарли то и дело сжимала мой локоть и тихо смеялась, не давая мне окончательно скатиться в глухое раздражение.
Когда со всеми приготовлениями было покончено, солнце над верхушками сосен уже клонилось к закату, заливая поляну густым янтарным светом. Джон и Бев позвали нас к себе на ужин, но — слава богу — Чарли вежливо отказалась.
Мы прихватили бутылку вина, поднялись на самую вершину холма и уселись прямо в траву. Когда солнце коснулось горизонта, Чарли опустила голову мне на плечо. Я переплел свои пальцы с ее пальцами, нащупал обручальное кольцо, которое подарил ей, и подушечкой большого пальца ощутил знакомые грани бриллиантов.
Я проснулся от резкого грохота распаrawнувшейся металлической двери.
Поморгал, протер глаза и медленно сел. Вокруг стояла непроглядная тьма, а сверчки в траве трещали так оглушительно, будто сидели прямо у меня в черепе.
Я посмотрел на жену. Чарли лежала ко мне спиной, плотно запеленатая в спальник, и едва слышно посапывала. Я потянулся и подтянул плед к самой ее шее. Затылок ее тускло подсвечивала узкая полоска теплого желтого света.
Я повернулся в сторону соседней стоянки. Звук, разбудивший меня, определенно донесся оттуда.
Сквозь тонкую синтетическую ткань палатки едва угадывались очертания их дома на колесах. Дверь действительно была распахнута настежь. Изнутри лился свет — кто-то включил его, пока я спал.
Я нахмурился, щурясь спросонья, и подался вперед.
— Ты ведь несчастлив со мной, правда?
От внезапного голоса Чарли у меня сердце чуть не выскочило из груди. Я резко обернулся. Она лежала точно так же, как секунду назад: даже не шелохнулась, и я мог поклясться, что мгновение назад она еще спала и мерно посапывала.
Ее голос звучал прямо здесь, исходил от ее тела, но в то же время казался странно далеким. Будто доносился снаружи.
— Что? — переспросил я осипшим ото сна голосом. Помотал головой, потягиваясь. — С чего ты взяла, малыш? Конечно я счастлив. Ну, то есть, хотелось бы, конечно, стоять тут без соседей, но…
— У тебя вся жизнь — медовый месяц, — оборвала она меня.
Я замер. Эти слова она уже говорила мне раньше. Вот только сейчас в них не было прежней ласковой игривости. Голос сочился ядом. Злой. Режущий. Почти вымученный.
Я снова лег рядом с ней, напрочь забыв о соседском фургоне. Провел ладонью по ее длинным волосам, погладил по спине:
Она не ответила. Когда я прижался к ней вплотную, уткнувшись лицом в изгиб шеи, я снова услышал ее ровное, тихое посапывание. Она спала. То ли все еще спала, то ли снова уснула. Может, просто бредила во сне?
Я обнял ее за талию, и она сонно прильнула ко мне спиной, довольно что-то промурлыкав.
Утром, когда я наконец заставил себя выползти из палатки, чтобы отлить, у кострища уже сидела Бев. Я застал ее за тем, как она прикуривала сигарету от крошечного тлеющего уголька, а затем глубоко затянулась.
Никогда бы не подумал, что она курит.
— Осторожнее, — окликнул я ее, стараясь говорить мягко и приветливо, как это делала Чарли, но старушка все равно испуганно вздрогнула. Рука ее привычно метнулась к груди.
— Ох, напугал-то как, господи. Прости, милый, напомни, как тебя зовут?
Я выдавил бледную улыбку. Уж имя Чарли она наверняка помнила назубок.
— Да-да, точно. Оливер. — Она снова затянулась. Пальцы ее слегка подрагивали — скорее всего, от утренней промозглости. Она куталась в дутую куртку, плотно запахнув полы. — Присядь со мной ненадолго, Оливер.
Я замялся, оглянулся на палатку, где все еще крепко спала жена, но потом пожал плечами. Опустился на пень рядом с ее стулом и потер озябшие ладони.
Бев молча протянула мне сигарету. Я взял.
— Сколько вы уже знаете Чарли? — спросила она, не отрывая взгляда от угасающего пепла.
— Два года. Многие говорят, что за такой срок человека толком не узнать…
— Глупости говорят, — резко отрезала она, и в ее голосе прорезались неожиданно жесткие нотки. — Ни черта они не понимают.
Я молча кивнул, разглядывая ее профиль. Этим утром в старухе определенно сквозило что-то неладное.
Некоторое время мы молчали. Я вернул ей сигарету. Бев долго смотрела на тлеющий фильтр, прежде чем заговорить снова:
— Вчера было сорок девять лет, как мы женаты. — Едва заметная, странная улыбка тронула ее сухие морщинистые губы. Наконец она повернулась ко мне: — С ума сойти, правда, Оли? Сорок девять лет.
— Ого, — протянул я. — Да уж, солидный срок. Очень долго.
Она вглядывалась в мое лицо своими прозрачно-голубыми глазами, будто выискивая что-то:
— Кажется: ну за столько-то лет уж точно узнаешь человека до донышка. — Она с натужным стоном нагнулась и затушила окурок о булыжник. Я проводил взглядом тонкую струйку дыма, растаявшую в воздухе. — А там всегда что-то еще. Всегда остается что-то скрытое. Куча мыслей, которые они варят в своей голове… то, о чем они никогда тебе не признаются. Разве это не ужасно? Никогда нельзя стать единым целым. До чего же это жутко, а? Не иметь возможности стать одним существом.
Я растерялся и не нашелся, что ответить. Только спрятал руки в карманы куртки и медленно кивнул.
Она отмахнулась от меня, словно сбрасывая наваждение:
— Ой, прости меня, старую дуру. Расквохталась ни с того ни с сего. Иди к жене, милый, не буду красть твой медовый месяц.
Она тяжело поднялась на ноги и заковыляла прочь, не дав мне вставить ни слова. Так и оставила меня сидеть у остывшего костра с вытянутым от изумления лицом.
Около часа ушло у Чарли на то, чтобы вытащить меня на прогулку, но когда мы наконец вышли на тропу, я признал, что идея была отличной. После вечного городского смога здешний воздух казался невероятно чистым и вкусным, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ветви, приятно грели кожу.
Единственное, что портило удовольствие, — за Чарли было совершенно невозможно угнаться. Она то и дело убегала далеко вперед, скрываясь за очередным поворотом. Тропинка была узкой, заросшей кустарником и заваленной валежником, и эти догонялки быстро начали меня бесить.
— Чарли! — крикнул я уже, наверное, в пятый раз, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Чарли, я сделаю привал, попью воды, ладно?
Тишина. Я стоял и ждал. Никакого ответа: только шелест птичьих крыльев в кронах да гуляющий по верхушкам ветер.
Я раздраженно закатил глаза. Разве мы не должны были проводить время вместе? Меня не покидало ощущение, что ее постоянно что-то от меня оттягивает.
Я прислонился спиной к шершавому стволу сосны и потянулся к фляге. Только-только отщелкнул карабин на поясе, как до слуха донесся звук.
Шорох листвы, а следом — голос.
Голос звучал глухо, издалека, хотя ветки хрустнули совсем рядом. Я мгновенно подобрался, всматриваясь в просветы между деревьями. Самое странное — звук донесся вовсе не с той стороны, куда она ушла.
Секунда тишины. Я завертелся на месте, шаря глазами по зарослям, словно это могло помочь.
Крик доносился сразу с нескольких сторон, будто его несло и кружило порывами ветра. В нем было что-то дико, противоестественно неправильное, но я не мог понять, что именно… Слишком бодрый? И при этом натужный, надрывный.
Инстинкт самосохранения отключился: я рванул вперед по тропе. Фляга выскользнула из пальцев и с глухим стуком покатилась в траву. Чарли ведь не могла уйти далеко? Физически не могла оказаться на таком расстоянии, откуда, казалось, доносился крик.
Внезапно ее голос раздался у самого моего уха. Прямо со спины. Шепотом. Он напрочь перекрыл и топот моих ботинок, и тяжелое, хриплое дыхание:
Я затормозил так резко, что чуть не кувыркнулся через голову. Крутанулся на пятках.
Она стояла там. В самом конце тропы за моей спиной — на пределе видимости, далеко позади меня, а вовсе не в шаге за спиной. Лицо тонуло в глубокой тени ветвей, превращаясь в темный силуэт, но я отчетливо видел, что она плачет: ее плечи судорожно вздрагивали от рыданий.
— О чем ты вообще? — выдохнул я, забыв, что нужно кричать, но она каким-то чудом услышала.
Она замотала головой, заходясь плачем еще сильнее:
— Ты меня не любишь, Оливер! Почему ты никогда не можешь показать, что я тебе дорога?
— Да люблю я тебя! — выдавил я, чувствуя, как паника ледяной удавкой стягивает горло. Я двинулся к ней, словно в дурном сне: — Люблю! Как ты можешь такое говорить? Я же постоянно только это и делаю!
— Ты не хотел свадьбу. Ты не хотел ехать в медовый месяц, — всхлипывала она, съежившись и обхватив себя руками, словно испуганный ребенок, пока я приближался к ней. Она отворачивала лицо: — А я не хочу быть с человеком, которого никто вокруг терпеть не может. Уходи, Оливер. Просто убирайся. Ты мне здесь не нужен. УХОДИ!
Я открыл рот, чтобы возразить, закричать, что никогда в жизни ее здесь не брошу, потребовать ответа, что за бред происходит… как вдруг что-то острое и твердое с силой прилетело мне между лопаток. Я охнул от неожиданности, наваждение мгновенно слетело, и я резко развернулся.
— Ах ты мудак! — разъяренно выпалила стоявшая передо мной Чарли. Она сердито хмурилась, скрестив руки на груди. Я опустил взгляд под ноги: она швырнула в меня толстой сухой веткой. — Какого черта ты творишь?!
— Я… — я осекся и оглянулся через плечо.
Позади никого не было. Та «Чарли» бесследно исчезла. Я растерянно моргнул, потряс головой. Я что, схожу с ума?
— Не знаю, издеваешься ты надо мной или что, — глухо процедила Чарли, подходя ближе. Во мне шевельнулось странное, жуткое желание отшатнуться назад. — Но это ни капли не смешно. Ты ведешь себя просто отвратительно.
Я нахмурился — это была первая осмысленная эмоция, на которую меня хватило:
— Да, ты! — прошипела она. И тут ее лицо словно надломилось, уголки губ опустились, а в глазах заблестели слезы: — Да, Оли. Ты никогда в жизни не попрекал меня деньгами. Даже в шутку.
Я стиснул зубы до скрипа. Снова украдкой глянул назад. Никого. Пустая тропа.
Сделав над собой усилие, я шагнул к ней и крепко прижал к себе. Я понятия не имел, что сказать. Как объяснить, что я ни словом ее не попрекал — по крайней мере, я этого совершенно не помнил.
— Прости, — пробормотал я куда-то в ее волосы, пахнущие нагретой на солнце хвоей.
Она тяжело вздохнула, напряжение в ее теле мало-помалу улеглось. Чарли обняла меня в ответ, уткнувшись носом в мою грудь:
— И вообще… как ты оказался сзади?
Она подняла на меня недоуменный взгляд, сдвинув брови:
— Ты все время бежал впереди меня. Я за тобой не поспевала. Как ты вообще очутился позади, если всю дорогу маячил впереди?
В лагерь мы вернулись совершенно вымотанными. Настолько, что далеко не сразу сообразили: стоянка наших соседей абсолютно пуста. Палатки, навес, стулья — все было убрано.
Только когда с натужным ревом завелся двигатель автодома, мы очнулись. Переглянулись в полном недоумении.
Чарли бросилась к фургону, я за ней. Она постучала в стекло со стороны водителя — точь-в-точь как сама Бев в наш первый день. Стекло медленно поползло вниз. Беверли колотило так, словно ее бил сильнейший озноб.
— Вы уже уезжаете? — спросила Чарли с искренним огорчением в голосе. Она заглянула в кабину: — А где Джон?
Бев начала мелко мотать головой. И никак не могла остановиться. Вдруг она высунула руку в окно, намертво вцепилась в ладонь Чарли и сжала ее с пугающей силой. Лицо старухи было белее мела. Я инстинктивно подался вперед, чтобы вмешаться.
— Уезжайте, — прошептала она одними губами. Ее безумный взгляд метнулся ко мне и впился в мои глаза. По спине пробежал ледяной холод. — Уезжайте сию же секунду. Оно становится умнее.
Вдруг она будто что-то услышала — голова ее резко дернулась, как у испуганного оленя, глаза уставились в зеркало заднего вида. Я проследил за ее взглядом.
Снизу, от подножия холма, к автодому несся Джон. Ни один старик на свете не способен бегать с такой чудовищной скоростью. Бев выпустила руку Чарли и тонко, истошно вскрикнула. Я сгреб жену за плечи и с силой отдернул назад, едва фургон с пробуксовкой рванул с места.
Машина сорвалась в карьер, взрывая колесами сухую землю и клочья травы. Джон продолжал нестись следом. Он не кричал, не звал ее, не требовал притормозить — ничего. Он просто бежал, пока фургон не набрал ход и не скрылся за поворотом.
Тогда он резко затормозил и повернулся к нам. Я прижал Чарли к своему боку, в оцепенении глядя, как он делает шаг в нашу сторону, спотыкаясь на ровном месте.
Его лицо… в нем больше не осталось прежнего добродушия. Черты казались неестественно вытянутыми, искаженными глубокими тенями.
— С вами все нормально? — окликнул я его. Голос предательски дрогнул.
Он не ответил. Несколько бесконечных секунд он просто стоял посреди пыльной колеи, неестественно перекосившись на один бок, и сверлил нас взглядом.
А затем молча развернулся, спустился с холма и растворился в чаще.
В тот вечер я умолял Чарли уехать. Я хочу, чтобы это было зафиксировано: я действительно ее умолял. Я твердил, что с этим чертовым местом что-то не так, что мы можем переиграть отпуск и снять домик где угодно, что надо послушать Беверли и сваливать прямо сейчас.
Она встала на дыбы: остаемся до утра, и точка. Заявила, что нам наконец-то никто не мешает, вся поляна в нашем распоряжении, а в такой кромешной тьме ехать по лесовозным дорогам до ближайшего мотеля просто самоубийство.
Я спорил до хрипоты. Мы пререкались, наверное, добрых полтора часа. Но слова, брошенные той тварью на тропе, набатом колотили у меня в висках, вызывая отчаянное желание доказать обратное: Ты не хотел свадьбу. Ты не хотел ехать в медовый месяц. Уходи, Оливер.
Я не мог уехать без нее. А она наотрез отказывалась уезжать.
Вечер, надо отдать Чарли должное, вышел на удивление уютным. Мы резались в карты у костра, включили музыку на телефоне, и это немного помогло прогнать липкий страх. По крайней мере, я перестал каждые две минуты коситься на темнеющие заросли, ожидая, что оттуда снова выйдет Джон.
Но когда пришло время ложиться спать, кошмар навалился с новой силой.
Чарли уснула почти сразу. Я не сомкнул глаз. Слушал ее ровное дыхание, сливающееся с ночными шорохами леса и дробным перестуком начавшегося дождя по тенту. Пялился в потолок палатки, заставляя взбесившееся сердце биться хоть чуточку тише.
Видимо, под утро меня все-таки сморило, потому что в какой-то момент я резко распахнул глаза. За бортом по-прежнему стояла глухая ночь. Я не понимал, какой именно звук выдернул меня из сна, но первобытная паника затопила сознание в первую же секунду.
Я судорожно повел рукой в темноте, нащупывая жену, и с облегчением выдохнул, когда пальцы коснулись ее талии. Чарли зашевелилась и повернулась ко мне.
— Прости, — прошептал я. — Прости, маленькая. Не хотел тебя будить.
Она сонно промычала что-то в ответ и прижалась ближе. Я обнял ее, второй рукой нашаривая ее ладонь под покрывалом.
Снаружи что-то щелкнуло. А потом донесся голос. Издалека. Я замер, не успев до конца сжать ее пальцы. Чарли тоже мгновенно оцепенела.
— Что это? — испуганно прошипела она, цепляясь ногтями за мою руку. — Оли?
— Не знаю, — так же шепотом отозвался я и медленно приподнялся на локте.
— Стой. — Голос Чарли сорвался на визг, она потянула меня обратно: — Не ходи туда, пожалуйста…
Я прикусил губу до крови, нащупал ее руку, коротко сжал пальцы:
— Я только гляну, — шепнул я и потянулся к молнии входа.
Кое-как нащупал в кармане телефон, включил фонарик и направил белый дрожащий луч туда, откуда доносился шум.
Там, внизу, у самой кромки леса, стояла она. Я подсознательно знал, что увижу, но от увиденного меня все равно словно окатило крутым кипятком.
Моя жена стояла у подножия холма перед плотной стеной сосен. И разговаривала… точнее, яростно кричала кому-то в темноту. Или чему-то.
Я медленно повернул голову назад, в глубь палатки. Туда, где сидела моя жена, испуганно прижимая одеяло к груди. Я полоснул по ней лучом фонарика. Чарли зажмурилась и вскинула руки, заслоняясь от яркого света.
Я уставился на ее длинные тонкие пальцы, и внутри у меня все оборвалось.
Чарли никогда, ни при каких обстоятельствах не снимала обручальное кольцо — разве что когда мыла жирную посуду или чистила унитаз.
Не проронив ни звука, я выскочил из палатки и кубарем скатился с холма. Подбежал к опушке, сгреб стоявшую там Чарли в охапку, не обращая внимания на ее крики и сопротивление, едва ли не закинул ее себе на плечо и потащил наверх.
Палатку мы бросили. Я запихнул ее на пассажирское сиденье пикапа, молча защелкнул ремень безопасности, вдавил педаль в пол, и мы унеслись прочь.
Только сейчас я начинаю по-настоящему понимать, через что мы прошли.
Кажется, я понял, чего добивались эти твари.
Они хотели запутать нас. Разругать в пух и прах. Заставить одного из нас сломаться, оступиться, бросить другого и сбежать в панике. Они хотели подсунуть вместо кого-то из нас своего подменыша, а с настоящим человеком сделать все, что им заблагорассудится, как только он останется один.
Может, сожрать. А может, сотворить нечто куда более страшное.
В последнее время я слишком часто думаю о том, чем может быть это «нечто худшее».
Потому что мне кажется… мне кажется, я совершил чудовищную, непоправимую ошибку.
Все эти дни я невольно смотрю на руки Чарли. На ее пальцах нет кольца. И сколько я ни пытаюсь вспомнить, я не видел его на ней ни разу с той самой ночи, когда мы уехали с Холма Медового Месяца.
Чарли никогда его не снимала.
Я пишу все это не только как предостережение. Я пишу это в надежде, что ты когда-нибудь это прочтешь, Чарли. Если моя догадка верна… не дай господь, если она верна… Если ты все еще жива, если тебе удалось спастись, если я действительно бросил тебя там, среди этих тварей…
Пожалуйста. Умоляю тебя, вернись домой.
