Серия «СССР»

Дружили семьями, по выходным ездили на дачи. Соседских ребятишек могли запросто взять с собой на рыбалку. Даже во дворе, подбежит какой малой попросится с тобой погулять, так запросто, главное, родителям поди скажи, с кем гулять пошёл. Никто ничего не опасался, мусора никакого в голове ни у кого не было.

А сейчас, пожалуй, самым ценным что и осталось от прошлого так это лишь воспоминания. Топчутся старухи с места на место, в глазах у них слёзы, на лицах улыбки. Счастливое было когда-то время, радужное. И дом культуры тогда ещё работал, все бегали в кино и на танцы, ребятишки до вечер пропадали в кружках и секциях, по ТЦ шататься принято не было, да и не был тогда этих центров-то.

А сейчас остались одни, отправив детей на вахту и заработки. У кого то уж внуки народились в других городах. А у кого-то здесь трудятся, причём и зарабатывают неплохо, И ничего что график у них с восьми утра до восьми вечера. В наших краях это норма. Кто-то до десяти и пашет.

И вот шум вдали. Буксует, но подъезжает долгожданная машинюшка с крытым кузовом. Выскакивает разовощёкий водитель, открывает створки, и все гуськом друг за дружкой выстраиваются в очередь. Кто-то переспрашивает не поменялось ли цена с прошлого года, точно ли 75 руб литр молока? "Точно!" - кивает шофер, и на какой-то миг наступает тишина...

В гараже сохранилась целая гора ящиков, в которых я уже даже и не помню, что возили, предположительно яблоки. До нулевых там были даже телеги, похожие на те, в которых в «Магните» товар вывозят из фуры. Я любил там, пацаном, запираться, читать что-нибудь и в этих телегах сидеть как в кресле.

Но по идее гараж нам нахрен не нужен был. Конечно, в 13 лет мне было интересно туда ходить зимой. С собакой, с друзьями по полю снежному пробираться — это было весело, домой приходили мокрые, краснощёкие, на шапке чуть ли не сосульки висят. Радости зато полные штаны.

Ну вот сейчас, ну на хрен он нужен?! Живём совсем в другом районе. Тем не менее из года в год одно и то же: вот закупаем одну только картошку и спускаем её в гараж. Потом раз в месяц, а то ещё и реже, нужен туда идти, насыпать мешок, везти домой, дома потом надо спуститься в подвал, васыпать из мешка в эти долбаные ящики, которые до сих пор сохранились непонятно каким образом с тех самых девяностых.

Причём их предлагали на растопку отдать — никто не берёт, они нахрен никому не нужны. Вот расскажи любому москвичу — он даже не поймёт, что в современном мире до сих пор кто-то такой хренью занимается.

Ё-моё, картошка, конечно, всё-таки продукт не тот, который жрёшь ты каждый день как с голодухи с какой-то. В этих гипермаркетах полно ларей этой картошки — пошёл, набрал сколько тебе надо и до следующего раза. Ну нет же, продолжаем геморроиться.

А где выкроить свободное время на него? А нет ничего проще, как отправить меня на дежурство, хотя бы часов на несколько. А мне там нравилось. Это была полнейшая свобода, отец позволял мне облазить практически все заборы. Иногда он готовил мне так называемую газировку, высыпая по микроскопической щепоти соды и лимонной кислоты в стакан с водой, или жарил кусочек хлебца над электроплиткой.

Меня же больше всего увлекало вот эта куча бумажного барахла. И я лазил по этим тюкам и иногда находил в них вполне целые ещё книжки с картинками. И вот по этим картинкам я сочинял свои первые сказки. Произведение мои получались, конечно, смешные и нелепые.

О своём желании стать писателем я заявил на выпускном в детском саду и очень долго смешил окружающих этим заявлением. А потом была типичная гулянка в бараке моего деда. Он был железнодорожником и в положенные шестьдесят отправился на пенсию. Собралась родня, соседи и коллеги по работе.

Дед привычно клюкнул рюмку другую и собрал свои шевроны и нашивки с железнодорожной символикой. В это время я сидел под столом с соседским мальчишкой, который был постарше меня, но не умел говорить, а лишь мычал и озирался по сторонам. Когда нам под стол сунули вот эту коллекцию, то моему приятелю она показалась неинтересной, а я же посчитал себя обладателем самого настоящего сокровища.

Дед рассмеялся и нахлобучил мне на голову свою железнодорожную фуражку с кокардой. А он был мужичок маленький, сам совсем как мальчишка. Потому шапка мне пришлась в пору. Вскоре все нашивки украсили мой костюмчик, в котором я, до ещё и в шапке железнодорожника, невероятно счастливый бегал по родному двору.

И вот однажды убежал чуть дальше детской площадки. И вижу: сидит мужик с баяном и поёт песню крокодила Гены. Я присаживаюсь рядом и начинаю с ним разговаривать. А я очень любил общение со взрослыми. Мне тогда было шесть, мужику под шестьдесят. И он оказался поэтом, коммунистом и педагогом.

Оказалось, что в моём дворе давно существует игровая комната для детей. Просто раньше так принято было, чтобы по дворам не шатались, а были делом заняты. И это при том, что буквально в квартале от этой игровой комнаты находился дом культуры, в котором было просто бесчисленное какое-то количество кружков и секций.

Ну а вечером обычно дети собирались в этой комнате, мужик там играл на баяне, рассказывал какие-то истории, рисовал буклеты. Мужика выслушивали, но подтрунивали (скорее всего переняли эту манеру от взрослых) А же из этой комнаты готов было не вылазить. Тем более он оказался первым, кого не смешило моё желание стать писателем. Именно ему я в свои шесть лет стал относить на суд свои сказки.

Потом под его влиянием взялся за написание каких-то статей героической тематики. А ещё он организовал мне выставку моих первых рисунков. И даже настаивал на том, чтобы я отправился ещё и в художественную школу. Но, к сожалению, когда мне удалось уговорить родителей идти записываться, игровая комната была закрыта, а все мои рисунки и статьи находились именно там.

Иногда этот педагог выступал со стихами в местном доме культуры. И я иногда даже устраивал своеобразный пранк. Позвоню с телефона-автомата в ДК, причём знаю прекрасно, что трубку возьмёт перепуганная бабушка-вахтёрша. А я серьёзно так отвечаю, что это из фабрики звонят и обязательно запишите, что скоро пройдёт поэтической встреча.

И, представляете, пройдёт несколько дней, как уже в местной газете появляется объявление об этом мероприятии. Но иногда и без моего участия такие встречи проходили. Правда, в летнюю жару, я как-то пришёл с этим педагогом в клуб, а зал был пуст. Битый час мы проторчали, так никого и не дождались.

Мне даже обидно стало, ведь видел сколько сил и труда вкладывает в подготовку к этому выступлению мой наставник. Так и разошлись не солона нахлебавшись. Зато это был мой первый урок, я наглядно увидел как люди относятся к литературному труду и насколько оно им надо. Потом я стал подрастать и однажды этот поэт стал подготавливать меня к поступлению в литературный институт. Учился я тогда в классе пятом. Но это, как говорит Каневский, совершенно другая история...

А что можете рассказать вы о своём первом литературном опыте? С чего всё начиналось? Что можно вспомнить?

История первая. Вот в том же самом бывшем госпитале заселились в одной квартире молодые семьи. В каждой из этих семей были мальчишки примерно одного возраста, они вместе росли, наверняка в одну школу ходили, а может быть и в один класс. Не знаю что у них случилось в жизни, были браки и дети или нет, но остались они в бобылях. Родителей схоронили, квартиру разменивать не спешили. Жили практически как два брата, вроде даже бюджет них был общий и продукты на двоих покупали.

История вторая. Вот в нашей квартире были достаточно строгие правила. Мы имели право по неписаным законам пользоваться только двумя конфорками газовой плиты. То что у нас семья, соседку не волновало. Тем более она оплачивала счета за половину общей площади. Я сам с малых лет знал какая стена в коридоре наша, какая соседская. Чтобы не дай Бог не заняли её площадь, на кухне нам соседушка поставила под окном огромный сундук, под амбарным замком которого она прятала от нас бытовую химию, дуршлаг и стиральный порошок.

Но в нашем же доме была такая же семья. Правда, им досталось две комнаты. А в третьей комнате стояла кровать дочери. В эту комнату они могли зайти в любое время без стука и разрешения. И если к нам приходили гости, и не будучи в курсе правил советского общежития, разувались не у той стены, то, стоило только им зайти в нашу комнату, как их обувь обязательно была переброшена на другую сторону. А вот в той семье и этого не было.

И гости обычно удивлялись, когда узнавали, что в той квартире живут ни с какой-то бабушкой или родственницей, а просто с соседкой, которая помогает им вести хозяйство, да ещё готовит. У бабульки из другой квартиры, если мне не изменяет память были родственники, причём близкие. Но комнату свою она отписала соседям.

История третья. Тут вообще уникальный случай. Подруги жили в разных квартирах и в разных комнатах. Но продолжали общаться друг с другом до старости. Одна из подруг осталась в родительской квартире и повезло ей, что вторая комната в двушке осталась за ней, на то были причины: семья была огромная, вот как в деревне переехали всем семейством с бабушками, дедушками, прадедушками, дядьками, тётками, так и заселялись. По этой причине наверное им выдали одну квартиру на всех. Правда, как там все помещались непонятно.

А вот второй подруге повезло, она дождалась расселения и жила в отдельной квартире. Но, повторюсь, общение продолжалось. И вот недавно узнаю, что умерла наша знакомая. Осталась под старость лет одна, да и родственников у неё толком не было. Подруга её померла давно, но общение продолжалось уже с дочерью этой самой подруги. Вот этой дочери и досталась всё наследство от чужой по сути тётеньки.

Не знаю как для кого, но вот лично для меня все эти три случая показательные. Именно они как нельзя лучше показывают насколько же советские люди были другими. Лично я не представляю что в современном мире могут сохраниться настолько близкие доверительные отношения между чужими по сути людьми. Хотелось бы верить, что я не прав...

Все вокруг смотрят на меня, угорают, а я не парюсь. И вот смотрю, в соседнем дворе ещё один долбановт на лавочке сидит, играет на гармошке и поёт песню про крокодила Гену. Я к нему подошёл, мы познакомились. И вот началась наша дружба. Мне было шесть, я только в школу пошёл, ему под 60.

Дело в том, что в советское время вот вообще в каждом районе города был свой дом культуры. И там просто куча всяких кружков, секций и, летом халявный киносеанс, библиотека, из которой я готов был не вылазить. Под окнами библиотеки стадион, там пацаны до ночи пропадали.

Но кроме этого ещё в домах устраивали детские комнаты досуга. И вот там зарплату сидели за зарплату такие педагоги, которые ну по сути халявными репетиторами нашими были. Всё делалось для того, чтобы мы не шатались без дела по улицам. Прикиньте, иногда вообще бесплатно автобус выдавали, собирали во дворах и везли на какие-нибудь экскурсии.

Иногда они с нами какие-то концерты репетировали, чтобы вместе с самодеятельностью выступать. Вот этот педагог даже выставку моих детских рисунков сделал. В свои 6 лет я ему первые свои рассказы начал носить, стихи какие-то. Он сам был поэт, и находил время разбирать каракули моих первых произбредений.

Обычно над моим увлечением стебались все взрослые, а этот чувак серьёзно относился, и я доволен был. Наверное, я даже с ним больше чем с родным отцом общался. Но времена были такие, когда в каждой квартире по несколько семей жили, а детей в каждой семье по двое или больше.

Потому мы дружили исключительно подъездами. А вот с соседними дворами враждовали. Зимой особенно, снежные крепости настроим, с помойки ёлок принесём, загородим проход. Для устрашения какого-нибудь мычащего товарища первым в бой отправим.

А вот во двор, где досуговая комната находилась, вообще заходить было и страшно, и опасно. Там такие детки росли, которые материться начинали раньше чем говорить. Это был типичный советский союз: каких только национальностей там не было, и казахи, и армяне, кого только не было.

И вот обычно идёшь к своему любимому педагогу, а местные из этого двора толпой окружают, это ещё ладно, так они ещё трубы какие-нибудь ржавые возьмут, чтобы в их двор не проходили. Но всё-таки удаётся в кабинет этого педагога попасть.

И вот начинает он чесать, как он жил на Украине, как оттуда поехал в Москву, что видел во время Великой отечественной войны, как приехал в нашу глухомань с неграмотностью бороться, как во вспомогательной школе работал, как в вечерней преподавал.

И вот слушаю я про московский институт, уши развешу, для меня это вообще типа фэнтези - другой совсем мир. Мы ведь росли и знали, ничего кроме местных фабрик и заводов нас не ждёт. А тут полный расколбас: какие-то институты где-то существуют.

И так мне захотелось попасть в этот мир, который абсолютно не похож на привычную реальность. И вот когда уже в классе пятом учился, тогда ещё пионерская правда выходила. Конкурс какой-то в этой газете был, после которого получил приглашение для подготовки в столичный ВУЗ.

Родные мои сразу конечно зафыркали, а этот чужой дяденька начал меня готовить. Так мне это интересно было, ну а потом что-то мне в голове переключилась. Сейчас понимаю, причина проста: не любили его у нас, всё-таки чужой он был.

Начнёт детям он что-нибудь хорошее втирать, те придут домой, начнут кричать типа мама папа нам вот дяденька вот это вот рассказал. А те в ответ: да его к нам на стройку или за конвейер поставить, да посмотрели бы как он там себя повёл.

И после этого уже типа как отвращение к нему возникает. Вот, наверное, и у меня что-то подобное было. Всю какую-то злость, негатив я почему-то на него выплёскивал. Озоровать начал, дичь всякую творить.

И в итоге я его иногда так конкретно допекал, что ему ничего не оставалось, как на меня жалобу писать. Причём неоднократно это повторялось. Но всё равно меня как тянуло что к нему, ничего не смог с собой поделать, мне интересно было само общение с ним.

Я извинялся, возвращался, точнее он меня возвращал. До самого вечера проводил я время его кабинете и слушал его коммунистические байки. Ну а потом подошло время, когда ему уже на пенсию пора выходить, ДК у нас продали, эту комнату досуга вы закрыли. Пацаны как-то залазили туда посрать.

А так, если разобраться, то про этого педагога кроме меня может и вспомнить больше некому. До сих пор вспоминаются всякие моменты, то как в музей мы с ним ходили, то однажды как целую неделю он готовился к литературному вечеру, на который никто кроме меня не пришёл. Ну раз уж жаловался на меня в милицию, так ведь за дело. Верно же?