Социализм вообще дело дорогое и неблагодарное. Он обещает человеку слишком многое, а человек быстро привыкает к тому, что ещё вчера казалось подарком судьбы. Бесплатная школа становится нормой. Больница- обязанностью государства. Квартира, пенсия, детский сад, дешёвый транспорт- тоже. Никто уже не вспоминает, сколько сил и денег стоит поддерживать всю эту махину. Зато отсутствие нормальных сапог замечают сразу.
В этом, кстати, одна из причин советского поражения. СССР мог построить плотину, атомную станцию, металлургический комбинат и отправить человека в космос. Но потом тот же человек возвращался домой и обнаруживал, что за мебельной стенкой надо записываться, приличные ботинки нужно искать, а колбаса появляется в магазине по каким-то своим, совершенно мистическим законам.
Отсюда и родилась удобная версия: социализм якобы не выдержал столкновения с человеческой природой. Людям оказалось мало трёх телевизоров, одной кроватки «Юность» и одинакового гарнитура в каждой второй квартире. Все захотели джинсы, видеомагнитофоны, румынскую мебель и непременно лучше, чем у соседа.
Но это не объяснение. Это отговорка.
Любая политическая система имеет дело не с ангелами, а с обыкновенными людьми. Люди хотят денег, положения, красивых вещей, спокойной жизни и преимуществ для своих детей. При капитализме они почему-то считаются нормальными участниками экономики. При социализме тот же самый человек внезапно объявляется морально испорченным элементом, разрушившим прекрасный замысел.
Если государственный строй способен существовать только при условии, что продавщица не спрячет дефицитный товар, директор не приукрасит отчёт, а чиновник не воспользуется служебным положением, то проблема всё-таки не в продавщице. Конструкция не учитывает свойства материала, из которого она собрана.
Советская система долго держалась не на идеальных людях. Она держалась на огромной способности государства собирать волю.
Когда требовалось создать промышленность, перебросить ресурсы через половину страны, выиграть войну, разработать оружие или поднять целую отрасль, СССР действовал как полноценный субъект. Центр принимал решение, аппарат передавал его вниз, ресурсы концентрировались там, где их назначили использовать. Потери могли быть чрезмерными, цена- чудовищной, но решение исполнялось.
Это и была сильная сторона советского строя. Не равенство мебельных гарнитуров, а способность превращать политическую волю в материальный результат.
Однако государство не может бесконечно жить в режиме большого проекта. Космодром можно построить приказом. Угадать, какие ботинки понадобятся через год нескольким десяткам миллионов покупателей, приказом уже сложнее. Здесь нужно не только передавать волю сверху вниз, но и слышать сигналы, идущие в обратную сторону.
Именно с этим у СССР становилось всё хуже.
На каждом уровне существовал свой интерес. Заводу нужно было выполнить план. Министерству- показать рост. республиканскому руководству- не допустить скандала. Директор понимал, что правдивая информация о провале принесёт ему неприятности, а правильно составленный отчёт даст время, премию и, возможно, повышение.
Наверх постепенно пошла не действительность, а её приемлемая версия.
Система продолжала производить решения, но всё хуже понимала, что именно происходит после их исполнения. Выпущена продукция- значит, план выполнен. А нужна ли эта продукция, удобно ли ею пользоваться, можно ли её купить и не лежит ли она мёртвым грузом на складе- это уже другой вопрос. Часто вопрос ничей.
Очередь становилась формой голосования, которую государство не желало признавать. Пустая полка сообщала о провале распределения. Переплата спекулянту показывала реальную цену дефицита. Блат указывал, что официальная система обмена уже не удовлетворяет население.
Все сигналы были перед глазами. Только общего механизма, способного собрать их и заставить государство изменить решение, не существовало.
Потому и появилась тётка в белом колпаке, прячущая колбасу под прилавок. Не она уничтожила социализм. Наоборот, она уже действовала среди его обломков. Государство установило цену, привезло недостаточно товара и сделало доступ к нему ценностью. Дальше включился обычный человеческий интерес. Колбасу можно было обменять на услугу, знакомство, другой дефицит или благодарность нужного человека.
Рынок, изгнанный через парадную дверь, вернулся через склад, подсобку и служебный вход.
Ещё опаснее было другое. Советская элита постепенно перестала быть функцией и превратилась в сословие доступа.
Привилегии существуют при любом строе. Вопрос не в спецпайке как таковом. Иногда государству действительно приходится лучше обеспечивать человека, на котором лежит большая ответственность. Но в полноценной системе привилегия оплачивается риском, результатом и возможностью потерять положение при провале.
В позднем СССР эта связь слабела. Должность всё чаще давала квартиру, снабжение, санаторий, карьеру детям и защиту от последствий собственных решений. Аппарат начинал воспроизводить сам себя. Он уже не столько управлял государством, сколько охранял сложившийся порядок распределения.
Через Матрицу это выглядит вполне определённо. Сначала элита получает преимущества, потому что исполняет функцию. Потом функция становится формальным оправданием преимуществ. Наконец, сама попытка проверить результат воспринимается как угроза системе.
Так появляется рентный субъект. Он ещё может командовать, утверждать планы и проводить совещания. Но он не заинтересован в настоящем изменении, потому что любое изменение затронет каналы, которыми он пользуется.
Отсюда и разговоры о том, что социализму обязательно нужен Сталин.
Разумеется, суровый правитель может заставить директора бояться. Может посадить вора, снять чиновника и добиться выполнения конкретной задачи. Только страх не восстанавливает обратную связь. Он часто уничтожает её окончательно.
Когда за плохую новость наказывают, плохие новости исчезают из докладов. Вместо них появляются проценты выполнения, трудовые победы и бодрые рапорты. Чем грознее центр, тем осторожнее периферия подбирает сведения, которые ему можно показать.
Получается странная картина. Власть сильна настолько, что никто не смеет ей возразить, и именно поэтому она начинает терять представление о стране.
Сталинская модель хорошо приспособлена к мобилизации. Она способна в короткий срок собрать ресурсы и продавить сопротивление. Но если для нормального существования государства постоянно требуется человек, лично устраивающий чистку аппарата, значит, сам аппарат не умеет очищаться. После ухода такого человека всё возвращается, только уже без прежнего страха и с накопленным опытом сокрытия.
Проблема социализма была не в отсутствии идеальных людей. Ему не хватило институтов, которые заставляли бы неидеальных людей давать приемлемый результат.
В Западной Европе сложилась другая конструкция. Там социализм никто полностью не строил. Капитал просто убедили, а местами заставили, делиться.
Сделал он это, конечно, не от избытка человеколюбия. Напротив владельца фабрики стоял не один рабочий, которого легко заменить, а профсоюз. За профсоюзом стояла партия. За партией- избиратель. Государство ещё считало себя арбитром, а не отделом по привлечению инвестиций.
Там возникло временное равновесие нескольких субъектов. Капитал контролировал собственность. Организованный труд мог остановить производство и изменить парламентское большинство. Государство устанавливало налоги и направляло часть собранных средств на образование, медицину, жильё и пенсии.
СССР усиливал эту конструкцию уже одним фактом своего существования. У западного рабочего была перед глазами пусть спорная, но всё же альтернатива. У западного капитала- напоминание, чем иногда заканчивается полное нежелание делиться.
Проще было отдать часть прибыли, чем однажды увидеть рабочих не с требованиями повышения зарплаты, а с требованием отнять фабрику.
Потом Советский Союз исчез. Вместе с ним исчез и внешний страх. Однако дело не только в нём. Ослабли профсоюзы, промышленность начали вывозить туда, где труд дешевле, а капитал получил возможность пересекать границы быстрее, чем государство успевало начислить налог.
Рабочий остался привязан к месту. У него дом, семья, язык, дети в школе. Капиталу достаточно нескольких решений совета директоров, чтобы сменить страну.
Переговорные позиции стали неравными.
Поэтому европейское социальное государство начали понемногу разбирать. Не отменять торжественно- это вызвало бы сопротивление. Просто сокращать, усложнять доступ, повышать возраст, передавать услуги частным компаниям, заменять право адресной помощью. Каждый отдельный шаг можно объяснить бюджетной необходимостью. Через двадцать лет от старой системы остаётся вывеска.
Капитал не испортился после распада СССР. Он не был добрым и раньше. Просто раньше существовали силы, способные ограничить его интерес. Когда эти силы утратили организацию, исчезла и необходимость делиться.
Поэтому социализм умирает не тогда, когда человек захотел хороший телевизор. И не тогда, когда предпринимателю надоело платить высокий налог. Он умирает, когда пропадает субъект, способный заставить систему выполнить социальное обязательство.
В СССР таким субъектом считалось государство. Но оно ослепло, потеряло обратную связь и позволило аппарату обменять функцию на привилегию. В Европе социальное государство держалось на организованном труде, политических партиях и страхе капитала перед альтернативой. Эти опоры ослабли- началось отступление.
Справедливость вообще ничего не делает сама. У неё должны быть организация, деньги, воля и люди, принимающие обязательное решение. Иначе она остаётся хорошим пожеланием.
Социализм действительно стоит дорого. Но современный капитализм нашёл удобный способ не платить даже эту цену: прибыль оставить владельцу, а банкротства, кризисы, войны и спасение крупных компаний оплачивать из общего кармана.
Удивительно лишь то, что социализмом это считается только в момент покрытия убытков. Когда приходит время делить прибыль, все почему-то снова становятся убеждёнными сторонниками свободного рынка.
