Не понимаю... Не понимаю!
"Уже больная, измученная домашней работой, мать со странным удовольствием дразнила меня песенкой:
Ветерком пальто подбито,
И в кармане — ни гроша,
И в неволе —
Поневоле —
Затанцуешь антраша!
Вот он, маменькин сыночек,
Шалопай — зовут его;
Словно комнатный щеночек, —
Вот занятье для него!
Философствуй тут как знаешь,
Иль, как хочешь, рассуждай, —
А в неволе —
Поневоле —
Как собака, прозябай!
Я мучился, слыша это, потому что песня относилась ко мне, предрекая мое будущее. Насколько я был чувствителен, видно хотя бы из того, что, совсем маленький, я заливался горчайшими слезами, когда отец, в шутку, мне говорил (не знаю, откуда это):
И хвостом она махнула
И сказала: не забудь!
Я ничего не понимал, но ревел."
Александр Грин, Автобиографическая повесть.
———
А я помню как плакал, когда мама рассказывала мне сказку о Материнском сердце. Каждый вечер я просил рассказать эту сказку перед сном. И каждый вечер,мама говорила мне — Ты ведь опять будешь плакать?
А я твёрдо отвечал — Нет!
Но всё повторялось...
Как только моя мама доходила до той части сказки,где бегущий неблагодарный сын спотыкается ,я замирал.
Мама наклонялась ко мне,так близко,что было видно все чёрные крапинки в радужке её глубоких карих глаз,и чуть вдохнув спрашивала почти шепотом — Ты не ушибся,сынок?
И я ревел.... Это было выше любых человеческих детских сил — удержаться от слёз.
Это я сейчас могу всё рассказать отчётливо, разложить по полочкам. Но тогда я был ребенком,и чувство жалости к несправедливо обиженной,преданной маме было неизъяснимым. Но оттого и более острым,что ли... Более глубоким.
"— Ты не ушибся, сынок?"
И вот вам крест! Я и сейчас пла́чу,хоть слёз и нет.
Как же мне не хватает тебя,мама... Уже больше чем полжизни,тебя не хватает.