В начале 20 века после революции был покончено с феодальной системой, была НЭП с рынком, была прогрессивная даже по современным меркам архитектура(те же дома коммуны), права женщин, попытка построить нового человека. Общество "Долой стыд" и нудистский пляж возле кремля в Москве, что для царской России, пропитанной православием и для более позднего СССР было просто немыслимо, как и сейчас тоже. Были посланы к черту мораль церкви и их браки, люди открыто могли иметь отношения со своим полом или сразу с несколькими людьми(например, Лиля и Осип Брик и Маяковский). Будущее обещало быть интересным и необычным, страна строилась свободной. В какой момент и почему это всё сошло на нет и куда пропала эта советская свобода? Перестала появляться архитектура в стиле конструктивизма, опередившая время, вернулись браки, но уже в форме гражданских браков, вновь нормой стала только традиционная семья, а иное порицалось(иными словами вернулась церковная мораль), бизнесы НЭПовские позапрещали. Можно подумать, что это из-за войны, но нет, всё это умерло ещё до начала войны.

На всякий случай разберу одну тему отдельно. Я не имею ввиду, что надо вернуть голых людей возле кремля и что традиционная семья это плохо. Нет, я сам сторонник традиционной семьи, но почему, когда прогресс уже был 100 лет назад, у нас быстро от него отказались, и до сих пор в отличии от Европы не можем вылезти из средневековья в этом вопросе? До сих пор в обществе и на официальном уровне иные формы отношений осуждаются, особенно, у старшего поколения. Почему, если сейчас браки у нас гражданские, то они регистрируются по церковным правилам? Тут многие пикабушники очень любят ругать церковь, но при этом они же сами поддерживают эти церковные правила, и осуждают тех, кто идёт против этих правил.

из дневников 1926 года: 10 июля, суббота.

В Луге. Блаженствую. Вчера Лида отряхнула прах родительского дома — уехала с дачи в город искать себе службы. Коля, Марина и Татка — совершенно неожиданно оказались у меня на даче — на моем иждивении. Пропадает лето, не могу отдыхать. Сегодня в городе идет необыкновенный процесс: судят доктора Лебедева, который (совместно с другим доктором) написал письмо в редакцию о том, что служащая в больнице врачиха обращалась с сиделкой нисколько не грубо и не заставляла ее подавать себе шубу. За это письмо в редакцию, являющееся опровержением напечатанной в газете заметки, обоих докторов привлекли за клевету — хотя письмо в газете не появилось. Газета не напечатала письма, но возбудила против его авторов преследование. Более чудовищного издевательства над свободой печати и представить себе нельзя. Вчера вечером был у Лебедева, он бодрится, но нервы вздернуты у него до крайности.

В то же самое время, наряду с этой строгостью, происходит быстрое воскрешение помещиков. «Нэп». Инженер Карнович, работающий в Земотделе, вернул дачу себе — большую, над рекою (там теперь живет Маршак, Луговой, [нрзб] и т. д.). Дача Фриде, бывшей певицы, так огромна, что ее не обойдешь, не объедешь, дача Колбасовых (роскошная!), где пансион Абрамовых, отдана для эксплуатации владельцам. Те сдают свои дачи жильцам и получают таким образом огромную ренту со своего капитала. Сейчас возвращают Поповым их чудесную Поповку — огромную дачу, отведенную теперь для дома отдыха. В этом доме отдыха больше ста человек. Говорят, что она возвращена владельцам и что дом отдыха на днях закрывается, а Поповы возвращаются в родное гнездо. Причем Дм. С. Колбасов рассказывает, что чуть, бывало, он завидит, что идут чины Земотдела, от которых зависело возвращение дачи, он бросался бегом в город и приносил мешок бутылок пива — они садились в беседке и начинали пьянствовать.

1921 год стал в истории советской России моментом, когда сразу несколько линий напряжения, накопившихся за три предыдущих года, сошлись практически в одной точке. Экономическое истощение, вызванное методами военного коммунизма, рабочее недовольство бюрократизацией управления промышленностью, крестьянские восстания против продразвёрстки, катастрофический голод и внутрипартийная дискуссия о будущем профсоюзов и хозяйственного управления - всё это не были изолированными эпизодами, а разными проявлениями одного и того же кризиса: предельного исчерпания чрезвычайного режима, выстроенного войной, и одновременно - той точки, в которой условия, породившие этот режим, начали отступать, открывая дорогу возвращению к более ранней хозяйственной логике.

Одним из проявлений этого кризиса внутри самой партии стала развернувшаяся в конце 1920 года дискуссия о профсоюзах, в которой обозначились три позиции. Троцкий предлагал пойти ещё дальше по пути военного коммунизма и фактически слить профсоюзы с государственным аппаратом, превратив их в инструмент трудовой мобилизации. Рабочая оппозиция - группа во главе с Александром Шляпниковым и Александрой Коллонтай - требовала прямо противоположного: передать управление промышленностью самим профсоюзам и избираемым рабочим органам, убрав из экономики назначаемых сверху главков и старых специалистов; в основе этого требования лежал разрыв между обещанием рабочего контроля 1917-1918 годов и реальностью главкизма, при котором заводами фактически распоряжалась хозяйственная бюрократия, выросшая в годы войны. Между этими крайностями стояла позиция Ленина, получившая известность как «платформа десяти»: профсоюзы он определял как школу коммунизма и приводной ремень от партии к массам, но при этом замечал, что советское государство - рабочее, но с бюрократическими извращениями, и потому рабочие через профсоюзы должны иметь возможность защищать себя в том числе и от собственного государства. Именно эта центристская формула, отвергавшая и огосударствление профсоюзов по Троцкому, и анархо-синдикализм рабочей оппозиции, одержала победу на предстоящем съезде партии.

Десятый съезд РКП(б), открывшийся в марте 1921 года, стал узлом, в котором сошлись все эти линии. На съезде была принята ленинская платформа в профсоюзном вопросе; было решено заменить продразвёрстку продналогом, то есть фактически дан старт новой экономической политике; платформа рабочей оппозиции была осуждена как синдикалистский уклон; и, что окажется самым долгоиграющим по последствиям, была принята резолюция «О единстве партии», запрещавшая внутрипартийные фракции, - мера, объяснявшаяся чрезвычайностью момента, но впоследствии превратившаяся в постоянный инструмент подавления любого внутрипартийного инакомыслия. Символично, что съезд проходил одновременно с восстанием в Кронштадте, и часть его делегатов добровольцами отправилась на штурм крепости прямо в дни заседаний.

Кронштадтское восстание вспыхнуло 1 марта 1921 года на фоне забастовок и волнений в Петрограде, вызванных нехваткой продовольствия и топлива, и было поддержано матросами и гарнизоном крепости, ещё недавно считавшимися одной из самых надёжных опор революции. Распространённый в советской историографии лозунг «советы без коммунистов» во многом был пропагандистским ярлыком, использованным властью, чтобы представить восставших контрреволюционерами и связать их с белым движением. Подлинные требования звучали иначе: «Власть советам, а не партиям!», свободные перевыборы советов, равное участие в них всех левых сил - анархистов, левых эсеров, меньшевиков, - освобождение политических заключённых, отмена продразвёрстки и разрешение свободной торговли; среди организаторов восстания были и рядовые коммунисты, недовольные не самой партией как таковой, а монополией её верхушки на власть. По существу это был призыв вернуться к идеалам Октября 1917 года, а не реставрировать капитализм. Восстание было подавлено силой регулярных частей Красной армии под командованием Тухачевского, с большими жертвами с обеих сторон. Экономические требования восставших по сути совпали с курсом, который партия и так уже принимала на проходившем тогда съезде, и вскоре стали частью НЭПа; политические же требования - свободные советы, многопартийность среди левых сил - были отвергнуты, а само восстание объявлено контрреволюционным заговором, что укрепило в руководстве настороженность к стихийной политической активности.

Тяжесть момента усугублялась и фактором, который часто остаётся в тени восстаний, - катастрофическим голодом. Продразвёрстка к 1921 году выгребла из деревни даже скрытые резервные запасы зерна, и когда на Поволжье и юг Украины обрушилась засуха, регион провалился в голод, по разным оценкам затронувший несколько десятков миллионов человек и унёсший жизни миллионов. Голод имел двойное значение: с одной стороны, он вынудил советское правительство, несмотря на идеологическую настороженность к буржуазному миру, пойти на сотрудничество с американской организацией помощи АРА, открыв одно из первых окон взаимодействия с капиталистическими странами; с другой стороны, он физически обескровил ту крестьянскую массу, которая могла бы стать базой дальнейшего сопротивления, и тем самым стал одним из факторов, ускоривших угасание остатков повстанческого движения.

Параллельно на юго-востоке европейской части России разворачивалось тамбовское, или антоновское восстание. Его корни уходили в те же годы продразвёрстки: тамбовская губерния, один из хлебных регионов, особенно тяжело переживала принудительные изъятия зерна, и к 1920 году накопившееся недовольство вылилось в организованное вооружённое сопротивление под руководством Александра Антонова, связанного с эсеровской партией и опиравшегося на её аграрно-социалистическую программу - землю крестьянам, свободу торговли, отказ от хлебной монополии государства. Восстание было подавлено только летом 1921 года крупными силами регулярной армии под тем же командованием Тухачевского, с применением жёстких мер устрашения, включая взятие заложников из семей повстанцев и принудительное переселение, а по некоторым свидетельствам - и применение химических средств против лесных лагерей восставших. Это была последняя крупная вспышка организованного крестьянского сопротивления политике военного коммунизма.

Решение Десятого съезда о замене развёрстки налогом в этом свете предстаёт не кабинетным пересмотром доктрины и не сделкой, заключённой под дулами обрезов и кронштадтских орудий, а возвращением к той хозяйственной программе, с которой большевики подходили к самой революции, - программе, допускавшей рынок, кооперацию и постепенность, и от которой пришлось временно отступить только из-за войны, блокады и разрухи. Как только условия, породившие военный коммунизм, начали отступать, рыночные элементы хозяйства возвращались почти автоматически, без необходимости в новом теоретическом озарении. При этом было бы неверно представлять, что так это виделось и современникам: внутри самой партии значительная часть руководителей и рядовых коммунистов восприняла НЭП именно как отступление, как вынужденное и тревожное движение назад от пути к коммунизму, и это ощущение отступления станет одним из источников последующих внутрипартийных споров - в том числе того расхождения между Троцким и Бухариным, о котором стоит говорить отдельно.

Если связать все события 1921 года одной линией, видно, что у каждого из них есть отчётливые корни в предшествующем периоде военного коммунизма - в гиперцентрализации хозяйства, в большевизации советов, отстранявшей население от реального участия в управлении, в продразвёрстке, истощившей и деревню, и саму себя как метод. Но не менее отчётливы и их последствия для будущего. Запрет фракций, принятый как временная мера, станет инструментом, которым в течение десятилетия будут подавляться внутрипартийные оппозиции. Метод подавления крестьянского восстания силами регулярной армии будет почти буквально воспроизведён несколько лет позже при раскулачивании. Сотрудничество с АРА станет первым из эпизодов прагматичного взаимодействия советской власти с капиталистическим миром там, где это требовалось для выживания. А сам НЭП, вернувшийся в 1921 году к исходной хозяйственной логике большевиков, спустя несколько лет придёт к собственному кризису - хлебозаготовительному кризису конца 1920-х, структурно очень похожему на кризис 1921 года, - и этот новый кризис снова поставит руководство страны перед тем же выбором между рынком и принуждением, который на этот раз будет решён иначе.