Тук-тук-тук.
Тонкие пальцы легко отбивали ритм о поверхность столика.
В пустом купе на нижней полке сидел, сгорбившись, седовласый пассажир в потертом сером костюме и устало смотрел на мелькающие сибирские степи.
Единственный попутчик, он же сопровождающий, вышел покурить уже как полчаса назад и до сих пор не вернулся, но Михаил Венедиктович этого не заметил.
Когда дверь купе открылась и внутрь спешно вошли двое, он даже головы не повернул.
— Доброго дня желаю, Михаил Венедиктович, — прозвучал незнакомый звонкий голос, — я присяду, вы же не против?
Говоривший, судя по движениям, был человек не военный, скорее из штатских.
Другое дело - второй, вставший в дверях. Человек с серым ничем не примечательным лицом и пустыми глазами. Он держался почти по стойке смирно.
— Вы же Ройзман? Мы не ошиблись?
Старик не ответил. Пальцы его правой руки порхать над столом, чуть касаясь поверхности.
В его голове звучала мелодия, безостановочно по кругу.
— Вы наигрываете Песню терпения? — осведомился первый и не дождавшись ответа продолжил, — моя фамилия Шубин и я хотел бы с вами поговорить. Вы можете меня выслушать?
Никакой реакции.
Молчание прервал шорох ткани. Предплечье Михаила Венедиктовича обхватили жёсткие, почти хищные пальцы второго, прижав кисть к столешнице. Над столом завис молоток и через секунду звонко опустился совсем рядом с рукой.
Старик вздрогнул и безуспешно попытался высвободиться.
— Нет, — просипел он, — не надо.
В горле пересохло.
— Вы курите? — спросил назвавшийся Шубиным, разминая пальцами папиросу и добавил, видя панику собеседника, — не бойтесь, если вы будете сотрудничать, мой друг не причинит вам вреда.
И он слегка кивнул головой. Второй тут же отступил к двери.
Михаил Венедиктович курил когда-то давно. Он принял протянутую сигарету.
— Я обещаю, что буду с вами предельно честен, — пообещал Шубин, — мы знаем о вас и проекте, в котором вы участвуете, почти всё. Мы не враги вам, но у нас есть свои интересы в отношении вашей миссии.
Старик кивнул. Он откинулся на спинку, продолжая катать папиросу между пальцами.
— Центр операции настаивает на вашей ликвидации. Мой друг, — Шубин указал на второго, — думает, что если вам искалечить руку, эффект будет тот же. Вас прихлопнут свои же за ненадобностью. Я же придумал кое-что другое.
Дым наполнил купе. Шубин открыл окно.
— Вы знаете, зачем вам везут в столицу?
Старик пожал плечами.
— Вы знаете, зачем вас держали в институте столько времени? Вы знаете что-то кроме этой мелодии?
— Я знаю, что мне нужно будет играть ее, “Символ терпения”. Каждый день.
— Верно, — подтвердил Шубин, — но вам вряд ли сказали насколько это важно и вряд ли сказали для чего этого нужно.
— Сказать по правде, мне все равно, — ответил старик, отворачиваясь к окну, — я столько лет шёл к этому…
— И снова вы правы. Но давайте я все же открою вам карты: ваша страна сейчас переживает предсмертную агонию. И ваша цель - попытаться продлить её.
Вы знали, что ваша песня - не единственная разработка института? Что за без малого семьдесят лет существовала еще Песня силы и Песня победы, Песня дружбы и другие? Вряд ли.
— Не знал.
— Нам долго пришлось ломать голову над причиной резких коренных изменений в обществе и волевых переломов в истории вашего народа. Только в сороковых нам удалось добыть полезную информацию, настолько всё было засекречено. Причиной всему была не идеология и не общее осознание великой цели, а мистическая сила ваших песен.
— Мистическая? — переспросил Михаил Венедиктович.
— Не верите? Ну ваше право. Но я бы подумал на вашем месте: сколько лет вы провели в заточении в стенах института? Сколько миллионов раз вы играли свою мелодию? Представьте, что она впитывала ваши эмоции, как губка всё это время.
— Станция через семь минут, — вмешался второй.
— Прошу прощения, — прорвался Шубин, — сейчас нам нужно решить проблему смены вашего караула. Вы подумайте пока над моими вопросами.
Они вышли из купе.
Мелодия снова заиграла в голове Михаила Венедиктовича. Его снова мысленно понесло туда, далеко в поля, где гуляет свободный ветер. Туда, где нет глаз и механического голоса из репродуктора. Он задремал.
Очнулся он снова от голоса Шубина.
— Давайте продолжим, — молодой человек снова сидел напротив, — в тридцатые годы по радио играл небезызвестный вам марш. Его знал каждый. С него начинался день. Все настолько к нему привыкли… а тем временем это была Песня силы Натана Серафимова. Каждое утро он играл свой марш в будке центрального радио, потому что запись банально не работала. Композитор делился своей музыкой, которая многократно усиливалась, проходя через репродукторы приемников. Итог – вашей стране удалось пережить значительный кризис и стать сильнее. То же было с Песней победы.
Михаил Венедиктович внимательно посмотрел на собеседника.
— Песня победы, конечно имеет другое название, вы её конечно знаете. И появилась она задолго до коренного перелома во Второй мировой. Но она всегда игралась автором вживую. Поднимала людей на подвиги другого порядка.
— Как песня может влиять…? — Михаил Венедиктович никак не мог сформулировать мысль.
— Чисто физически это необъяснимо. Наши ученые не смогли найти ответ на ваш вопрос. Звук – всего лишь волна. А песня – это волна воспринимаемая мозгом. Но мы приняли правила игры. Жаль, что воссоздать так и не смогли…
— Чего они хотят от меня?
— Вы один из сотен талантливых композиторов, у которых получилось повторить опыт предшественников. Однако ваша Песня не поднимает на подвиги и не зовет в бой, а скорее погружает в дрему и вызывает тихую грусть. Сковывает.
— Да, вы правы.
— Мне кажется, что про вас забыли на какое-то время за ненадобностью. А теперь вы – их единственная надежда. Им нужно выиграть время, а населению перетерпеть кризисные явления. Тогда возможно страна вернет былое величие. Так они думают, а вы?
— Я никак не думаю.
— Неужели вам ничего не интересно? Ваша жизнь принадлежит только вам, но у вас есть семья, если вы помните.
Шубин подвинул непонятно откуда взявшееся цветное фото. На нем была группа незнакомых людей разных возрастов.
Второй хмыкнул, глядя как старик едва взглянул на фото.
— Мертвец, — процедил он сквозь зубы.
— Вы хотите счастья для них? — спросил Шубин серьезно, — хотите, чтобы они не жили так, как вы?
Молчание. Михаила Венедиктович зевнул.
— Что вы видите в этом окне? Неужели вас настолько сломали, что вы ничего не хотите для себя?
Старик снова начал засыпать. Песня, звучавшая в голове, дарила покой. Эти люди казались чем-то нереальным и незначимым.
Пальцы снова воспарили на поверхностью стола.
— До, соль, до … — пропел Шубин, — красиво. Жаль, что ваш шедевр так никто и не услышит.
К седому виску прижался холодный ствол пистолета.
Сонливость сковывала мысли. Ему очень хотелось уйти туда, где от него отстанут.
— Чего хотите вы? — спросил музыкант, не открывая глаз.
— Чтобы вы на первом запуске сыграл свою песню в обратном направлении. Так она лучше звучит, уж поверьте. Это также будет ваше творение.
— Я не смогу. Она всё время в голове.
— А вы попробуйте, Михаила Венедиктович, мы прямо сейчас и потренируемся. Времени до Москвы у нас с запасом.
